Бело-красный ликорис

      Действующие лица:              Те же.       Что произошло:       Герои дошли обратно до дома и вошли внутрь одноэтажного дома из непонятного материала: все стены, как изнутри, так и снаружи, покрыты жирным слоем копоти, не дающим определить, что изначально было под ней. Собаки разбрелись по разным углам, заняли кожаные лежанки.       Обстановка:       Весь пол в доме покрыт пеплом, но по нему видно, что он из светлого красного дерева. Мебели в основной комнате нет совсем — только трон и собачьи лежанки, — в трёх других её по-минимуму. В одной стол: столешница из красного дерева, как и пол, а ножки из костей, наполовину покрылись копотью; три стула, сделанных на пример стола, и всё. В другой только топорно сделанный комод красного цвета и большая кровать, набитая пеплом. В третьей комнате совершенно пусто, только мусор из недоеденного мяса лежит на полу.       Весь дом будто находится в красной дымке.              Восьмая часть.              — Какие зеркала, — шепчет поражённо Антон, осматривая расставленные по кругу комнаты зеркала. Они яркие, не отблёскивают, будто бы освещают здесь всё, и в них творится настоящее чудо: разные картинки сменяют друг друга, где-то люди ходят или на чём-то передвигаются, улыбаются, падают, а в целом — живут своей обычной жизнью. На самом крупном центральном зеркале изображены не люди, а боги, и различим открытый зал Олимпа, как раз там, где обычно собирались пировать.       — Каждый бог так по-разному отслеживал грешников, и подход был у каждого свой, что во время объединения всех подземных миров стали разрабатывать универсальный способ наблюдать за свершаемыми преступлениями и просматривать их. Тогда Осирис использовал водную гладь, а Люцифер допрашивал человека, пугая его своей личиной до безумного состояния, и человек не мог ему соврать. Аид обаянием Люцифера не обладал, поэтому решил пойти по пути Осириса. Эти зеркала я доусовершенствовал уже сам. Они сделаны в основном из воды реки Мёртвых и слёз тех, кто проходит здесь наказание за прижизненные грехи, и благословлены да скреплены вместе моими божественными силами. Я, как говорил, не бог, а архангел, но кровь и силы Иисуса во мне всё ещё сохранились.       — А ты последний архангел?       Арсений задумывается, садится на свой трон и качает головой, делая взмах рукой. Изображение в самом большом зеркале немного меняется, теперь видно озадаченного Зевса, угрюмого Перуна и ходящего из стороны в сторону Кома.       — Я в этом не уверен. Небеса, хоть и были объединены с Олимпом, всё равно имеют несколько уровней и по своей сути неимоверно широки. Олимп не занимает и пяти процентов Рая, так что некоторые архангелы и ангелы вполне ещё могут существовать. Но вероятнее они спустились с небес в человеческий мир. Следить за каждым человеком я не могу, их несколько миллиардов, да и судьба моих братьев мне не особо интересна.       — А куда после смерти попадёт ангел или архангел?       — С ними будет то же, что и с богом. Мне до них дела нет, — Арсений молчит некоторое время. — Наверху переполох из-за твоей пропажи. Надеюсь, они не решат ничего дурного.       — О чём они говорят? — спрашивает Антон и присаживается на подлокотник трона, косит глаза в сторону Арсения, без слов спрашивая на это разрешение.       Арсений ничего ему не говорит, только вновь взмахивает ладонью, — изображение немного поворачивается на плачущую Араньяни и поглаживающую её плечи Ладу, — щёлкает пальцами. Появляется звук, слышны всхлипы и разговоры, их так много, что они сливаются в один едва различимый шум. Громче всех голосит Зевс, он честно говорит про отсутствие идей и откидывает все поступающие, считая их недостойными.       Араньяни хватается одной рукой за сердце, поднимает вверх голову и громко кричит, заглушая всех вокруг:       — Властитель Ада, Аид наш и бог всего мёртвого Арсений, прошу, верни мне обратно сына, что хочешь отдам тебе за него! Слышишь меня?! Слышишь, подай знак, что слышишь! Умоляю, — последние слова она говорит надрывно, прижимается лбом к коленям и завывает в плаче.       Арсений вздыхает, в лице появляется бесстрастие и усталость. Антону больно видеть мучения матери, он хмурится, поджимает губы и прижимает к груди запрыгнувшего ему на колени Графа.       — Дай мне увидеться с ней. Я объяснюсь и вернусь к тебе.       — Нет, — сразу отвечает Арсений, из-за чего звучит это очень резко и в каком-то плане грубо. — Я не отпущу тебя. Отец и старшие братья давно научили меня ни с кем не вести переговоры. Прости, но ты у меня в заложниках. А твоей матери я могу лишь ответить пламенем или не ответить ничего. Выбирай.       — Но я, честно, вернусь к тебе. Дай мне всего лишь попрощаться с ней…       — Нет, Антош, прости, я не дам тебе этого сделать. Можешь возненавидеть меня, но сейчас я не в силах тебя выпустить из Ада.       — У тебя пропали силы?       — Духовные. Я сорвался. Сама моя сила позволит мне вернуть тебя в Олимп, но я не буду этого делать.       — Это жестоко. И по отношению к ней, и по отношению ко мне. Она моя мать, я люблю её.       — Я знаю всё о ваших отношениях, я видел все проявления нежности и заботы со стороны всех, кто тебя окружал. Но это не изменит моего решения. Ещё раз прости, и закроем эту тему. Ответь мне лучше, отвечать ли ей в принципе пламенем.       Антон вздыхает и вешает голову, поджимая губы. Раздумывает он недолго.       — Ты можешь отправить ей от меня браслет? Как ты делал это обычно, даря подарки.       Арсений вытягивает руку, и Антон снимает один из своих каменно-цветочных браслетов, кладёт ему в ладонь.       — Когда ты остынешь, я смогу попытать удачу снова и свидеться с ней? — уточняет он тихо.       Арсений сжимает руку в кулак, браслет исчезает, а в зеркале изображение переводится на большую золотую чашу, которую охватывает огонь. Вскоре Анубис достаёт из неё переданный браслет и отдаёт всё ещё рыдающей Араньяни.       — Возможно.       К ним подходит одна из собак и кладёт голову Арсению на колено. Тот лениво шебуршит её между ушей, наблюдая исключительно за зеркалом.       — Как их зовут? — спрашивает Антон, стараясь обособиться от произошедшего.       Арсений перечисляет каждого по имени, на что псы по очереди поднимают на него свой взгляд. Один из них, Левиафан, подходит к Антону и тычется в его ноги своим большим угольным носом.       — Что они едят?       — Плоть грешников. Здесь из еды только она и яблоки. Хочешь чего-нибудь? — спокойно предлагает Арсений.       — Пожалуй, откажусь.              Конец восьмой части.              Действующие лица:              Те же и Серёжа — в нужном обличии пока не существующий.       Обстановка Ада, ничего не поменялось.       Время повествования неопределённое.              Девятая часть.              В аду тихо и спокойно. Антон успел изучить пустынные поля, привыкнуть к красному освещению и запаху гари. Он неоднократно плавал в реке мёртвых, завтракал Эдемовыми яблоками, выучил каждого пса по имени и научился их различать, запомнил путь от любого места до дома, приучился спать на пепельной кровати, а, когда не гулял, подглядывал за жизнью людей. Арсений ему объяснил, как пользоваться зеркалами, благословил на их использование и с теплотой наблюдал каждый раз, когда Антон присаживался на подлокотник трона с намерением в очередной раз увидеть чужую жизнь.       Все дни и ночи тянулись незаметно друг за другом. Они говорили о постороннем, в основном о прошлом и об устройстве Ада и верхнего мира. Ничего личного, в том числе и чувств, не обсуждали. Арсений не лез, вёл себя подчёркнуто порядочно, только смотрел каждый раз с такой нежностью, будто видел перед собой самое прелестное во всей своей жизни существо.       Ещё его любовь выражалась во внимании. Он всегда интересовался, не хочет ли Антон поесть или погулять, не скучает ли, а если скучал, предлагал заняться чем-то вместе, побродить до реки или до места содержания грешников, или посмотреть за жизнью людей. Из развлечений эти были единственными возможными.       Антон не жаловался. При жизни на Олимпе досуг у него был и того скучней, а здесь, в Аду, он мог видеть и людей, и слушать весёлые разговоры других богов. Только не мог принимать в них участия, но это его не слишком печалило.       — У людей такая разнообразная жизнь. Почему они убивают и обманывают друг друга? Почему они бывают плохими? — спрашивает Антон.       — Я как-то следил за жизнями двух человек от самого момента их рождения и до смерти, видел каждый их день, — задумчиво отвечает Арсений. — На своём пути они встречают множество преград и расстройств. Один человек только формируется, он становится такого характера, какой позволит ему принять окружающая его среда. Среда эта состоит из людей уже взрослых со своими чертами. И если у кого-то хоть раз случалось несчастье, оно может повлиять цепочкой потом на всех. Ребёнок похож на родителя и близких, как бы он потом не старался от этого избавиться. И плохие черты впитываются так же успешно, как и хорошие. И зачастую именно отрицательная сторона помогает выживанию. Знаешь, у людей есть такое выражение: выживание наиболее приспособленных. Это почти паразитизм. Всегда среди них будут те, кто пресмыкается и раболепствует, потому что таким образом он сохраняет свою жизнь.       — Но неужели хорошее не заставляет их отбрасывать всё негативное?       — К сожалению, люди живут слишком мало, чтобы сохранять возможность изменяться. Многие закостеневают и до конца своих дней не становятся ни лучше, ни хуже. Но смотри на это с другой стороны: добрая и весёлая, праздная жизнь — невероятна скучна. Ты постоянно избегал пиров на Олимпе. Несчастье и горе вносят необходимые краски в жизнь любого разумного существа. Оно обостряет восприятие. И любая радость после горя становится ослепительной радостью.       — Хотел бы и я жить среди людей. У них так интересно. Столько разной одежды, такие похожие, но различные дома и улицы. Они так смело строят вокруг себя нечто увлекательное. Мы бы никогда до этого не дошли.       — Нам и нужды нет. Ты не хочешь в туалет, спишь и ешь для улучшения своего состояния и новых эмоций, потому что после сна будто свободнее дышится. Для людей же это необходимость. А раз так, они хотят сделать её максимально комфортной для себя. Без неудобств никогда не начнётся процесс создания чего-то нового.       — Ты не устаёшь каждый день следить за людьми? Не хочешь туда? К ним? Ощутить их эмоции, побывать на их месте?       — Я прожил свою войну, — отвечает Арсений потухшим голосом. — Эмоций во мне бурлило достаточно. Теперь же я радуюсь твоему присутствию. К людям я не хочу.       — А меня отпустишь?       — Возможно.       Такой ответ Антону слышать уже привычно. Он трагично вздыхает и идёт гулять по Аду. За ним бежит стая из пяти чёрных терьеров, рядом бредёт Граф. Они проходят холмы из засохшей, пропитанной кровью земли, бредут вниз, к синего цвета реке. В ней плывут белые силуэты, очень отдалённо напоминающие людей. Они все похожи друг на друга, по ним сложно определить возраст умершего и пол.       Антон раздевается и выплывает на середину реки, рядом с ним плывут Самаэль и Левиафан — они самые ласковые и общительные, постоянно хотят быть рядом, очень любят поглаживания и спать с ним вместе на одной кровати. Когда он идёт купаться, эти двое обязательно следуют за ним, пока остальные трое и Граф предпочитают стеречь вещи на берегу.       Вода сегодня особенно глубокого синего цвета. Антон встаёт уверенно на гладкое дно, умывает себе лицо и пьёт. Вкус солёнее, чем обычно. Но поток у речки спокойнее. Зачастую это значило, что умерло не много людей, а кто-то любимый многими. Арсений как-то раз рассказывал об этом с пренебрежительной усмешкой, которая могла значить намёк на лживость этого утверждения.       Антону оно нравится, он выходит на берег, отряхивается, одевается и идёт дальше.       Доходит до самого его нелюбимого места в Аду — зоны наказания грешников. Внутри высокого кроваво-каменного забора с острыми костями, хаотично торчащими отовсюду, много костяных клеток, покрытых копотью и кровью. Наказанные на разный срок люди вместе с душами внутри изуродованного тела набрасываются друг на друга, раздирают другим глотки, ломают им руки и ноги, временно умирают, но потом кожа немного восстанавливается, и они вновь начинают убивать.       Это место заставляет убивать и убирает всякое удовольствие от убийства. Азарт, чувства власти, превосходства и собственной силы — всё это атрофировано у пленников этих темниц. Они чувствуют боль от убийства, печаль, скорбь, ужас и неправильность всего происходящего. Каждый раз, возрождаясь, они переживают великий грех и на следующее возрождение хотят убить себя раньше, лишь бы прекратить творить зло и причинять другому боль, откат которой превосходит содеянное во много раз, но не могут этого сделать.       Они страдают тем, что чувствуют и не могут управлять собственным телом и собственными действиями. Антон видит муки на лицах каждого, и у него у самого начинает болеть сердце, он хочет им помочь и прекратить их мучения.       Одна из клеток, в которой всего трое человек, стоит дальше других. Антон доходит до неё и смотрит на людей в ней — они на вид стары, но так, как все люди находятся в клетках в равных условиях и имеют одинаковые возможности как убить, так и быть убитыми, они похожи друг на друга.       Один убивает другого, перегрызая ему глотку, но тот не умирает долгое время, его щёки испачканы в крови, грязи и слезах, в глазах застыл ужас и сожаление. По нему видно — действительно раскаивается и верит, что заслуживает смерти. Убийца выглядит так же. Каждый из трёх сильно ранен и в человеческом мире давно бы умер, но они живы, едва двигаются, кряхтят, не могут говорить и с трудом стонут, но всё ещё живут.       Антон подходит вплотную к клетке и кладёт на дёгтевые прутья ладони. Все трое сразу обращают на него внимание, поворачивают обезображенные лица с красными, налитыми кровью глазами.       — Это ужасно, — говорит он шёпотом. — Как это всё трагично.       Позади раздаётся шум. Антон поворачивается и видит стоящего недалёко от него Арсения со сложенными за спиной руками.       — Их руками умерли тысячи человек. В основном их приказами. Нет никого более грешного, чем правитель, начавший войну и захвативший всю власть над государством в своё личное пользование. Была бы моя воля, отец сидел бы здесь же.       — Иисус?       — Он самый. Сперва он утопил всех, кроме нескольких человек. Затем сжёг Содом и Гоморру, убил детей Иуды, просто потому что не доверял им. Послал десять казней Египетских — которые унесли около миллиона жизней. Убийство тех, кто поклонялся золотому Тельцу, ещё приблизительно три тысячи человек. Он убил двух сыновей первосвященника Аарона за то, что они принесли ему не тот огонь в кадиле. Наслал мор на евреев — это ещё несколько тысяч минимум. Приказал забить человека за то, что он собирал хворост в субботу. Бросил в пропасть Кораха, Датана и Авирама вместе с их женами и детьми. Наслал на евреев змей. Организовал мор на двадцать четыре тысячи человек. Истребил народы хорреев и аммонитян. Приказал Навину истребить всё население Гая…       — А список ещё долгий?       — Это я только общеизвестные факты привожу, которые знают сами люди, так как их упоминал в Библии писавший её Моисей. В общей сложности около тринадцати миллионов человек он точно погубил по своей прихоти. Но богов не судят, только людей.       — Ты поэтому не пускаешь к себе души богов? Тебя обижает, что их нельзя судить?       — Скорее оскорбляет, что они проповедуют мирные течения, творя ужасные вещи, люди повторяют за ними и оказываются не правы. Раз говоришь другим, как жить, так будь для них примером.       — А ты сам убивал людей?       — Нет, только братьев и других божеств.       — Как ты судишь людей? Сколько даёшь им мучений?       — Десять лет за одного убитого и изнасилованного. Пять лет за совершённые подлости, из-за которых при жизни страдали другие. Все люди грешны в той или иной степени. Я наказываю только тех, кто не получил наказания при жизни и кто не раскаивается в своих деяниях. И всё равно это место огромно.       — Но если человек убил по приказу другого, не имея возможности сопротивляться. Или оказался в таких обстоятельствах, когда убийство было единственным шансом выжить во вставших обстоятельствах.       — Каждые случаи уникальны, но если человек несчастен от совершённого, он и так мучается, вместо того, чтобы продолжать нормально жить. Такие люди спокойно проходят через реку. Здесь часто оказываются люди, которые не убивали, но вели себя отвратительно при жизни и умерли с чувством, что прожили неплохую достойную жизнь.       — Есть столько нюансов. Не понимаю, как можно кого-либо судить, когда сам не знаешь, как правильно и что главное в этой жизни.       — Справедливость субъективна, Антош. Что для одного поступок правильный, для другого может быть великим грехом. И решение выносит не тот, кому принадлежит истина, а тот, кто забрал возможность судить других.       — Это ты? Но правильно ли это?       Арсений усмехается, качает головой и подходит ближе, проводит Антону ладонью по спине.       — У каждого своя правда, — отвечает он кротко. — Ты слишком юн и чист, чтобы судить других.       — Может, именно такие и должны судить?       — Возможно, и это будет твоей правдой. И я даже могу это устроить, если хочешь. Правда, этого не хочу я.       — Отчего же?       — Смотреть на грехи людей бывает отвратительно для глаз и душевного состояния. Они бывают жестокими и подлыми. Твоё нежное сердце будет сильно болеть каждый раз, особенно, если ты узнаешь предысторию, например, убитого и изнасилованного ребёнка возраста, положим, двенадцати лет.       — Я не совсем понимаю, чем насилие отличается от изнасилования.       — Ты невинен, — простодушно отзывается Арсений и отходит от него, кладя руку на голову севшего рядом с ним Махазаеля. — Я не хочу показывать тебе что-то связанное с сексом. Это развратит твою душу.       — Ты как Лада.       — Наверное, ты прав. Но у меня на это свой расчёт. Невинность можно раскрепостить на свой лад.       — А ты силён в раскрепощениях?       — Не забывай, кто мои братья. Люцифер любил разные извращения в постели. И я его понимаю. Когда посмотришь на жизнь тысяч людей, узнаешь много разного интересного о пороках и найдёшь много интересного для себя.       — Перенимаешь себе человеческую греховность?       — Моё понимание греховности приближено к Сатане, а не к Иисусу, так что скорее обогащаюсь человеческой изобретательностью.       Антон хмыкает и больше ничего не говорит. Он возвращает взгляд на трёх заключённых, видит их предсмертное состояние. Оно длится, и длится, и длится. Три почти полностью распотрошённых тела едва держатся на ногах, видны кости их грудной клетки, бьющееся сердце, шейный позвонок через открытое горло, торчащую в неправильную сторону коленную чашечку с ошмётками крови на ней.       Зрелище вызывает отторжение. Антон морщится, отворачивает, но не находит за своей спиной Арсения. Привычно. Тот часто появлялся, чтобы подсказать что-то, и исчезал, когда считал разговор законченным, не желая отягощать своим присутствием.       Граф мяучет, Лилит с Белиалом пытаются вытащить человеческое мясо, просунув толстые морды через прутья решётки, остальные послушно сидят на месте в ожидании. Антон гладит каждого по очереди и случайно заглядывает в глаза Самаэлю. У неё, как и у остальных её братьев и сестры, сияющая киноварью радужка. В Аду всё либо красное от крови, либо серое от пепла и костей, либо чёрное от копоти.       Ещё в нём постоянно жарко, поэтому Антон обожает окунаться в реку Мёртвых. Сейчас он решает закончить свой день вкусным яблоком.       Он доходит до сада с ликорисами, осторожно идёт по извилистой дорожке и выбирает себе самые румяные яблоки.       Арсений находится в своём троне. Сидит он скрюченно, устроив подбородок на согнутую в локте руку. Зеркало, показывающее Антона, перестраивается на жизнь случайного человека. Крайнее зеркало показывает Олимп и очередной пир. Антон привычно садится на подлокотник и некоторое время молча наблюдает то за одним, то за другим зеркалом. Он уже научился слышать происходящее только при одном взгляде на изображение.       Устав созерцать, он говорит:       — Если ты не отпускаешь меня из Ада к людям, может, создашь того, кто спустится туда вместо меня? Мне симпатичны их одежда и украшения, их мебель. Хочу, чтобы и у тебя в доме было так же уютно, как бывает у них.       — Не могу отказать твоим прихотям, когда они такие очаровательные. Я могу создать демона из недавно умершей души. Хочешь кому-то подарить вторую жизнь? Только выбирай с умом.       Антон приятно поражён таким решением, он разводит губы в искренней улыбке, кивает, и следующие часы они вместе без всякого спеха изучают недавно умерших, просматривая весь их жизненный путь с перемотками и некоторыми сокращениями.       Их выбор падает на невысокого человека с чёрными волосами, немного грозным лицом, но очень добрым характером. Антон заворожённо наблюдает, как Арсений призывает к себе его душу, как изящно водит в воздухе ладонями и шепчет под нос слова-требования и слова-наставления. Когда результат обработки души Арсения начинает устраивать, он щёлкает пальцем, появляется тело умершего в его прижизненной повседневной одежде, и душа неведомой силой притягивается к нему, проникая сразу и в сердце, и в голову.       Созданный демон, буквально оживший мертвец, распахивает глаза и рот, начиная судорожно дышать, оглядываться и общупывать себя пальцами.       — Он твой, все навыки демона будут ему интуитивно понятны, — говорит Арсений и возвращается к зеркалам.       — Ты такой гостеприимный, Арс, — журит его Антон и обращает всего себя демону. — Тебя часто называли Серёжей при жизни. Можно звать тебя так же?       — Тебе можно всё, — говорит Арсений, не глядя на него.       — К сожалению, Арс, не всё, и ты сам этому часто способствуешь, — отвечает ему с фырком Антон и возвращает на Серёжу вопросительный взгляд. Тот стоит растерянным, но кивает, соглашаясь. — Отлично. Я не знаю, что знаешь ты, но на всякий случай скажу. Ты попал в Ад…       — Это где ж я так нагрешил? — брякает в перепуге Серёжа, округляя тёмные глаза. — Извините, что перебил, Вы продолжайте.       — Можно и на «ты», — машет рукой Антон и, правда, продолжает: — Это не за грехи. Наоборот, ты нам очень понравился двоим. Милый, исполнительный, хоть и опаздывал часто, но никого не хотел подвести или расстроить. У тебя случались несчастия в жизни, соболезную им. Это вторая жизнь. Ты теперь демон. Единственный, кстати.       — В Аду нет демонов? — удивляется Серёжа.       — В Аду есть только мучающиеся грешники, пять собак, один кот, Аид по имени Арсений, правящий здесь всем, и я. Я здесь как бы в плену, но это неважно.       — Я ничего не понял, — честно говорит Серёжа, и это вызывает одновременную улыбку и у Арсения, и у Антона.       — Освоишься. Арс тебя сделал мне в помощь, чтобы ты мог приносить из мира людей то, что я хочу. А так у тебя нет никаких других обязанностей. Можешь попробовать прожить вторую жизнь или третью, или четвёртую. Ты бессмертен теперь. Надеюсь, тебя это скорее обрадует, чем огорчит.       — Ты такой великодушный, — беззлобно говорит Арсений.       — Я понял. Вы тут самый главный, а Вы, ну или ты, мой прямой руководитель. И больше тут никого. Повезло ж, едрить его налево.              Конец девятой части.