Бело-красный ликорис

      Действующие лица:              Антон — главный герой.       Араньяни — мать его.       Ком — отец его.       Лада — богиня чистой неопошленной любви, символ непорочности и яркий пример асексуальности среди всех богов              Вторая часть.              Солнце отсюда кажется совсем обычной золотой тарелкой, каким-то магическим образом пришаманенной к голубой простыни, находящейся не то сверху, не то сбоку. Оно неимоверно далеко, но всё равно ослепляет, если на него смотреть, и согревает.       Всю поляну оно гладит своими лучами, заставляет искриться воду, а растения вытягиваться высоко-высоко, лишь бы поближе и ничего б вокруг им не мешало. Те деревья, кустарники и травы, что находятся под листвой других, растут очень плохо и бледные или тёмные на вид, но Араньяни говорит: «это нормально», и Антон ей верит, потому что не знает, как можно не верить родной матери.       Он сидит на самом краю леса, опираясь о ствол высокого кривоватого дерева, дышит полной грудью и ни о чём не думает. На его плече сидит синичка, а на руках пристроились и теперь спят две белки: у одной шкурка рыжая, у другой скорее бурая, зато у второй хвост намного пушистей, чем у первой. Они сперва носились по кругу и прыгали по веткам, развлекая тем самым Антона, а теперь утомились.       Долгое время их идиллия не длится. Приятную лесную мелодию разрушают знакомые голоса. Антон раскрывает глаза и видит троих: отца, мать и Ладу. Они идут и беспечно разговаривают о чём-то своём. Наконец подходят к нему, из-за чего белки просыпаются и убегают, а синичка улетает на далёкую ветку.       Антон разочарованно смотрит вслед своим компаньонам, вздыхает и осуждающе смотрит на пришедших.       — В вас нет чувства такта, — говорит он с претензией.       Взрослые начинают хохотать и качать головами.       — А в тебе празднества, — отвечает ему Ком. — Скоро будет пир в честь начала осени, а где ты?       — Зачем праздновать начало осени, если вокруг Олимпа растёт лес, в котором всегда лето? — спрашивает Антон.       — Чтобы отпраздновать, конечно, — подмигивает Ком и приобнимает Араньяни за плечи. — Давай, скажи сыну, чтобы шёл с нами гулять. Любовь к лесу — твоих рук и крови дело.       — Ещё чего, — гордо говорит та. — Из нас всех здесь только ты отпетый гуляка, дорогой мой. Я вложила в сына самое лучшее.       — Безусловно, он так невинен, — улыбаясь какой-то фантастической улыбкой, настолько мечтательной, но в тоже время кроткой и живой, едва поднимая уголки губ, говорит Лада. — У нас достаточно пьяниц, не порть мальчика, Ком. Антош, не слушай отца, он шут и проказник.       — Почему все против меня, не понял! — восклицает Ком. — Эй, сын, вставай на мою сторону. А то что это они тут учудили-то?       Антон поправляет браслеты на своих руках, большая часть из них сделана своими руками из камушков, деревяшек, ракушечек, листьев и цветов, после чего со вздохом встаёт и улыбается так, что трое взрослых непроизвольно улыбаются ему в ответ.       — Пойдёмте на ваш праздник Осени. Но у вас праздники каждый день. Неужели не надоедает?       — Всего раз двадцать в месяц, не преувеличивай, — журит его Ком. — Это ведь самое интересное! А что ты хочешь делать ещё? Гулять всеми днями по лесу? Такая скука, — тянет в конце он драматично и сценически вздыхает, прикладывая к груди руку. — Даже мать твоя не живёт в лесу, а лишь навещает его временами.       — Раз с ним всё в порядке, зачем мне в нём быть? — говорит Араньяни и разводит руками. — А Анти ещё очень юн и разнежен. Понятное дело его тянет к тихому спокойному месту после всех этих пиршеств.       — Выражаю надежду в твоей чистоте, несмотря на всю пагубность твоего окружения. Юное сердце может легко поддаться разврату, а разврат притупляет все чувства. Настоящая бурная любовь будет доступна твоему сердцу лишь в том случае, если ты сохранишь внутри себя ту же детскую невинность и открытость ко всему новому, а также привязанность к другому столь сильную, сравнимую с любовью матери к своему ребёнку, — наставляет его Лада, пока они вчетвером взбираются обратно на Олимп.       — Сыночек, пару литров вина, и эта чушь выветрится из твоей головы, — авторитетно заявляет Ком.       — Дорогой, ещё пару лишних словечек, и ты полетишь с небес на землю в прямом смысле этого выражения, — говорит ему Араньяни.       Выглядит она весьма убедительно и недовольно, так что Ком поджимает губы и выставляет вперёд ладони, успокаивая её, после чего ластится к ней, как голубь, и коротко целует в щёку.       — Идти ещё полчаса. Что интересного делал в лесу, дорогой? Ты там с самого утра, — спрашивает, присмирев, Араньяни.       Антон некоторое время молчит, пожимает плечами и начинает задорно рассказывать об обычных вещах, стараясь показаться интересным. Его слушают внимательно, кивают, улыбаются, смеются: умение очаровывать в нём осталось с самого детства.       — Так вот я плавал наперегонки с лебедями, — заканчивает он свой рассказ.       — Сколько жизни, сколько молодости! Когда же мне было всего сто лет? — вопрошает Лада. — Ах, я будто целую вечность живу. Так утомляет иногда.       — В царстве мёртвых никому не отказывают в умерщвлении, не хочешь ли наведаться к старому знакомому? — дразнит её Ком.       — Спасибо, ни за что! Я не настолько устала, чтобы прекращать своё существование. Да и у меня на глазах теперь растёт Антоша, будущий жених. Любо-дорого на него смотреть, он так прекрасен, даже чуток по-женственному. Высок, а плечи-то не столь широки, силой слаб, а красив в мать и украшения её любит.       — Ну-ну, сына мне тут в бабу не превращай, — прерывает Ладу Ком. — Он ещё молод. Успеет познать мужскую красоту.       — Мне сто лет, отец. Так уж я и молод?       — А ты молчи. Среди всех нас ты дитя неразумное.       — Среди вас всех он всегда самый трезвый, — говорит Лада и обнимает Антона за плечи. — Чудо моё, оставайся таким же. Умоляю тебя. Не слушай, не слушай этого проклятого существа! По нему давно Ад плачет слезами из пепла и крови.              Конец второй части.