И тени земные, и свет вечный

- Перед лицом Создателя нашего, в присутствии их величеств Фридриха V и Алессио I, с согласия полномочных представителей всех государей Золотых земель я объявляю открытым заседание, посвященное вопросам престолонаследия Каданы, - мэтр Йенс Крестеллер, коронный юрист Гаунау, облаченный в просторную темную мантию, говорил на дриксенском – языке, ставшим самым распространенном на севере. Стоявшие за скамьями собравшихся переводчики в полголоса передавали его речь. – Напомню высокому собранию. На исходе месяца Весенних Ветров сего года королевскому двору и посольской палате в Олларии была представлена некая девушка в качестве ее высочества Алеанны, принцессы Каданы, младшей дочери покойного короля Хайнрика и его второй супруги Этери, сестры ныне царствующего казара Кагеты Казимира VII. В середине месяца Летних Ветров его величество Фридрих, кесарь Дриксен, король Гаунау и прочее, объявил означенную девушку самозванкой. Его величество Алессио, король Талига, покровитель Кэнналоа и Бергмарк, сюзерен Ургота и прочее, возразил, утверждая, что располагает документом, подтверждающим права найденной им девушки на престол Каданы. Тогда его величество Фридрих потребовал проведения публичного процесса, на котором будет установлена истина. Его величество Алессио с согласия государей Золотых земель принял это условие, и мы собрались здесь, чтобы, по воле Создателя, прийти к соглашению. Алессио не смог сдержать улыбки. Мэтр Йенс Крестеллер настолько ловко умолчал о существовании ультиматума, предъявленного кесарией Талигу, что казалось, будто открывающееся теперь собрание действительно проходило в исключительно мирной обстановке. Как будто войну, которая с неизбежностью должна была начаться, не остановило чудо и решимость Алеанны. Коронный юрист, выбранный в качестве председателя заседания, в которое входили только полномочные представители государей Золотых земель и два монарха собственной персоной, объявил о начале торжественной присяги собравшихся. Кладя руку на Эсператию и наблюдая краем глаза за тем, как по обе стороны от него то же делают другие руки, унизанные перстнями и высовывающиеся из кружевных манжетов, Алессио думал о том, сколь многое теперь зависит от воли этих людей и тех инструкций, которые были даны им перед отъездом. На чью поддержку может рассчитывать Талиг? Алат, Фельп и Кагета, традиционные союзники, слишком многое получившие от талигойцев за прошедший Круг, не должны отступиться и теперь. Поведение Бордона, Агарии и Гайифы было менее предсказуемым. Конечно, Герман Валмон многое сделал для того, чтобы они не явились в Липпе противниками короля Талига, но слишком рассчитывать на них не приходилось. Как и на Йерну, чудом уцелевшую во время последнего Излома в огне набегов морисских шадов и ориентировавшуюся в последние десятилетия на Бордон и возрождающуюся Гайифу. Флавионн, где уже два поколения правила младшая ветвь дриксенской династии, скажет то, что будет угодно Фридриху. Ардора и Улапп, вынужденные постоянно лавировать между окружавшим их со всех сторон Талигом и обладавшей непомерными аппетитами кесарией, были закрытой книгой. Еще загадочнее обстояли дела с тем, что осталось от Холты, и Нухутским султанатом. Сын Чемгыра, несколько лет назад под гром ритуальных барабанов ставший великим каном и испивший смешанного с человеческой кровью молока священной кобылицы, должен был ненавидеть талигойцев. Султан же, обязанный маршалу Алве существованием своего государства, напротив. Однако со всей очевидностью ничего нельзя было утверждать. Посланник холтийского кана во время полученной на днях аудиенции порывался облобызать сапоги Алессио и привез ему в дар роскошную шкуру снежного барса, неизвестными путями попавшую к сыну Чемгыра. Представитель же султана держался подчеркнуто отчужденно при контактах со всеми заинтересованными сторонами, прикрываясь незнанием языка. Люди Востока слишком сильно отличались от других, чтобы подобное поведение можно было понять однозначно. Степняки покорялись силе и уважали творивших насилие, но значило ли это забвение старых обид во имя родившегося преклонения перед Талигом? Тем временем Йенс Крестеллер вновь взошел на кафедру и поднял руку перед собой. Заполнявший залу гул стих, как стихает во время внезапного штиля неумолчный шум моря. - Теперь, когда все клятвы произнесены, - торжественно проговорил он, - пусть девушка, утверждающая, будто она есть настоящая принцесса Каданы, предстанет перед высоким заседанием. На дальнем конце выполненного в преувеличенно старинном стиле зала, заполненного неярким, как будто приглушенным светом, проходящим через высокие стрельчатые окна, распахнулись обе двери. Глаза дипломатов и высокородных зрителей, разместившихся на скамьях, установленных вдоль украшенных шпалерами стен, устремились туда, где, открытая всем взглядам и ничем не защищенная, замерла Алеанна. Она была очаровательно беззащитна в платье цвета Игристых слёз, сшитом специально для этого случая. Портным и даже лично Алессио пришлось потратить много времени, чтобы придумать, какого цвета будет это платье: нельзя было ни в коем случае допустить, чтобы в наряде явившейся доказывать свое происхождение принцессы можно было усмотреть намек на те или иные геральдические цвета. Серый – цвет эсператистского траура – тоже был неуместен. Волосы девушки были подняты в простую прическу, скрывавшую их настоящую длину. Бесконечно длинное мгновение помедлив на пороге зала, Алеанна сделала шаг вперед. И встретилась с кардиналом Дионисием, в нарушение всех предписаний этикета и указаний церемонеймейстера вышедшего вперед. Духовный глава Талига протянул к ней свои длинные руки, на пальцах которых поблескивали два пастырских перстня. - Дочь моя, - голос кардинала гулко разнесся по зале, - примите благословение. Я знаю, вы эсператистка, но и благословение оларианского священника дарует вашему чистому сердцу помощь Создателя. Изящно приклонив колени, от чего ее кремово-золотистые юбки на миг образовали роскошный веер на холодном мраморе камне отделанного полированным мрамором пола, Алеанна приняла благословение Дионисия. А он, обернувшись лицом к собранию представителей Золотых земель, поднял вверх вытянутые руки и возвестил: - Создатель защитит невинных и укрепит кротких! Да падет гнев Его на головы клеветников. Прежде, чем последний звук успел разбиться о каменный свод зала, Арсений Рафиано отступил к толпе придворных и опустился на свое место среди тех, которые были отведены для свиты короля Талига. Алессио, отбросив невольную мысль о том, что кардиналу следовало бы согласовать с ним эту неожиданную сцену, смотрел, как, пересекая звенящий от возбуждения зал, Алеанна поднимается к специально отведенной для нее кафедре. Замерев подле ее окованного железом темного тела, она опустила тонкую руку на Эсператию, и ее чистый голос впервые прорезал сгустившийся воздух залы собрания: - Перед лицом Создателя клянусь быть искренней в ответах на вопросы высокого собрания! Она была прекрасна. В этом нежном платье, с собранными золотистыми волосами, она казалась дрожащим, эфемерным лучом света, неожиданно спустившимся в эту грубую, темную залу. Казалось, она светится изнутри, и Алессио с болью подумал о том, как много вокруг собралось людей, которые стремятся растоптать это свечение. - Жиром, - неизменный камергер наклонился к королю, напрягая слух, чтобы услышать его шепот, - все ли готово? Все ли готово на случай… если они не признают ее? - Да, ваше величество, - тоже шепотом ответил Жиром. – Отряды установлены во всех указанных вами местах. Инструкции отправлены. Граф Конрад еще ранее писал, что рад оказать такую услугу вашему величеству и «показать язык» варитам. Ее высочество не пострадает. А когда она окажется в Бергмарк, то будет в полной безопасности. Алессио благодарно кивнул и повернул голову. Занавес был поднят, мосты сожжены, и замершая у кафедры Алеанна была готова отвечать на вопросы собравшихся. Первый из них, безусловно, заготовленный заранее, уже срывался с губ распорядителя процесса, мэтра Йенса Крестеллера, который ради этого перешел на каданский: - Миледи! Безусловно, для вас не является неожиданностью то, что мы желаем услышать вашу историю. Каким образом вы спаслись, где жили в течение столь долгого времени и почему лишь недавно заявили о своих правах. - Я, беусловно, ожидала этого вопроса, - звонко, на безупречном каданском ответила Алеанна, - и поэтому спешу удовлетворить любопытство высокого собрания. К сожалению, я помню не слишком много из того периода своей жизни, который прошел при жизни моих ныне покойных родителей. Мне не было и шести лет, когда воины кана Чемгыра перешли границу с Каданой. Я росла в замке Нассенфельс, любимой резиденции моего отца, короля Хайнрика, за пределами Хёгреде. Моя мать, королева Этери, которая не отличалась крепким здоровьем и долгое время не могла оправиться от родов, действительно много времени проводила со мной. Поэтому ее я помню гораздо лучше отца и братьев, принцев Адольфа и Густава. Когда началась война с Чемгыром и стала понятна вся серьезность угрозы, мой отец, король Хайнрик, хотел отправить в Талиг свою жену и меня. Однако моя мать, королева Этери, отказалась оставить мужа, поэтому к талигойской границе в сопровождении наибольшего эскорта, который было возможно выделить в то время надвигавшейся катастрофы, отправилась только я. Я хорошо помню этот день расставания, в который меня в первый раз в жизни и навсегда разлучили с матерью. Алеанна перевела дыхание. Алессио, внутренне сжавшись, видел, как она пытается унять дрожь, стискивая пальцы руки на гладкой верхней поверхности кафедры. - На Изонийском плоскогорье на нас напали, - в полной тишине продолжала девушка. – Однако одному из офицеров удалось сбежать, взяв меня в седло своего коня. Он оказался способен спасти не только свою и мою жизнь, но и сумки с деньгами, на которые планировалось устроить нас в Олларии, при дворе короля Карла VI. Этот офицер отпорол от своей одежды гербы и другие знаки отличия, превращаясь в простого путника, чтобы нам было удобнее скрыться. Через день мы обнаружили, что путь в Талиг отрезан: Изонис, к которой мы выбрались, разлилась настолько, что невозможно было даже помыслить о переправе. Тогда мой провожатый повернул на запад, планируя добраться до Гаунау. Я плохо помню эту дорогу и могу только сказать, что она закончилась в Хогеннау на исходе Летних Молний, то есть через несколько недель после того, как мне исполнилось шесть лет. Офицер оставил там меня и все имевшиеся средства, не открыв моего инкогнито настоятельнице, госпоже Матильде, но пообещав, что скоро за мной вернутся. Этого не произошло. Я провела почти всю свою жизнь в Хогеннау, где получила то образование, которое дается пребывающим там девочкам. Все это время я хранила документ, вывезенный вместе со мной из Нассенфельса – дарственную на мое имя, подписанную лично королем Хайнриком. Скреплявшая ее большая королевская печать потерялась во время нашего поспешного бегства с Изонийского плоскогорья. После смерти аббатисы Матильды я оказалась без пристанища, без прошлого, без поддержки и надежды на то, что кто-то поверит тому, что я могу рассказать. Все это я обрела при дворе его величества короля Талига, равно как и сознание долга перед королевством своего отца, - закончила Алеанна. - Есть ли у вас возможность подтвердить свои слова? – быстро, по-деловому и не давая слушателям оправиться от впечатления, которое на них произвела речь девушки, спросил Крестеллер. - Есть, господин распорядитель, - ответил за Алеанну Алессио. По его знаку Арман Дорак, пронеся через залу поднос с собранными им доказательствами, разложил их на столе, объединявшем представителей Золотых земель. – Здесь лежит та дарственная грамота, о которой только что сказала ее высочество, выписка из документов Хогеннау о поступлении туда девочки по имени Алеанна, а также расписка от имени аббатисы Матильды о получении средств на ее обучение. - Высокое собрание благодарит ваше величество за предоставление этих документов, - церемонно ответил Йенс Крестеллер. – Теперь я обращаюсь к государям и послам Золотых земель. Есть ли другие вопросы к девушке, стоящей перед вами? - Есть, - Алессио ожидал вопроса со стороны Фридриха, но король-кесарь безмолвствовал, предоставив говорить Штефану фок Оберзее, занимавшему в собрании отдельное кресло Гаунау. Это не могло не настораживать: вероятно, у главного противника был в запасе некий роковй ход, который будет озвучен позднее, и, безусловно, Фридрих не откажет себе в удовольствии сделать это лично. Граф Штефан фок Оберзее, высокий, снежно-белый старик, не решился говорить сидя в присутствии стоящей дамы. По-военному вытянув свое начинающее грузнеть тело, он устремил на девушку свои почти бесцветные, широко расставленные глаза. Он тоже заговорил на каданском, то ли желая блеснуть знанием этого языка, то ли не собираясь проверять, владеет ли его собеседница гаунау. - Скажите, миледи, как звали вашу кормилицу? - Гретхен, господин граф. - Какого цвета были башни замка Нассенфельс до того, как он был разрушен холтийцами? - Они были серыми с черепичными крышами, выложенными оранжевато-коричневой черепицей, и красными бордюрами. - Были ли у замка Нассенфельс парк? – граф фок Оберзее напоминал строгого ментора, задающего внешне бессмысленные вопросы, требующие, однако, единственно верного ответа. - Нет, господин граф, - Алеанна с честью выдерживала урок. – Только небольшой сад у восточной стены. - Какие еще родственники были у вас, кроме уже названных венценосных родителей и погибших братьев? - У моего отца были две дочери от первого брака. Одна из них, Амалия Ульрика, вышла замуж за короля-кесаря Дриксен и Гаунау, вторая, Хельга Гертруда, стала аббатисой в монастыре святой Ирмы и погибла во время нашествия холтийцев. Брат моей матери, казар Казимир VII, и сейчас цартсвует в Кагете. Так же, как он, живы и здравствуют два его брата, князья Алес и Эмерик. - Тогда последний вопрос. Почему вы не отправились к одному из них, из своих родных? Особенно если учесть ваше бесспорное внешнее сходство с покойной королевой Этери, которое обеспечило бы вам доверие с их стороны. Алеанна невесело улыбнулась. - Господин граф, я была одинокой девушкой, которую было некому защитить в пути. В таких условиях путь в Кагету был безумием, равно как и в Эйнрехт, который от Хогеннау отделяют горы. - Благодарю вас, миледи, - Штефан фок Оберзее галантно поклонился. – Господин распорядитель! История этой девушки правдива в тех деталях, которые я сумел проверить. - Высокое собрание благодарит вас, граф фок Оберзее, - мэтр Йенс Крестеллер значительно склонил голову. – Есть ли другие вопросы к этой девушке? - Есть, господин распорядитель, - Алессио невольно вздрогнул, услышав вальяжный голос Фридриха. Кесарь Дриксен и король Гаунау не посчитал нужным вставать по примеру своего подданного. Поправив холеной рукой кудри каштанового парика, он устремил взгляд своих серых, чуть навыкате, глаз, измаранных карими пятнами, в сторону светлой фигурки у кафедры. – Мы полагаем, нет необходимости спрашивать у этой девушки, какие были семейные торжества, на которые допускали маленьких детей в семье нашего покойного тестя, каковы были фамильные обычаи, каким святым молилась королевская фамилия Каданы и как проходило представление ко двору маленькой принцессы. Мы думаем, эта девушка с легкостью справится с ответом на подобные вопросы. Тем более, сведения эти не представляют тайны, известной только Создателю, - эти слова Фридрих сопроводил быстрым взглядом в сторону короля Талига. Алессио не опустил глаз. – Однако мы спросим другое. Что делала эта девушка в те неполные два года, которые прошли между смертью аббатисы Матильды в одиннадцатый день Летних Молний позапрошлого года и последней неделей месяца Весенних Ветров, в который она была представлена ко двору в Олларии? Пальцы Алессио вцепились в складки его парадного черно-белого камзола так, что можно было опасаться за сохранность серебряного шитья. В последующие несколько мгновений события стремительно свернули, принимая оборот, худший из возможных. - Эта девушка молчит? – равнодушно, чуть наклонив голову к левому плечу, продолжил Фридрих. Блестящая тонкая пилочка, появившаяся в его руках, засновала вдоль ногтей кесаря. – Тогда, пожалуй, мы сами расскажем высокому собранию об этом. Мы в состоянии представить послам государей Золотых земель и брату нашему королю Талига непосредственного свидетеля, который расскажет все лучше нас. По ленивому мановению руки властителя Севера на пространство между столом собрания, кафедрой Алеанны и местом мэтра Крестеллера вступил человек в роскошном камзоле цвета недавно распустившихся незабудок. Этот наряд нелепо контрастировал с его красным лицом, слипшимися от пота редкими волосами и короткими, постоянно шевелящимися пальцами. - Господин распорядитель, приведите этого человека к присяге, - Алессио с неудовольствием пошевелился: кесарь превращал действо в свой личный судебный процесс. - Клянусь Создателем, - выдохнул человек в богатом камзоле, поднимаясь к отдельной кафедре свидетелей и кладя короткие, поросшие волосами пальцы на обложку Эсператии, - что буду говорить правду и только правду. - Что вы имеете сказать высокому собранию? – Йенс Крестеллер решил вернуть инициативу в свои руки. И замерший у кафедры смешной и пугающий человек в несуразном костюме произнес страшные слова, от которых, казалось, должно было рухнуть все здание, похоронив под обломками всех участников трибунала. - Меня зовут Жильсон Морнэ. Но ничего не случилось. Крепкий свод равнодушно взирал на играющих в правосудие людей. Алессио метнул обеспокоенный взгляд на Алеанну. Смертельно бледная, она, казалось, перестала видеть кого-либо, кроме стоявшего напротив нее человека в камзоле цвета незабудок, который не так давно имел над ней абсолютную власть. - Я хозяин труппы девушек-артисток, путешествующей по Золотым землям, - продолжил Жильсон Морнэ, кося взглядом в сторону кесаря Фридриха. – В последний день Летних Молний два года назад эта девушка по обоюдному соглашению вступила в мою труппу на правах артистки. Она неплохо поет и танцует, поэтому смогла приносить труппе соответствующий доход, выступая перед мелкопоместной знатью. У меня она и находилась до тех пор, пока в начале месяца Весенних Скал сего года она не сбежала вместе с графом Арманом Дораком. В наступившей тишине было слышно, как кесарь Дриксен и король Гаунау полирует ногти тонкой блестяей пилочкой. - Вы лжете, - неожиданно глухой голос Алеанны прозвучал до того, как потрясенный мэтр Крестеллер оправился настолько, чтобы дать кому-либо слово. – Вы поклялись на Эсператии и лжете перед лицом Создателя. Ваше величество король Талига, ваше величество кесарь Дриксен, уважаемые господа послы и господин распорядитель, - голос Алеанны затаенно дрожал, но она все еще сохраняла спокойствие. Такая выдержка не могла не восхищать, - этот человек – работорговец. Он купил меня за три тысячи таллов у аббатисы Августы и держал под стражей, чтобы я не сбежала. И заставлял выходить к тем, кого он здесь называет публикой. А когда я отказывалась, бил так, чтобы на коже не осталось следов. В этот момент, прерывая любые излияния и отвлекая все внимание на себя, одна из придворных дам королевы Амалии, не сводившей с супруга обеспокоенных глаз, упала в обморок на холодные мраморные плиты пола. Ее выпавшая из волос диадема с громким металличесим звяканьем выкатилась на середину залы. Несколько кавалеров бросилось на помощь, возникла суета, кто-то просил нюхательной соли, кто-то предлагал вынести пострадавшую на воздух. Мужчины соревновались в галантности, и Йенсу Крестеллеру пришлось разрывать возникшую сумятицу поступиванием по дереву кафедры. - Продолжайте, господин Морнэ, - спокойно сказал Фридрих. - Господин распорядитель, я протестую, - Алессио быстро поднялся на ноги, кляня себя за то, что в который раз забыл о приличествующем королю «мы». – Это не имеет отношения к делу. Нас должно интересовать в первую очередь доказательство происхождения, а не связи в уже взрослом возрасте. - Позвольте, брат наш, - кесарь повернул голову, похожий на огромного филина, нацелевшегося на добычу. – Это имеет непосредственное отношение к делу. Как могла настоящая принцесса крови два года кривляться на потеху мелким дворянчикам? А может быть, имело место и что-то другое, кроме кривляния? Мы все знаем, какого рода услуги оказывают отдельным зрителям танцовщицы и певицы… Алессио сделал отчаянное движение вперед, пытаясь поймать убегающую мысль, которую требовалось озвучить. На восковом лице Алеанны проступили неровные алые пятна. - Подвиги Жильсона Морнэ, - внезапно раздавшийся среди всеобщего волнения голос неожиданно перекрыл все шумы и заставил слушать только себя. Он был неестественно спокойным в этом зале, в котором градус напряжения приближался к критическому, - действительно не имеют никакого отношения к делу. Господин распорядитель, я прошу предоставить мне слово. Я имею сказать нечто действительно важное. Позвякивая шпорами и ударяя окованными железом каблуками кавалерийских сапог о полированную поверхность выложенного мрамором пола, к кафедре свидетелей подошел тот, кого Алессио, безусловно, не ожидал увидеть. Это был Теофил фок Баэнхольц, один из предводителей каданских партизан, пришедших вместе с Алеанной в ставку фок Варзова полтора месяца назад. С тех пор этот несколько угрюмый служака с лицом, припорошенным свинцовой пылью, неотступно сопровождал королевский поезд в качестве представителя войска повстанцев, обязанного проследить за ходом процесса, от которого зависела судьба перемирия. Баэнхольц положил руку на Эсператию. Его роскошные пшеничные усы азартно топорщились: только что крепенький полковник каданской королевской армии и вожак партизанского отряда оттер от места за кафедрой растерявшегося Жильсона Морнэ. Лихой вид бывшего партизана подчеркивал глубокий шрам, наискось раздеявший правую щеку. - Я буду говорить только правду от первого до последнего слова. Клянусь Создателем и именем моего покойного короля. В зале повисло гробовое молчание. Кесарь Фридрих, уронив пилочку на гладкую поверхность стола собрания, с неудовольствием взирал на него своими совиными глазами. Рядом с ним граф Штефан фок Оберзее заметно менялся в лице: крайнее изумление сменилось на нем отчаянным недоверием и перешло в итоге в нескрываемую радость, которую сложно было ожидать от такого маститого вельможи. Алессио украдкой взглянул на Алеанну. Ее щеки уже вернули себе нормальный цвет и даже более того, теперь они очаровательно алели. Но пальцы все так же судрожно сжимали края кафедры. - Меня зовут Теофил фок Баэнхольц, - говоривший тряхнул своими седеющими волосами цвета майского меда. – Двенадцать лет назад я был капитаном стражи уже упомянутого замка Нассенфельс. Я вошел в тот отряд, которым командовал Георг фок Хеймниц, капитан гвардии принца Густава, которому было поручено вывезти в Талиг принцессу Алеанну. Если бы с ним что-то случилось, отряд должен был повести я. Как вы уже сегодня слышали, случилось. И не только с Георгом, но и со всем отрядом. В моих седельных сумках было то золото, которым нас снабдил его величество, поэтому оставалось только вывезти принцессу. Именно я привез ее в Хогеннау. Именно я передал аббатисе Матильде и оставил деньги на ее воспитание. Полагаю, я именно тот свидетель, который может подтвердить рассказ ее высочества. Баэнхольц сопроводил эти слова галантным поклоном в сторону кафедры, у которой замерла потрясенная Алеанна. - Полагаю, ее высочество не вполне узнает меня сейчас, чему в том числе виной мой шрам и седина, которых тогда не было. Если высокое собрание хочет узнать, почему я молчал до этого, то могу сказать лишь следующее. Из Хогеннау я поскакал в армию нового короля Адольфа и присоединился к сражениям, где мы познакомились с графом Штефаном фок Оберзее, которого я вижу здесь перед собой. Тогда он был младшим послом Гаунау в Кадане при особе некоронованного Адольфа III. Пока шла война, не было смысла раскрывать убежище принцессы. Потом судьба забросила меня в Норуэг, во время его захвата Чемгыром я был серьезно ранен и в таком состоянии оказался на корабле, следовавшем в Гаунау. Однако время было штормовое, и ветра погнали нас на восток. Прежде, чем безопасно высадиться, нам пришлось обогнуть Золотые земли и дойти до Гайифы. Там, измученный долгим морским переходом и ранами, я долгое время не мог заработать денег, чтобы вернуться обратно. Тем временем закончилась война, появились первые самозванки. Я не хотел для ее высочества судьбы игрушки в руках сильного короля, поэтому скрывал ее положение. Потом уже стал дожидаться ее шестнадцатилетия и завершения обучения в Хогеннау. Но здесь судьба оказалась хитрее меня. Я приехал туда в первых числах Осенних Скал, всего через несколько дней после того, как этот человек, - Теофил бесцеремонно ткнул пальцем в сторону Жильсона Морнэ, - увез ее оттуда. Вот и вся история, ваши величества и господа послы. Наступившая было тишина взорвалась возбужденным гулом голосов. Все заговорили разом, и невозможно было выхватить в открывшемся хаосе ни одной завершенной мысли. В серо-синих глазах по-прежнему неподвижной Алеанны стояли слезы, но Алессио не видел их, а только угадывал. - Ваше величество! Члены высокого собрания! – голос мэтра Крестеллера с легкостью перекрыл воцарившийся шум. – Будут ли еще вопросы? Или свидетели? Есть ли еще доказательства, которые кому-либо угодно представить на всеобщий суд? Йенс Крестеллер вопрошал, переводя взгляд с одного лица на другое, но никто не отвечал ему. Все было уже сказано, и даже кесарю Дриксен было нечего добавить. Свершилось невозможное: стоявшая перед ними девушка не была самозванкой, как все предыдущие, как то ожидалось большинством из собравшихся в этой украшенной шпалерами зале. - Тогда, - мэтр Йенс Крестеллер значительно повысил голос, - я прошу высокое собрание перейти к обсуждению, по завершении которого да выразится воля Создателя в голосовании. - Господин распорядитель, - с восточного края стола подал голос черноволосый красавец-кагет, представлявший в Липпе интересы казара Казимира, дяди нашедшейся принцессы Алеанны, - мне кажется, исход нашего собрания очевиден. Обсуждать нечего. Перед нами действительно ее высочество Алеанна Мария Луиза Доротея Милена, дитя покойного короля-конунга Хайнрика и убитой сестры моего короля, наследная принцесса и единственная законная королева Каданы. И вопреки угрюмо-недоверчивому выражению лица кесаря Фридриха остальные дипломаты поддержали эти слова громом аплодисментов, как будто они были в придворном театре, где только что завершилось увлекательное представление.