Бело-красный ликорис

      Действующие лица:       Арсений — в должности Аида правит Адом. Происхождение неизвестное. Характер неизвестный. Сидит у себя в загробном мире и наблюдает за всем, что цепляется за глаз.       Антон — всё ещё главный герой.       Араньяни — всё ещё мать главного героя.       Ком — напился так, что участвовать не будет, но в сцене присутствует.       Зевс — бог неба, моря и грома. Пристрастился к вину и прикипел к своему тёзке по силам Перуну, вечно таскает его с собой, но всегда первый напивается и пристаёт к нему.       Лада — всё та же чистая душа.       Чиннамаста — богиня противоречий. В том плане, что аспекты, за которые она отвечает, зачастую противоречат друг другу. Однажды отрезала свою голову, чтобы напоить слуг собственной кровью. Любит наблюдать чужой секс и стоять на занимающейся сексом паре.       Арес — бог-войны, уставший воевать и открывший второе дыхание в компании Зевса и Кома.       Перун — бог-громовержец, угрюмый, седой, обросший волосами, застрявший в теле обычного весьма упитанного старика без желания развивать что свой мозг, что своё тело.       Анубис — после переворота потерял свои обычные регалии, стал единственным свободно проходящим в Ад, но в него никогда не заходит. Знаток целебных трав и с недавних пор крепкого алкоголя. Откупился от Арсения, сохранив свою жизнь, подарив ему трёх кобелей и двух сук чёрного терьера, самых крупных из всех возможных.       Другие самые разные боги присутствуют, но активно не участвуют в разговорах.              Третья часть.              И вновь светит солнце, шумят боги, галдят, поют песни, слушают музыку и прекрасно сложенные стихотворения и оды, попутно они едят всласть и пьют столько, что настроение у них всегда весёлое, бокалы вечно полные, а животы булькают от движений. Птицы привычно кружат неподалёку, на блестящем мраморном полу под столом грязно, без обуви и соваться нечего.       Антон улыбается всем, кивает, пьёт вино, запрокидывая голову, поддерживает любой разговор, много шутит и играется с браслетами на руках. Принимает подарки с благодарностью на лице, прекрасно зная, что доброй половиной их не воспользуется. Боги дарят то, что им ближе всего по силе, поэтому толковые вещи приносят крайне редко, но Антон ценит свой день рождения не за дары, а за то, что находится в центре внимания и сам повелевает, когда нужно петь, когда танцевать, когда подливать, а когда перейти на фрукты и овощи, предавшись юмору и пламенному разговору.       — Тебе исполнилось сто пятьдесят лет, ты юн и прекрасен, за тебя, мой дорогой друг! — говорит Арес и поднимает вверх свой золотой бокал, до краёв наполненный вином.       Все за ним повторяют этот жест и синхронно испивают чашу — каждый по-разному, кто полностью, кто, как Антон, меньше половины.       — Я хочу тебе вручить кинжал из серебра. Настоящий атрибут воина и мужчины.       Вслед за словами Арес поднимается и достаёт из-за пояса небольшой, сантиметров двадцать, кинжал, и передаёт его имениннику, точнее, сидящему к нему ближе, и тот по цепочке переходит из рук в руки, пока не оказывается в нужных.       — Острые игрушки мальчикам не нужны, — говорит Лада. — Прекратите убивать его прелестность своею жестокостью. Мальчик вырос в мирные времена, зачем вы его развращаете войной?       — В его годы я уже сражался с Ахиллесом! Нет, я делал это намного раньше! С юных лет я был воспитан с оружием в руках.       — И как я рада, что Антошу это воспитание миновало. От матери природы и придворного шута не мог получиться хороший боец, и в этом его явное достоинство.       — Но битвы — это отличное развлечение! — восклицает Арес, поднимая пустой бокал вина в воздух. Спохватившись, он быстро его наполняет вновь до краёв и сразу выпивает половину, так что с уголков губ начинает стекать жидкость цвета киновари.       — Но есть же ещё пение!       — И много других развлечений, — поддерживает её Араньяни, — и вы сами ими не гнушаетесь.       — Это лишь развлечение, а битвы, сражения!.. Это…       — Нет, прекрати, Арес, я не хочу тебя слушать, — останавливает его Лада и поднимается со своего стула, подходит к Антону, целует его в лоб, макушку, обнимает обеими руками, как мать, прижимает ближе к своей груди. — Я покровительствую его духовной чистоте, так что прекращай эти скверные разговоры.       — Спасибо за заботу, Лада, — мурлычет в ответ Антон. — Но я и сам не считаю сражения чем-то привлекательным, так что не стоит переживать за мою духовность. Мне кажется, у меня возраст позволяет думать своей головой.       — Дети так быстро растут, — вздыхает Араньяни. — Какой ты у меня хорошенький, сыночка.       — Твой разум светел, и я этому рада, — говорит Лада с тёплой улыбкой на губах и вдруг начинает хмурить брови. — Но ты слишком часто стал уходить далеко от леса. Скажи, Антош, не таись, пожалуйста, что сидит в твоём сердце. Почему ты уходишь так далеко? Тебе претит наша компания?       — Мне интересно посмотреть на мир людей, — признаётся Антон. По всему столу проходят вздохи, охи и смешки. — Обычное детское любопытство, не принимайте близко к своему сердцу.       Чиннамаста заливается громким смехом, подходит к нему и треплет по кучерявым волосам. Её бронзой горящая ладонь скользит по его щеке и вновь возвращается на макушку.       — Дитя, люди тебя очень повеселят, когда ты их увидишь. Они столько разного всего придумывают. Шьют великолепные одеяния, строят величественные здания и творят безмерно много глупостей. Они раболепщут перед нами, поэтому существа это жалкие, не стоит слишком сильно их хотеть. Это как маленькая мышка, воображающая себя большим и страшным тигром. Смешно, да и только.       — Но ты прониклась любовью к своим слугам, напоив их собственной кровью в засуху, чем спасла их жизни, — говорит ей Антон.       — Ох, мальчик мой, что я весёлого с ними не делала, — с хохотком отвечает Чиннамаста, продолжая гладить его кучеряшки. — Как напоила и сохранила жизнь, так зарезала их ятаганом и отправила в преисподних или что тогда существовало. Насколько я помню, в те времена ещё правил первый Аид.       — Тогда между всеми шли продолжительные войны и загробный мир не был единым, — рассказывает Анубис. — Твои рабыни отправились в тот мир, в который они верили. А ведь было же время, когда…       — Держите эту волчью пасть, пока опять не стал старый чёрт вспоминать про прежние времена! — басит на весь зал Перун и тычет морщинистым пальцем в сторону Анубиса.       — И правда, нечего старьё вспоминать, — говорит Зевс, довольно улыбаясь от выпитого и съеденного. — Друг мой, а передай-ка того хлеба.       — Спалить тебе его или намочить?       — Ты опять хмурен. Отчего же ж я весел? Ну, конечно! Мы же празднуем великий день! А ты такой мрачный, смотреть тошно.       Перун бурчит себе в бороду ругательства, складывая руки на груди под седыми волосами, и качает наполовину облысевшей головой.       — Если же о новом, а не о старом, — просыпается вновь Анубис после бокала вина и добротного куска мяса. — Как там наш новый Аид? Пришлёт ли он цветок и в этот раз? Слышишь ты нас?! Эй!       — Куда ж ему, — машет крепкой ладонью Зевс. — Что ему ещё делать там, как не подслушивать и не подсматривать тут за всеми?       Чиннамаста садится за своё место и поднимает обе руки вверх.       — Слышишь ты, владыка нижнего мира! — кричит она в воздух.       — Неправильное направление, — хмыкает Зевс, прикладывает ладони к губам и кричит в пол:       — Арсений, поучаствуй в пиршестве! Хватит тлеть и увядать в своих кровавых покоях!       Большая золотая чаша по центру стола охватывается огнём, столб пламени высотой в полтора метра, но весь красный, что значит, что Арсений не зол, а лишь в шутку огрызается на все их подколки. Антон каждые праздники с интересом за этим наблюдает, но владыка нижнего мира участвует не так часто, в основном на днях рождениях.       — И что же ты даришь сейчас? Опять цветочек? — вопрошает подобревшим и уже смеющимся голосом Зевс, его настроение подхватывают и другие.       — Я буду рад его ликорису, это прекрасное растение, — говорит Антон.       Огонь плавно потухает, внутри чаши появляется горка из пепла, которая скоро испаряется, оставляя после себя одно яблоко ровного насыщенного алого цвета, какое можно лишь нарисовать красками, но никак не найти в живой природе.       В зале эмоции удивления и весёлости сменяют друг друга у каждого. Предмет в качестве подарка виден не всем, и только, когда Антон подходит и забирает из чаши яблоко в руки, боги оживают и начинают живо обсуждать изменения в обычном даре Аида.       — Это просто яблоко? — уточняет Чиннамаста. — Арсений занялся садоводством?       Волна смеха взрывает нескольких богов, включая громкого Зевса.       — Слишком ало яблочко, — говорит задумчиво Анубис. — Неужели пропитано кровью?       Антон принюхивается к яблоку и чувствует превосходный сладкий запах, дразнящий, дурманящий, влекущий к себе. Не смея себе отказывать, он откусывает от плода и довольно мычит от сладкого сока, полившегося в горло и осевшего на языке.       — Потрясающий вкус, — говорит Антон, глотая, и быстро делает ещё один укус.       Пока он пережёвывает, в нём что-то меняется. Лицо становится то задумчивым, то смущённым, то гневным, то удивлённым, будто через него проходит великий поток знаний, эмоций, чувств, которые он не может контролировать и молча держать в себе.       — А не эдемское ли это яблочко? — спрашивает Анубис.       — Запретный плод? — в сердцах восклицает Лада, вскакивая с места. — О боже, похоже! Он дал тебе запретный плод! Какая низость!       — Что в нём плохого? Я слышал, это самые вкусные яблоки из всех существующих, — говорит ей Анубис.       — Запретный плод…       Антон вертит головой и роняет недоеденное яблоко из рук, делая рефлекторный шаг назад. В его глазах застыли испуг и непонимание происходящего, всё лицо будто бы натружено от тяжких мыслей, от которых он никак не может избавиться.       Упавшее яблоко превращается в пепел, его, в свою очередь, разносит повсюду ветер.       Сидя в своём любимом сделанном из пепла кресле у зеркал, показывающих верхний мир, Арсений горячо смеётся, улыбается и продолжает наблюдать за всеми, прислонившись щекой к руке.       — Анти! Дорогой! Что с тобой?! — подбегает к остолбеневшему Антону Араньяни и хватает его за голову, направляя беспокойный взгляд на своё лицо. — Сыночек, что с тобой?! Скажи!       — Это так странно, — отвечает он ей заторможенно. — Мне так неловко за праздную жизнь, мы ничего не делаем, не помогаем беспомощным людям… Я столько не знаю об этой жизни. Что было, что существует и будет существовать…       — Анти, не говори весь этот бред! — восклицает, чуть ли не плача, Араньяни. — Сыночка, всё хорошо, забудь, выкинь все те ужасные мысли из головы!       — Змеиные паскудные мысли, — соглашается Лада. — Зачем думать о завтра и о вчера, когда есть сегодня? Зачем помогать людям, если не сегодня, так завтра они умрут?       — Времена бывали разные, ради развлечения можно и спуститься к смертным, но не в ближайшую сотню лет. У них очередная война, как я видела…       — Война! — вопит Арес, вскакивая с места. — Война! Это прекрасно! Я хочу войну! Кто со мной! Ну же, братья! Пойдёмте убивать их!       — Сядь! — велит Перун. — И без нас разберутся, — договаривает он и начинает бурчать в бороду.       — И ты присядь, дорогой, — говорит Араньяни спешно, поглаживая Антона по плечам. — И не думай, прошу тебя, не думай о том, что сказало тебе то яблоко.       — Как прикажешь, матушка, — со вздохом отвечает ей Антон и массирует руками свой лоб. Свою голову он ощущает тяжёлой, переполненной и затопленной, поэтому спорить и слушать звонкий материнский голос желания в нём нет никакого. Он, как всегда, податлив её воле, но по-настоящему расслабиться у него не получается никак, только сделать ненатуральный вид, будто всё уже прошло.       Золотая чаша вновь охватывается огнём, и вскоре в ней появляется белый с желтыми тычинками цветок ликориса.       — Чертяка новый сорт своих мёртвых цветов завёл, — хмыкает Зевс. — Как сделаешь что-нибудь такое, ух, аж сердце биться начинает!       Антон забирает себе цветок, дышит его прекрасным ароматом и наконец успокаивается. Мысли всё ещё продолжают атаковать его голову, но приятное глазу растение помогает ему с ними бороться и игнорировать странные ощущения по всему телу. Будто все части его неизученные, некоторые постыдные, а некоторые настолько желанны, что с трудом возможно удержать руки.              Конец третьей части.