So Fresh

      — И надолго? — поинтересовался Ёнджун, глядя на Бомгю.       В отросших чёрных волосах за ухом виднелась спичка, на полу была еще уйма таких же, разложенных по кучкам, а где-то справа валялся одинокий напильник. Бомгю сидел, скрестив ноги, на потертом линолеуме, окруженный спичечными коробками. Он повторял одно и тоже действие: раскатывал порох какой-то стеклянной бутылкой, лезвием ножа смешивал его, а затем наполнял получившимся пустой коробок. Один за одним. Рядом лежал знакомый револьвер и были разбросаны многочисленные пули, словно цветной бисер. Ёнджун практически сразу догадался, что делается обрез. Ему уже приходилось наблюдать похожий в их первую встречу. Но его больше интересовал сам Бомгю. Сосредоточенный и серьёзный, он от чего-то выглядел так притягательно, что старший едва смог оторвать взгляд от его спокойного лица и перевести его на самый обычный порох, который аккуратные руки засыпали в самый обычный пустой коробок от спичек.       — Максимум четыре дня, — протянул Бомгю, немного отвлекаясь, чтобы взглянуть на Ёнджуна, и улыбнуться. — Но Тэхён сказал, что хватит и пары. Завтра уже будут готовы паспорта.       — Почему Япония?       — А почему нет? — он все еще по-доброму улыбался, но Ёнджун быстро догадался, что своим ответом он хотел остановить не успевший начаться допрос. — Ты будешь скучать? Я привезу тебе что-нибудь, — Старший усмехнулся, продолжая наблюдать за действиями Бомгю. — Прикури, будь другом, — и Ёнджун потянулся за пачкой сигарет в кармане Гю. Недолго порывшись в них, он достал сигарету, зажал между своих губ, затянулся и передал младшему.       Бомгю привел его в маленькую квартиркуодной из скучающих многоэтажек. Кому она принадлежала он, конечно же, не знал. Они сидели здесь уже больше часа, а может и двух. В компании Бомгю время становилось мимолетным и едва ощутимым. Возможно, что-то и вовсе останавливало свои часы.       Складывалось неприятное щекочещее ощущение, что квартира пустует. Мебелью она не располагала, — лишь тонкий матрас, хлипкий шкаф и маленькая кухня, на которой обнаружилось рекордное количество предметов быта. Хотя, даже так, нашлись здесь только самые необходимые для жизни вещи и техника. Наступал вечер. Потолок затягивало тьмой. Всё вокруг, оставленное и нежилое, почти мертвое, будто ждало наступления ночи, чтобы ожить.        — Я заебался, — на выдохе выдал Бомгю. — Шея затекла уже, — он начал разминать ее и слегка поморщился. После чего поднялся и, оставив все на полу, завалился на тонкий матрас со всего парой подушек. От близости к холодному полу неприятно покалывало спину, но Бомгю едва ли обратил на это внимание, ведь в компании Ёнджуна тоска по человеческому теплу становилась не так ощутима.       Последний не замечал выжидающего пристального взгляда в свою сторону, пока Бомгю не похлопал по матрасу возле себя. Ёнджун принял приглашение и устроился рядом, затягиваясь предложенной младшим сигаретой. Тот больше ничего не говорил, просто смотрел в потолок и слабо улыбался, и Ёнджун сам повернул голову, чтобы взглянуть на его лицо, чуть стукнувшись лбом об висок. Положение вышло более тесным, чем он рассчитывал, но желания отстраниться или увеличить дистанцию не было. Наоборот. Хотелось даже быть ближе.       — Спать хочу, — лишь тихо уронил Бомг и прикрыл глаза. — Будь добр, не трогай ничего на полу, я уберу потом.       — Как скажешь, — также тихо ответил Ёнджун, будто тот уже спал и он боялся помешать его сну.       — И не уходи никуда, — попросил Бомгю. Совсем по-детски. — В смысле из этой квартиры, лучше разбуди, но не оставляй одного.        — Ты проснешься и я буду лежать здесь, — заверил старший. Никто не решился спрашивать вслух, как так вышло, что теперь они делят одну постель на двоих. Ёнджуна тянуло к Бомгю. К нему хотелось приклеиться.       — Из-за смерти Минхо я стал бояться оставаться один, — поспешил объясниться парень, продолжая: — Когда он умирал, тоже ведь был один. Совсем. Это так странно. Все детство я оставался в квартире, больше этой раз в десять и один, а сейчас мне страшно.       — Бомгю, — он услышал шепот где-то над ухом. — Я никуда не уйду, — Ёнджун осторожно гладил его по голове, заправлял торчащую прядь волос тому за ухо. Бомгю улыбнулся уголками губ и тихо произнес:       — Спасибо, хён.       Он достаточно быстро уснул, прошла всего пара минут. Ёнджун ещё какое-то время продолжал слабо водить рукой по отросшим волосам Бомгю, невидяще смотря куда-то в стену. Когда в сон начало клонить и его самого, он снова опустил взгляд на лицо спящего парня. Опасно близко. Так можно и влюбиться. Он разрешил себе посмотреть еще немного, после чего нехотя закрыл глаза и отвернулся, ощущая странную неловкость внутри.Неужели это восстало из мёртвых чувство смущения? И зачем оно ожило? Сверлить взглядом темный, почти черный в ночи потолок, на котором всё равно ничего не разглядеть, чтобы попытаться отвлечься, всё еще оставалось возможным. Но это было до ужаса скучно.       Бомгю проспал недолго. По ощущениям каких-то пару часов. Он сонно открыл глаза и понял, что находится один. Положив ладонь на матрас рядом, ощутил, что та еще теплая, значит, Ёнджун не ушел. После взглянул на оставленный собою беспорядок, который нисколько не изменился. В поле зрения снова показался старший. Он сразу зашел в комнату, словно почувствовал. В руках парень держал пачку лапши быстрого приготовления.       — Голоден?       Он заварил рамен для двоих и поставил его перед Бомгю, который выглядел сонно и совсем по-домашнему: взъерошенные волосы, слипавшиеся глаза и немного неуклюжие, слабые после сна руки. Ёнджун вновь засмотрелся, но, как только понял это, резко отвел взгляд. Слабое тепло на щеках выдавало, что к ним предательски прилила кровь. Ассоциация проскочила и перед глазами снова промелькнули знакомые картины с участием Бомгю, окрашенные в красный. Послышался даже звук пуль, ударяющихся о пол и после рассыпающихся бисером на нем, хотя все части недоделанного обреза, включая те самые разбросанные пули, неподвижно лежали возле Ёнджуна, не издавая ни единого звука и только изредка неприятно холодя кожу при случайном касании.       — Кстати, чья эта квартира? — все же решил спросить Ёнджун, пытаясь оборвать поток мыслей, что сейчас роился у него в голове.       — Субина, — просто ответил Гю, взяв палочки для еды, перемешивая ими лапшу. — Знаю, тут пусто. Он, типа, практично использует её. Только для сна, душа там. Тут я чаще бываю чем он, — усмехнувшись, он принялся есть. — Сколько сейчас времени? Я как будто бы проспал несколько лет.       — Три ночи, — взглянув на часы ответил Ёнджун.       — Понятно. Тебя дома никто не ждет или ты один живешь?       — Не ждут. Можно сказать, использую жильё практично.       — Вы похожи. Не только этим. Ты и Субин, — продолжил Бомгю. Честно сказать, его слова не были чем-то приятным. Ёнджун не хотел быть похожим ни на одного из них, но понимал, что противоречит сам себе, продолжая свое общение с Бомгю. Он напрягся:       — Чем?       — Не знаю, но что-то есть, — ответил Бомгю, а после улыбнулся, видимо, предвкушая то, что собирался произнести в слух. — Оба старые, — он как-то сдавленно усмехнулся и хитро взглянул на старшего. Тот готов поклясться, что он что-то задумал. И Бомгю задумал: он быстро ущипнул Ёнджуна за шею. Реакция не заставила себя ждать и младший получил щелбан в лоб. В отместку. Бомгю смеялся и ворчал. Он пытался сдержать смех с лапшой во рту, а Ёнджун ворчал, потому что не мог сейчас злиться.       — Сам же начал! — возмутился Ёнджун, глядя на то, как младший чуть не поперхнулся. — Так, значит, уже завтра… сегодня. Прощаемся, — через время уточнил он, снова приковывая взгляд к очаровательной растрепанности парня напротив. — Во сколько вылет?       — Утром. В восемь вроде.       Обоих отвлек звук ключей в замочной скважине. Через пару секунд шуршаний и скрипа двери на пороге появился Субин, совсем не удивленный увиденным, с пакетом из минимаркета в руках.       — И тебе привет, — здоровался Бомгю.       — Пиво будете? — без лишних разглагольствований предложил Субин, разулся, и, не дожидаясь ответа, поставил пакет на пол. Гю вынул холодную банку, протянул сначала старшему, затем себе.       — Тэхён выгнал тебя? — пошутил он, услышав тихую усмешку откуда-то с кухни.       — Неа. Сказал проверить, где ты. Он тебя потерял.       — Точно он?       — Ну, я-то знаю, где искать, — продолжал говорить с кухни Субин. — Поговорить хотел о чем-то.       — О ком-то, — поправил Бомгю, после чего улыбнулся и сделал глоток пива. Ёнджун поступил также. Субин, вернувшись с кухни, взглянул на беспорядок и присел на пол, туда, где ранее сидел младший, решив доделать его работу. — Только не…       — Знаю-знаю, я же учил тебя этому, — чуть улыбнулся Субин, увидев, как парень сначала открыл, а после протянул банку пива и ему тоже.       Совсем скоро Ёнджун понял, что ни поспать, ни попасть домой он сегодня не сможет, да и, если честно, не очень-то и хотелось. Находится в компании убийц Субина и Бомгю было куда приятнее и легче, чем с бесконечно пьяной матерью, которая еще и бредить начнет от алкоголя, тревожа его своими криками. Он понемногу привыкал к происходящему и адаптировался к новой реальности. Те, кого он несколько недель назад до дрожи боялся, сейчас казались совершенно… другими? Вроде бы и немыслимо, но удивляться Ёнджун тоже уже устал. Такими темпами следующей остановкой точно станет психбольница какого-нибудь старого неврологического центра.       Остаток ночи прошел под пьяные разговоры и смех с таких же пьяных глупых шуток, плечом к плечу у стены все на том же старом тонком матрасе. Субин, казавшийся Ёнджуну до этого самым холодным и отстраненным из всех, теперь казался согревающим и веселым, обычным хорошим парнем, с которым они давно знакомы. Даже если это всё только пиво. Будто он сидел не в компании маргиналов на полузаброшенной хате почти аварийного дома, а собрался со своими товарищами из университета после учебного дня. Наверное. Ёнджун почему-то думал об этом, хотя ни он сам, ни кто-либо из присутствующих даже студентом никогда не был. Бомгю, формально учившийся где-то, никак не был связан с беззаботной молодежной жизнью студентов, которую он себе представлял. Но даже так, в Субине теперь Ёнджун видел не совсем непредсказуемого убийцу психопата. Он видел заботливого и мягкого, хотя и сломанного парня, который искренне пытается защитить своих товарищей, на которых смотрит если не как на своих детей, то как на самых настоящих братьев. Две разные картинки снова не хотели складываться воедино.       За окном становилось все светлее. Часы разлуки приближались и этого от чего-то всё сильнее не хотелось. Не хотелось возвращаться к рутине, где не было этих парней. Даже если и не надолго, но почему-то не хотелось. Ёнджун перестал пытаться понять свои чувства. Они окончательно взяли над ним свое властвование, выдвигая новые правила, которым он перестал противился. Лишь соглашался, решив пустить всё на самотек.       — Поспите лучше, я разбужу, — предложил и в то же время настоял Субин. Ёнджун улыбнулся, позволяя тому укутать их с Бомгю в одеяло, словно двух гусениц, без возможности выбраться. Ведь они должны были расцвести. — Спите, дураки. Бомгю-я, не пинайся! — он снова пьяно засмеялся.        Пахло алкоголем, который приятно окутывал и опьяняюще расслаблял. Ёнджун чувствовал на своей щеке волосы Гю и его попытки, пусть и несерьезные, сопротивляться. Тот старался как можно энергичнее вертеть головой в стороны, но сонные глаза выдавали его под чистую. Что-то ворчал и хрипел, срываясь на смех. Юркие ёнджуновы руки, что находились под одеялом, достали до ребер младшего, безжалостно пощекотав. Старший окончательно расслабился и решил отдаться моменту. Не ожидавший такой коварной подставы Бомгю растерялся, глядя то на одного хёна, то на другого, не зная которого из них просить о помощи, ведь они молча объединились против него.        В конечном счете, все смешались в кучу, заливаясь нескончаемым смехом. Ёнджун смотрел на них и не понимал, как жил до этого без них. Субин лежал головой на животе старшего, Бомгю повернулся набок, уткнувшись Ёнджуну куда-то в плечо. Они облепили его со всех сторон, переплетаясь с корнями. На какое-то время они так и уснули, чуть было не проспав, но ранний звонок Тэхёна, который к счастью, слишком хорошо их знал, разбудил всех.       Бомгю выглядел самым бодрым, уверенно шагая вниз по лестнице впереди, пока Субин сонно потирал глаза, а Ёнджун молча плелся за всеми. Субин сел в машину, за рулем которой находился Тэхён. Старший отказался от предложения довезти его до дома, так как остальные уже опаздывали. Бомгю остановился возле машины и повернулся к нему, привычно улыбаясь уголками губ. И Ёнджун не хотел прощаться с этой улыбкой, боясь забыть её вовсе, а хуже, никогда больше не увидеть. Он чувствовал странное биение своего сердца и вновь боялся оторвать глаза от младшего. Скользил взглядом по всему лицу Бомгю, желая навсегда запечатлеть того в своей памяти или, скорее, запечатать его в ней.       — Ну, пока! — тот радостно помахал ладонью и начал уходить к машине. Ёнджун сделал тоже самое в ответ и попытался натянуть на свое лицо улыбку. Вышло как-то не очень.       И только потом Ёнджун осознал, почему лоб так жгло. Бомгю оставил поцелуй на нем. Очень лёгкий и поначалу едва ощутимый, но обжигающий.       А потом прошло четыре дня. Те самые, которые обещал Бомгю и про которые Тэхён сказал, что всего пару. Но Бомгю не появился указанного времени ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю.       Он растворился, как детство, и Ёнджун боялся, что также навсегда.              В очередной день, когда Бомгю так же не удосужился объявиться, Ёнджун заглянул в свой старый фотоаппарат, который завалялся в рюкзаке. Сначала он не понял, откуда столько фотографий, пока не вспомнил, что Бомгю в тихую стащил его. Он медленно листал снимки, каждый из которых видел в первый раз. На большинстве из них был изображен сам Ёнджун. Ёнджун в профиль, Ёнджун, который улыбался без причины, Ёнджун, который смешно и случайно хмурился, Ёнджун, в глазах которого поселились красные блики. Еще там были лес и костры. Знакомые и незнакомые одновременно. Фотографии Субина, обнимающего Кая со спины, Тэхёна, греющего ладони у яркого пламени, и Бомгю. Бомгю, который мило кривлялся и улыбался. Его было меньше всех. Ёнджун опять завороженно смотрел на эту улыбку. Ту самую, которую он так боялся забыть и больше никогда не увидеть. Теперь он был готов захлебнуться в собственной крови.       Фотоаппарат был снова заброшен в рюкзак, а дни сменялись один другим и превращались в еще одну мучительно длинную неделю. Ёнджун боялся перестать ждать и продолжал думать. Он абсолютно не понимал, что с ним происходит и почему он вдруг оказался брошенным. По крайней мере, так он себя ощущал. Парень листал снимки, оставленные Бомгю, и каждый раз сердце отзывалось болью от тоски. А еще он злился. По-настоящему и впервые за очень долгое время. Впервые на Бомгю. Он закрывал глаза и мечтал вновь быть ближе, чем положено. То, как это раз за разом делал Бомгю. Он закрывал глаза и мечтал вновь оказаться мирно спящим в квартире Субина с Бомгю. День за днем он осознавал одну простую мысль — он хочет быть с Бомгю. Быть с Субином, Тэхёном и Каем.       

***

Сердце получает нож

      Крупные хлопья снега оседали толстым слоем на всех деревьях, машинах и других поверхностях, которые было видно в запотевшем окне у кровати. Бомгю не первый день лежал с температурой и кашлял, окруженный цветочными платками, лекарствами, которые нужно было обязательно не забыть выпить, подушками и тёплым пледом, на котором уснула мама. Руки слега обжигала кружка с какао, в котором растворялись плавающие на поверхности зефирки, а ноги грели пушистые носки на размера два больше. Он смотрел очередной не особо интересный мультик. Вернее, Бомгю время от времени просто переводил взгляд с окна в сторону телевизора и смотрел в выпуклый экран, который магнитился к подушечкам пальцев, не сильно вникая в происходящее там. Домашняя скука съедала его все время, когда мать спала и с ней было не поговорить, но несмотря на это он не спешил выздоравливать, потому что мог хоть как-то провести с ней время. Из коридора неожиданно зазвонил телефон и мальчик быстро поднялся взял трубку, чтобы звонок не разбудил спящую женщину.       Звонил Тэхён.       Тот долго рассказывал ему обо всем, что происходило в школе, а еще о каком-то Кае, который перевелся пару дней назад. Бомгю на всякий случай записал имя нового ученика в маминой записной книжке, рядом с другими ему неизвестными именами. Он, кажется, почти открыл рот, чтобы снова задать Тэхёну свой неизменный вопрос, но тот его опередил:       — Я заглянул в журнал учительницы Ким. Имя Субина все еще числится в классе, — послышалось на другом конце.       — Правда? Огромное спасибо, Тэхён! — с облегчением произнес Бомгю, наматывая провод от телефона на пальцы.        Через неделю он уже был отправлен в школу. Насморк после простуды остался, поэтому мама наказала сыну не снимать шапку и укутала в тёплый шарф. Бомгю с Тэхёном, Минхо и теперь уже Каем весело шли вдоль грязной заснеженной дороги.       В тот день Тэхён чуть было не ушёл под лёд на речке, где они всегда собирались, Бомгю обкидал снежками лепивших снеговика Минхо с Каем и сильно простудил горло, потому что забыл шарф в школе. Все было почти как раньше, но чего-то очень не хватало. А не хватало Субина. Его просто не существовало. Субина, который не дал бы Бомгю забыть свой шарф. Субина, который скорее сам провалился бы под лед, нежели позволил Тэхёну это сделать. Субина, который помог бы накатать самый большой снежный шар в мире и обкидал бы младшего снежками в отместку. Субина, который всегда смотрел на них так, как если не на своих детей, то на самых настоящих братьев.        Он появился через четыре недели. Снова начал ходить в школу, снова проводил время с Бомгю и остальными. В школе его начали избегать лишь больше. Дети были жестоки в высказываниях и говорили не подумав, а иногда повторяли слова взрослых, которые тоже лишний раз не думали. Они обвиняли Субина в том, что он такой же как его отец — убийца, и что на самом деле он сам убил свою сестру. Но Бомгю было плевать. Не всё равно ему было только на то, что блестящие синяки на руках и ногах Субина постепенно куда-то исчезали. Бомгю боялся, что его друг исчезнет вместе с ними.       Возвращение старшего напомнило о том, что детство осталось позади. И пусть теперь Субин жил в доме своей тёти, жёлтые стены которого не давили на хрупкие плечи и не были покрыты черной плесенью, в которых никто не умирал и не убивал, откуда пахло манной кашей и черным чаем с лимоном, сам Субин стал другим. Что-то в нём не просто надломилось, а вывернулось наизнанку, сломалось и перемололось в труху.       А затем оборвалась еще одна жизнь.       Закончились зимние каникулы. Солнечным весенним днем, когда все дети должны сидеть в классах и ждать окончания занятий, двое учеников средней школы прогуливали уроки в самом начале учебного года. Бомгю давно перестал быть послушным сыном, поэтому не раздумывая согласился пойти вместе с Субином, не уточняя куда и зачем. Они больше часа сидели в просторной, но мрачной комнате неизвестной Бомгю очередной грязной, отвратительно пахнущей квартиры. Старший ничего не говорил. Пришлось ждать, пока мужчина перед ними не положит голову так, чтобы стал открыт левый висок. Тот спал. Бомгю выжидал в полном молчании, прекрасно понимая, что сейчас произойдет. Неизвестный наконец начал шевелиться, но не успел открыть глаза. Субин схватил молоток и ударил со всей силы. Три раза. Бомгю посчитал. Мужчина на полу громко кряхтел, но все еще дышал. В воздухе пахло железом и алкоголем. Кровь. Она текла из головы и ушей на его шею и бетонный пол, ее брызги попали на кроссовки Бомгю и сам Субин тоже был весь в ней. Он не рассказывал, зачем они делают это, но младший догадывался, что этот человек, должно быть, как-то связан с произошедшим неделями ранее. После четвертого удара все стихло. Рука тяжело дышащего Субина непроизвольно разжалась, и молоток отлетел в сторону, куда-то под кровать.        Бомгю не боялся Субина. Не чувствовал липкого страха где-то под ребрами и даже запаха крови, насквозь пропитавшего все вокруг. Не думал о маме, о том, что снова ослушался её. Только о старшем, что уже минуту пялился в одну точку и стоял совсем неподвижно. Субин тихо плакал. Младший подошел и повис на его подрагивающей руке, в которой до этого находился молоток. Уткнулся носом в его такое же дрожащее плечо. Мило и глупо. Как делал только он. Чужая кровь, испачкавшая Бомгю, засыхала и неприятно стягивала кожу, но это тоже мало его волновало. Желтые стены были точно такие же, как в его доме, а мертвое тело почти такое же, как на их его кухне. Никто ничего не говорил, это место они покинули в молчании. На улице их встретило яркое теплое солнце и пение птиц, порхающих с одного голого дерева на другое между бетонных многоэтажек, в одной из которых только что было совершено зверское убийство. К реке они тоже шли молча и медленно, стараясь проходить в узких щелях между домами и не светиться лишний раз. Воздух у речки, в которую был выброшен молоток, в тот день был необычайно чистым, а небо ясным. Мрачные сеульские трущобы, изуродованные грязью и насилием, в свете почти закатного солнца в тот вечер со стороны казались оплотом спокойствия и мира.       Тело нашли через несколько дней. Никому и в голову не пришло, что подобное преступление могли совершить дети, поэтому наказана была местная шайка бандитов, коих в этом районе была не одна и не две, что уже не раз проливала кровь.

***

             Кай был самым младшим. Он переехал с двумя сестрами и родителями в Сеул всего неделю назад. До этого они жили в каком-то поселке, где взорвалась местная электростанция, после чего жители были лишены электричества и воды в разгар холодной зимы. Его родители решили бросить все и уехать на последние сбережения.       У Кая была мама, которая его любила и отец папа, а еще сестра, даже две, не зарытые в земле. Порой никто и не понимал, что этот мальчишка забыл в компании, которая идет по наклонной и рано или поздно должна захлебнуться в крови. Но он пророс, подобно сорняку, сплетаясь между каждым из них. Кай зарождал улыбки на лицах других, потому все старались защищать его, но Субин особенно любил его. Любил, за то, что у него было детство, и он любезно делился им с другими. Любил, просто потому, что его волосы пахли вишневой жвачкой и летом. Любил его неуклюжесть, громкий, до жути заразительный смех, глупые шутки и просто всего его Кая. Кая, который по итогу расцвел сиренью. Кая, с лицом самого лучезарного ребенка и детством, забрызганым чужой кровью не по своей воле.       Когда он обнаружил Кая в крови, внутри него все разом рухнуло. Тот еле дышал и лежал неподвижно, совсем как мертвый. Прямо как его сестра когда-то. Стало страшно, также, как в детстве. Детстве, которого у него не было, но было у Кая. А еще у Кая была семья, настоящая, и живые сестры, которые ждут его дома. У младшего был разбит нос и кровь давно застыла на бледном подбородке и шее. Сломанная рука и простреленная в нескольких местах нога. Под ним образовалась лужа крови и то, что он дышал уже было настоящим чудом. Субин смотрел на него, как на живой труп. Он вызвал скорую и дожидался её.       Вокруг все еще пахло бесконечным летом, детством и вишневой жвачкой. Этот запах резал глаза и будто заставлял легкие наполниться кровью. В глазах всё расплывалось, Субин задыхался. Он дожидался приезда медиков и каждую секунду проверял то пульс, то дыхание Кая. В один момент оно стало совсем тихим, и тогда слезы потекли бесконтрольно и без остановки. Субин, как мог, всматривался в неподвижное лицо Кая, что было покрыто неровными, местами глубокими порезами. Те были на бровях, щеках, шее и руках. Его уши горели, потому что их жгли и резали. Старший заходился злостью от осознания, что всё это с ним сделали на живую. Чем больше он разглядывал младшего, тем больше замечал на нем ран и следов пыток. Он пытался остановить кровь, но без результатов.       На пороге появился Тэхён, напуганный до ужаса.       Субин сквозь слезы смотрел на него, заламывая свои руки в попытках унять дрожь. Тэхён спросил лишь, вызвал ли тот скорую, на что получил еле заметный кивок. Парень стал нервно ходить вокруг, выглядывать в окно, пытаться дозвониться ебаному Бомгю, который опять упарывался на какой-то незнакомой хате. И закипал лишь сильнее. Он слушал всхлипывания старшего, смотрел, как тот пытается дотронуться до Кая, но боится сделать лишь хуже и без конца рыдает над ним. Субин рыдает. Боится. Клубок из ненависти и безнадежности, невыносимых мук и бессильной ярости, который рвало на части.       Кай однажды уже умер и не должен был умереть во второй раз. Субин вспоминал, как тот говорил ему, что боится ослепнуть, что боится острых лезвий, что боится потерять их больше, чем смерти.       — Он не дышит, — задыхался Субин. — Не дышит, блять! Тэхён, Тэхён! — повторял он, пачкая руки в чужой крови. Он гладил волосы младшего, обхватив его щеки своими горячими ладонями и тихо, совсем жалко повторял: «Кай».       И не узнавал его.       — Скорая подъехала, — протянул Тэхён и не верил, что уже поздно. — Хён… — но Субин уже не слышал. Он чувствовал, как младший медленно остывает.       Тэхён старался держаться, но сломался. Он смотрел на лицо, которое навсегда покинуло детство, лето, ебаная вишневая жвачка и теперь уже жизнь. Жалел и винил себя, что не настоял на том, чтобы Кай остался дома и не летел в Японию.       Приехавшая скорая констатировала смерть. А Субин думал лишь о том, что Кай не боялся потерять их и не должен был умирать. На мертвом теле были обнаружены еще с десяток ножевых ранений.              Тэхён наконец дозвонился до Бомгю.       — Кай мертв, — совсем тихо уронил он. Не веря, что произнесит подобное вслух.