Аметистовый лабиринт

Несколько мгновений Нанами тонула в ледяной глубине аметистовых глаз, а затем её плечи затряслись в безжалостном смехе. Он вырывался наружу, истеричный и горький, как последняя капля самообладания. Но уже в следующие секунды карие глаза вспыхнули неукротимым пламенем ненависти, готовым испепелить всё на своём пути. Уголки её губ дрогнули в кривой усмешке. Томоэ, нахмурившись, отстранился, но Нанами одним рывком села на постель и, вцепившись в завязки его кимоно, потянула на себя. — Мне льстит, — протянула она, в её голосе звенела насмешка. — Что я, простая смертная, сумела настолько задеть сердце беспощадного демона-лиса, что он жаждет, неистово жаждет разобрать меня по кусочкам, вывернув мою душу наизнанку. Томоэ замер, лиловый взгляд сузился до опасных щелей. Он предвкушал её вопли, мольбы о пощаде, леденящий душу ужас – что угодно, только не эту взрывоопасную смесь чувств, что плескалась в глазах Нанами. Ехидство? Веселье, граничащее с безумием? Обжигающая ненависть? Всё это смешалось в немыслимой, ошеломляющей пропорции. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак, ощущая глухое, утробное клокотание ярости, но он промолчал, желая узнать, что она осмелится сказать ещё. Нанами снова дёрнула его на себя, заставляя склониться ещё ближе, и в её взгляде, несмотря на пылающий румянец, читался неприкрытый вызов. — Ты думаешь, я испугалась? Ждёшь, что стану молить о пощаде? Я даже перед Микаге не ползала, когда он приносил меня в жертву какому-то демоническому отродью. Я хлебнула столько дерьма за эти полгода, что им можно мостить дорогу в ад, и выжила. Так что давай, вперёд. Сделай уже то, что задумал, и попробуй меня удивить. Её дыхание сбилось, голос дрожал, но в глазах плясали искры гнева. Томоэ смотрел на неё сверху вниз, в его взгляде сквозила ирония. С едва заметной усмешкой он сократил разделявшее их расстояние, притягивая девушку к себе и обхватывая её спину рукой. Другой рукой он нежно заправил непокорную прядь за ухо, мгновенно ощутив лёгкую дрожь, пробежавшую по её телу. Одно касание – а сколько отклика, сколько сдерживаемого желания. — Какая храбрость, — прошептал он, опаляя её кожу жарким дыханием. — Неужели ты и правда веришь, что знаешь на что я способен? Что твои жалкие полгода сравнятся с веками, что я провёл, купаясь в крови и упиваясь болью? Он почувствовал, как она дрогнула, попыталась вырваться из его объятий, и лишь сильнее прижал её к себе, прочертив кончиками когтей линию вдоль её позвоночника. Её сердце затрепетало, словно пойманная птица, и это заставило его улыбнуться, наслаждаясь этим моментом уязвимости, когда маска показного бесстрашия, которую она так тщательно лепила, начала давать трещину. — Ты права, — промурлыкал он, коснувшись губами мочки её уха. — Ты не будешь молить о пощаде, потому что ты будешь молить меня, чтобы я поскорее тебя взял. Я препарирую тебя, сантиметр за сантиметром, пока не отыщу тот самый потаённый уголок, где живёт настоящий страх. И тогда… тогда я буду упиваться этим страхом, смешанным с твоим отчаянным желанием, Нанами. Этот пьянящий нектар окажется слаще любого вина, что я когда-либо пробовал. Она выпустила завязки его кимоно из своих рук. Короткий, рваный выдох выдал её волнение. Он не видел, но слышал как она боролась, как пыталась не выдать своего замешательства и нарастающей тревоги. Игра началась, и ему нравились её правила. Ему нравилось крушить, расщеплять, наблюдать, как осыпались чужие крепости, обнажая трепетную сердцевину. И Нанами, с её показной дерзостью и хрупкостью за маской, представлялась ему идеальной мишенью. — И, кстати, позволь напомнить, — его голос обволакивал подобной бархатной удавке, — для этого мне вовсе не обязательно касаться тебя. Мягкий кончик языка скользнул по мочке её уха, и она судорожно сглотнула. — Так что, в конечном счёте, я трахну не только твоё тело, но и твою душу. Томоэ отстранился и выпустил её из своих объятий, чтобы заглянуть в карие глаза, полные противоречивых эмоций. Дыхание Нанами срывалось, на лице застыло изумление вперемешку с яростью. Презрительно скривив губы, она окинула его ледяным взглядом и, взмахнув рукой, отвесила звонкую пощечину. Томоэ не дрогнул. На щеке медленно алела багровая полоса, но его в глазах не отразилось ни боли, ни раскаяния — лишь прежняя уверенность и насмешка. Он медленно провел языком по внутренней стороне щеки, наслаждаясь терпким привкусом её гнева. Ему нравилась эта вспышка, это неоспоримое доказательство того, что он пробил её броню, задел самое сокровенное. Что под маской показной храбрости, которую она так отчаянно пыталась удержать, клокотал вихрь чувств, бушующих, как океан, во время шторма. — Слабовато, — проворковал он, проведя пальцем по красной отметине на своей щеке. — Ты способна на большее, Нанами. И я намерен это увидеть. — Пошел к чёрту! — сквозь зубы, процедила девушка, ещё сильнее распыляясь при виде его невозмутимости. — Я никогда больше не захочу лечь с тобой, потому что всем сердцем ненавижу. Томоэ разразился смехом. Этот звенящий, ликующий звук прокатился по комнате, словно хрустальный колокол. Нанами невольно поёжилась, как от ледяного прикосновения. В каждом его раскате звучало презрение, как будто он услышал нелепейшую из шуток, достойную лишь снисходительной насмешки. Когда смех, наконец, стих, в глазах Томоэ, как и прежде, мерцали озорные искры, но от былого тепла не осталось и следа. — Ненависть, — протянул он, как если бы пробовал это слово на вкус. — Восхитительно. Это всего лишь обратная сторона любви, драгоценная моя. Но поверь, ты ещё не познала подлинной ненависти. Я с наслаждением посвящу тебя в её таинства, превратив твою ненависть в одержимость, в ненасытное пламя, что будет жечь тебя изнутри. И тогда ты станешь молить о пощаде, потому что лишь я смогу утолить этот обжигающий голод. — Самоуверенность тебе, конечно, идёт, — небрежно обронила она, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Но ты лишь сотрясаешь воздух пустыми угрозами. Так докажи же на деле, как я буду умолять тебя. Томоэ прищурился, его взгляд стал опасным. Резким движением он коснулся её подбородка, крепко, но не больно зафиксировав лицо, заставляя смотреть ему в глаза. В них клубилась тьма, манящая и пугающая своей бездонной глубиной. — Ты сама попросила. Его пальцы, как крадущиеся тени, скользнули вниз, к шее, обхватывая её. Хватка была твёрдой, не угрожающей болью, но недвусмысленно заявляющей о серьёзности его намерений. Нанами отвела взгляд, по телу пробежала зыбкая дрожь. Не страх — нет, скорее, мучительное предчувствие чего-то неизбежного. В его хватке пульсировала первобытная сила, властная и неоспоримая, пробуждающая завиток противоречивых чувств. Она ненавидела его, это было бесспорно, но в то же время… в глубине души трепетало что-то хрупкое и беспокойное, как бабочка, отчаянно рвущаяся к свету. Тот самый огонь, о котором он говорил, начал неумолимо разгораться. — На меня смотри, — приказал лис, в голосе его зазвенел морозный хрусталь. — Я хочу, чтобы ты хорошо запомнила то, что я с тобой собираюсь сделать. Нанами упрямо сжала губы в тонкую линию, но ослушаться не посмела. Встретившись с его взглядом, она увидела лишь злое торжество и уверенность в неминуемой победе. Где-то в глубине души кольнула острая игла сожаления — она сама, своими словами, своими действиями, подвела себя к этой опасной черте. — Ты хочешь поцеловать меня, — прошептал лис ласково, не разрывая зрительного контакта. — Сейчас для тебя нет ничего важнее. Каждая клеточка твоего тела томится в жажде этого поцелуя. И эта жажда не отпустит, пока ты не утолишь её. Нанами попыталась возразить, но слова застряли комом в горле. Он… прав. Она хотела. Это жгучее осознание вспыхнуло внезапно, от одного лишь звука его голоса, обжигая нутро огнём. Что происходит? Миг назад она готова была прибить его, а теперь, как одержимая, жаждала поцелуя. Желание было столь всепоглощающим, что её забило мелкой дрожью. Разум окутала плотная, дурманящая дымка, сотканная из единственной, навязчивой мысли — попробовать на вкус его губы. Всё остальное утратило значение. Но прежде, чем здравый смысл окончательно покинул её, Нанами судорожно качнула головой, пытаясь стряхнуть с себя это наваждение. Внезапная острая догадка пронзила её: — Лисья магия… — прошептала она, чуть приоткрыв пересохшие губы в изумлении. — Ты можешь принуждать к чему угодно, заставить сделать что угодно, залезть в чужую голову... Томоэ усмехнулся, отпустив её шею, но не отстранился. Его дыхание опаляло её лицо, а взгляд по-прежнему прожигал насквозь. — Вспомнила, наконец? — спросил он, наклоняясь так близко, что их дыхание сплелось в одно. Губы едва не соприкасались и дрожащее расстояние в миллиметр казалось пропастью. — Я уже здесь, в твоей голове, оплетаю каждый твой нерв. И ничто, слышишь, ничто не помешает мне получить то, что я хочу от тебя. Он отпрянул на миг, завороженно наблюдая за той битвой, что разворачивалась в глубине её глаз. Искусанные губы дрожали в тщетной попытке успокоиться, взять себя в руки. Желание, сотканное коварной лисьей магии рвало на части её волю, как хищный зверь рвёт свою добычу. Томоэ видел, как вожделение овладевало ею, поедало, подобно пожару, пожирающего сухой хворост. В его душе разливалось торжество, предвкушение близкого триумфа. Её отчаянное сопротивление — лишь предсмертная агония обреченного мотылька. — Мерзкий… ублюдок… — прохрипела Нанами, чувствуя, как с каждой секундой желание становилось острее. В следующее мгновение, словно повинуясь чужой воле, её руки взметнулись вверх, судорожно впиваясь в его плечи. Она потянула Томоэ на себя, ища его губы в слепом порыве, но лис не спешил давать ей желаемое. Нанами, опьянённая наваждением, издала глухое рычание досады. Она снова потянулась за поцелуем, но лис ускользнул, перехватив её запястья. Это было унизительно и волнующе до дрожи. Он – кукловод, она – марионетка, пляшущая под его дьявольскую дудку. Ярость и вожделение сплелись в тугой узел, терзая её изнутри. Она ненавидела его за эту власть, за лишение её воли. Но жаждала так отчаянно, что готова была на всё, лишь бы утолить этот мучительный голод. — Нанами, ты играешь не по правилам, — промурлыкал лис, лукаво улыбаясь. — Я не дам тебе того, что ты хочешь, пока ты не признаешься в своём желании. Пока оно не достигнет такого пика, что ты станешь умолять, чтобы я разрешил тебе поцеловать меня. Нанами задохнулась от возмущения. Его слова хлестнули, как пощёчина, на миг возвращая подобие ясности. Она знала, что он прав. В самой глубине души, под пеленой лисьего очарования, таилось это желание. Но признать его – значило капитулировать, принять его власть над ней. Но разве это не так? Она уже попалась в липкие сети лисьих чар. — Никогда, — прошипела девушка. Томоэ лишь приподнял бровь в насмешливом ожидании. Он слегка ослабил хватку на её запястьях, даря призрачную иллюзию свободы, но его взгляд по-прежнему держал её в плену. Он знал, что её слова — лишь пустой звук, тщетная попытка сохранить остатки гордости. Хрупкое тело предательски дрожало от вожделения, а губы непроизвольно приоткрылись в нетерпении. Лис видел её насквозь, читал её желания, как раскрытую книгу, и это знание доставляло ему изощрённые удовольствие. Он снова приблизился, едва касаясь её губ мимолётным, обжигающим поцелуем. Нанами вздрогнула, как если бы её пронзило током. Он отстранился, издеваясь над ней этим призрачным касанием, оставляя лишь горький привкус неудовлетворённости. В её глазах, полных ярости и желания, читалась мольба. — Я не могу… — выдохнула она, чувствуя, что ещё немного, и сломается. — Нанами, — прошептал Томоэ, его голос звучал как бархат, скользящий по обнажённой коже. — Ты уже почти там. Один маленький шаг, одно признание — и я утолю твой голод. — Ненавижу тебя… — Да-да, это я уже слышал, — усмехнулся лис. — Я хочу услышать другое. С каждой секундой сопротивляться становилось всё сложнее, её тело горело, и в какой-то момент что-то внутри неё щёлкнуло: стало плевать на гордость, на ненависть. — Я… — она облизнула пересохшие губы. — Я хочу поцеловать тебя. Слова вырвались из неё, подобно вздоху облегчения и проклятия одновременно. Унижение и восторг переплелись в едином порыве, освободив от тяжкого бремени отрицания. — И? — он придвинулся ближе, ожидая самых главных слов. — Умоляю, позволь мне поцеловать тебя, — прошептала она. Это стало концом. Капитуляцией. Мольбой. Победой Томоэ. Но в этот момент Нанами было всё равно. Борьба с собой, с неукротимой лисьей магией, с тем, как он одним взглядом заставлял её сердце трепетать, стала невыносима. Осталось лишь одно всепоглощающее желание: утолить этот голод, почувствовать его прикосновения огнём на коже, раствориться в нём без остатка. На губах Томоэ выступила хищная, самодовольная улыбка. Победа была у него в руках — сладкая, пьянящая, до головокружения. Он медленно наклонился, желая дать Нанами последний шанс отступить, но она не собиралась, судорожно цепляясь за шёлк его кимоно. — Хорошо, — прошептал он, в голосе послышались нотки предвкушения. — Я позволю тебе поцеловать меня. Нанами жадно впилась в его губы. С отчаянием утопающего, стремясь выпить до дна всю его суть, запечатать им чёрную дыру, разверзшуюся у неё внутри. Это был поцелуй-наказание и поцелуй-награда, поцелуй, вырвавшийся из-под контроля, как и всё, что происходило между ними. Её руки, до этого цеплявшиеся за его одежду, теперь скользили по его спине, чувствуя каждый изгиб, каждую мышцу под мягкой тканью. Она углубляла поцелуй, стремясь затеряться в нём, забыть обо всём, кроме этого момента, кроме этого демона-искусителя, кроме этого всепоглощающего чувства. В следующее мгновение Томоэ перехватил инициативу, обводя кончиком языка контур её нижней губы, заставляя девушку изогнуться в удовольствии. Он запустил холодные пальцы в её волосы, и хриплый стон сорвался с её губ, растворяясь в его поцелуе. Томоэ наслаждался её податливостью, этой зыбкой гранью между желанием и слабостью, абсолютной властью, которой он обладал над ней в этот момент. Пропуская её нижнюю губу меж своих зубов, он медленно оттянул её назад. По телу девушки пробежали короткие электрические импульсы, оставляя за собой дрожащий след. Затем Томоэ слегка сжал её, чувствуя, как она затрепетала под его давлением. Нанами почувствовала внизу живота тянущееся, тёплое ощущение, расползающееся по венам, подобно жидкому мёду. Резко разомкнув зубы, Томоэ позволил её губе выскользнуть, оставляя на ней лишь призрачное покалывание. Он отстранился первым. Нанами жадно ловила воздух, её грудь тяжело вздымалась, а губы горели от поцелуя. Постепенно осознание происходящего стало возвращаться, окрашивая щёки густым румянцем. Как он мог? Как только посмел применить к ней свою магию и заставить так бесцеремонно, так неистово желать какого-то поцелуя? В голове девушки бушевал ураган противоречивых чувств. Стыд боролся с неутолимым желанием, злость — с восхищением. Она оттолкнула Томоэ и отодвинулась от него, как от прокажённого. В карих глазах залегло отчаяние, смешанное с неприкрытой яростью. Она чувствовала себя обманутой, использованной, нуждающейся и слабой. — Теперь убедилась? — произнёс лис, и вкрадчивость его голоса обжигала сильнее любого прикосновения. — Убедилась, что мне даже не нужно касаться тебя? А ведь это был всего лишь поцелуй. Представь, что я могу сотворить с твоим разумом, представь какие вещи я могу внушить тебе. Ты будешь изнывать, рваться на части и лезть на стену от желания, умоляя, чтобы я взял тебя, сделал своей... Нанами сглотнула, пытаясь унять предательскую дрожь, сковавшую горло. Слова Томоэ, как ледяной кинжал, вонзились в её пылающее сознание, опаляя иллюзии и возвращая в суровую реальность. Она подняла на него взгляд, в глубине карих глаз плескалась боль, смешанная с разочарованием. — Иди к чёрту, — прошептала девушка дрожащим голосом. — Я там, можно сказать, прописался, — усмехнулся лис, невесомо коснувшись её щеки тыльной стороной ладони. — У нас впереди много времени, Нанами. Если не хочешь, чтобы сегодняшнее повторилось, веди себя как хорошая девочка. — И не мечтай, — процедила она сквозь зубы, поморщившись от отвращения. В аметистовых глазах вспыхнул гнев, тёмный и леденящий. Он вновь сократил разделявшее их расстояние, намереваясь коснуться её. Но едва лис поднял руку, Нанами отбросила её и отвернулась. — Да что ж ты такая упрямая! — взревел лис, грубо схватив её за плечо и разворачивая лицом к себе. — Сколько раз мне повторять одно и то же? Ты заслуживаешь хорошей порки за одну только дерзость. Нанами, не испытывай моё терпение. Будь послушной, хотя бы до тех пор, пока я не остыну после твоего обмана и выходки с клинком, иначе я заставлю тебя страдать по-настоящему. Не так, как сейчас, изнывая от желания. Нет. Тебе не будет хорошо. Ты будешь кричать от боли. Ты поняла меня? Нанами смотрела на него снизу вверх, её тело дрожало не только от гнева, но и от унижения. Она знала, что Томоэ говорил правду. Он мог сделать с ней всё, что угодно, и она была абсолютно беспомощна. Впервые девушка ощутила себя не просто слабой, а полностью сломленной. Надежда на то, что она сможет изменить его, завоевать его расположение вновь, растаяла, как дым. Осталась лишь пугающая реальность: Нанами в руках существа, которое не испытывало к ней ничего, кроме презрения и, возможно, садистского удовольствия от её подчинения. Она ничего не отвечала. Молчание стало её щитом, жалкой попыткой сохранить остатки достоинства. — Хорошенько запомни сегодняшний урок, Нанами, — холодно произнёс лис, отпуская её плечи. — Будь благоразумна, и я, возможно, не буду вспоминать о твоих проступках слишком часто. А теперь, ложись спать. Отдохни немного, ведь впереди тебя ждёт много всего, на что могут потребоваться силы. Томоэ поднялся с постели, и девушка услышала, как он бесшумно скользнул в соседнюю комнату. Она осталась одна, глядя в одну точку, слова громом поражённая. Нанами ощущала себя брошенной, обезоруженной и раненной. Слова лиса звенели в ушах, как похоронный колокол, отсчитывая последние мгновения её наивной веры в него. Она медленно подняла руку и коснулась своих губ. Следы поцелуя всё еще жгли, напоминая о мимолётном моменте слабости, о предательском порыве желания. Она чувствовала себя грязной, осквернённой. Ей хотелось содрать с себя кожу, смыть этот поцелуй, вырвать из памяти каждое его слово, каждое прикосновение. Но она знала, что это невозможно. Томоэ навсегда оставил на ней свой невидимый, но ощутимый отпечаток.

***

— Я не буду это есть! — воскликнула девушка, отбросив палочки в сторону. — Я ненавижу грибы шиитаке. Они отвратительные. Томоэ неспешно скользнул взглядом по столу, утопавшему в роскоши изысканных блюд, затем поднял глаза на Нанами. Лёгкий наклон головы, как вопрос, застыл в его позе, когда он произнес: — Не помню, чтобы я интересовался твоим мнением. Нанами сжала кулаки под столом. Этот ужин, приготовленный с показной тщательностью, был ещё одним способом унизить её. Каждое блюдо, от идеально нарезанного сашими до искусно свёрнутых рисовых рулетиков, казалось насмешкой над её нынешним положением. — Я сказала, что я не буду это есть. Я ненавижу эти грибы, и ты это знаешь. Ты специально меня провоцируешь, — твёрдо заявила девушка. Томоэ остался непроницаем, лишь едва заметный изгиб брови выдавал его пренебрежение к её протесту. Он взял палочки, изящным жестом поднёс ломтик шиитаке ко рту и, не торопясь, прожевал, смакуя каждое движение. — Ты забываешься, Нанами. Я не обязан потакать твоим капризам. Ешь, что дают, и будь благодарна. Или предпочитаешь остаться голодной? — Я предпочту, чтобы ты отпустил меня, — упрямо сказала она. Лис усмехнулся, отложив палочки и опёрся локтями о стол, сплетя пальцы. — Этого не будет, — коротко ответил он, буравя её взглядом потрясающих лиловых глаз. Нанами скрестила руки на груди, покачав головой и спросила: — А как на счёт извинений? На его лице промелькнуло любопытство. Он вопросительно вскинул брови, силясь понять, в чём перед ней провинился, и за что должен извиняться. — Извинений? За что, позволь узнать? — За то, что ты обвинил меня во лжи, похитил, удерживаешь здесь против моей воли и обращаешься, как с домашним животным! — выпалила Нанами, стараясь сохранять спокойствие, несмотря на клокочущую внутри ярость. Томоэ откинулся на спинку стула, иронично изогнув губы. — Домашнее животное? Ты сильно преувеличиваешь, милая. Скорее проблемный питомец... Что касается лжи, а разве я не прав? Ты действительно обманула меня, кидалась на меня с оружием, пыталась сбежать. И вместо того, чтобы сурово тебя наказать... Лис сделал паузу, обдумывая дальнейшие слова. — ... Я великодушно предоставил тебе эти шикарные апартаменты, изысканную еду и одежду. И это ты называешь плохим обращением? Нанами фыркнула, не желая признавать ни одного довода Томоэ. «Шикарные апартаменты» – это, по сути, золотая клетка, а «изысканная еда» — способ подчеркнуть её беспомощность. Одежда, безусловно, красивая, но и её девушка не выбирала, и это лишь ещё один способ контроля. Ярость вспыхнула с новой силой, и Нанами вскочила со стула, опрокинув его с грохотом. — Великодушно? Ты удерживаешь меня здесь силой! Ты лишил меня свободы! Мне плевать на твои шикарные апартаменты, еду и тряпки, если я не могу уйти, когда захочу, — она повысила голос, желая, наконец, донести до него суть. — Я не хочу быть с тобой, я не хочу тебя! Я хочу домой! Томоэ медленно поднял голову, и его лицо стало мрачным. Ирония, как утренний туман, рассеялась, обнажив ледяную, непроницаемую маску. Тишина в столовой сгустилась, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Нанами, звучавшим, как хрупкое стекло, готовое разбиться. — Следи за своим языком, — проговорил он низким, угрожающим тоном, прерывая молчание. Нанами вздрогнула от его тона, но отступать не собиралась. Ярость заглушала страх. Она знала, что перешла черту, но ей было все равно. Ей нужно было, чтобы он понял, насколько она несчастна рядом с ним. — А то что? Ты меня накажешь? Изобьёшь? Запрёшь в подвале? — с вызовом спросила она. — Ах, нет же. Ты подчинишь меня магией, заставив сделать всё, что только ты пожелаешь. Конечно, а как же иначе, ведь без неё ты знаешь, что ты жалкий, трусливый, ничтожный выродок! Облив его ледяным взглядом, она резко развернулась и покинула столовую. Томоэ несколько секунд оставался неподвижным, его лиловые глаза потемнели от злости. Кулаки сжались, в челюстях заиграли желваки. Он не привык, чтобы с ним так разговаривали. Гнев клокотал в его груди, подталкивая к безумным поступкам. И в этот раз он не собирался сдерживаться. Его чаша терпения была переполнена, этот разговор стал последней каплей. Томоэ резким движением опрокинул стол, сбросив на пол изысканные блюда. Хрусталь, фарфор и остатки еды с грохотом рассыпались по полу, заглушая его тяжелое дыхание. Он вскочил на ноги, его движения были быстрыми и резкими, лишённые всякой грации. Ярость ослепляла, затмевая разум. Он должен был остановить её, преподать ей урок. Томоэ вихрем вырвался из столовой, разнося по квартире эхо своего гнева, и принялся метаться в поисках Нанами. Лис еще не осознавал, как именно обуздает клокочущую ярость, лишь чувствовал жгучую потребность выплеснуть её, словно бурлящую лаву, грозящую разорвать его изнутри. Услышав приглушённый звук, доносящийся из спальни, Томоэ направился туда. Дверь распахнулась с силой, ударившись о стену. Нанами стояла у окна, лицом к нему, скрестив руки на груди. Она не дрогнула, хотя внутри всё похолодело. Нанами ожидала этого. Знала, что спровоцировала его. Но отступать не собиралась. — Ты что совсем из ума выжила, дрянь? — прорычал Томоэ, приближаясь к ней. Нанами стояла неподвижно, наблюдая за ним. Она видела, как он боролся с собой, пытаясь удержать себя в руках. Но ярость явно была сильнее. Лис оттолкнул её к стене, прижимая спиной к холодной поверхности. — Неужели ты понимаешь лишь язык насилия? — выдохнул он, припечатав ладони к стене по обе стороны её головы. Его лицо нависло в дюйме от её, аметистовые глаза метали мрачные искры. Она ощущала кожей обжигающий жар его гнева, чувствовала исходящую волнами угрозу, но вместо страха по венам разливался странный, щекочущий нервы восторг. Почему, Нанами не могла объяснить даже себе. Возможно, виной тому были истончившиеся до предела нервы, сплетающиеся в причудливый узор безумия. — Да! — презрительно бросила она, кривя губы в усмешке. — Я же оскорбила тебя, верно? Задела за живое? Значит, я попала в точку? Томоэ взревел, кулак с силой обрушился на стену. Нанами вздрогнула, осколки штукатурки осыпались возле лица. Кажется, она перешла черту. — Замолчи, Нанами, — голос его дрожал, непривычно сорванный, он балансировал на краю. — Ещё слово, и… Она выдержала его взгляд, не дрогнув. Страх сковал её, но Нанами не позволила ему прорваться наружу. Ей нужно было увидеть. Узнать его предел. — Гори… — прошипела она сквозь зубы, — в аду. Глаза Томоэ полыхнули неистовым пламенем, отражая ярость, что вырвалась на свободу, испепеляя последние оплоты самообладания. Подобно дикому зверю, сорвавшемуся с цепи, он схватил Нанами за плечи. Пальцы впились в нежную кожу, сжимая до боли, заставляя её задохнуться от внезапной хватки. Грубое колено вклинилось между её ног, лишая опоры, припечатывая к холодной стене. Дыхание обжигало лицо, а затем губы, жестокие и требовательные, накрыли её рот, словно шторм, обрушивающий всю мощь накопившейся злости. Отпустив плечи, он хищным движением скользнул ладонями вниз, разорвав ткань платья. Томоэ кусал её губы, впиваясь в них с жадностью, лишая воздуха. В его движениях не осталось и следа прежней нежности, с которой он когда-то ласкал её тело. Лишь обжигающий гнев, раскалённый и беспощадный. Горячие губы обрушились на шею, ключицы, всасывая кожу до багровых отметин. Нанами пыталась отбиться, царапая спину, отталкивая, но в ответ лишь слышала звериное рычание, разжигавшее его неистовство. Боль и страх сплетались в ней с каким-то странным, почти болезненным любопытством. Но она ведь сама подтолкнула его к этой пропасти... Томоэ опустился на колено, припадая к её бедру, осыпая кожу влажными поцелуями. Его руки продолжали рвать остатки ткани, обнажая тело. Она чувствовала, как по щекам потекли слёзы, но не от боли, а от беспомощности и унижения. И от какого-то непонятного, гнетущего возбуждения, которое поселилось внизу живота. — Поздно лить слёзы, — тяжело дыша, произнёс лис, выпрямлять и возвращаясь к её губам. Оставив на них короткий поцелуй, он потребовал: — Снимай. Нанами молчала, не двигаясь. Она смотрела в его пылающие глаза, переполненные похотью и гневом, и чувствовала, как внутри неё нарастала паника. Ноги дрожали, но она упрямо продолжала стоять, отказываясь подчиниться. Томоэ тяжело вздохнул, его лицо исказилось от ярости и разочарования. — Уже любая бы поняла, в каком она положении, — прорычал лис, схватив её за подбородок. — Ты долго будешь испытывать моё терпение, прикидываясь идиоткой? Нанами сглотнула слюну. Медленно и дрожа, она стянула с себя трусы, опуская их вниз, к ногам. Томоэ издал тихий, почти триумфальный рык, видя её подчинение. Его пальцы, по-прежнему грубые, но теперь уже не лишённые какой-то странной, тревожной нежности, скользнули по её бедру, поднимаясь выше. От его прикосновения к клитору Нанами вздрогнула, и острая искра пронзила низ живота. Вторая рука лиса обвилась вокруг её шеи, принуждая смотреть в хищные, лиловые глаза. — Запомни, девочка, — прозвучал низкий, бархатный голос, полный обещания. — Так будет всякий раз, когда ты осмелишься перечить мне. Он двигался медленно, мучительно медленно, большим пальцем дразня её клитор. Нанами задержала дыхание, тщетно пытаясь обуздать волну, поднимающуюся изнутри — возбуждение, переплетённое с ледяными иглами страха. Тело предало разум. Слабый стон, сорвавшийся с губ, стал признанием. Ноги, ещё недавно дрожавшие от ужаса, теперь подрагивали в слепом предвкушении. Она презирала себя за эту слабость, за эту неконтролируемую реакцию на его касания, как будто он играл на ней, как на струнах любимого инструмента. Хотела вырваться, убежать, но была пригвождена к стене не только его телом, но и собственной похотью — пылающим огнём, разожжённым его искусными руками. — Что ты там сказала? — внезапно ошеломил он её вопросом. — Что без магии я ничего не значу для тебя? Что я ничтожный трус? Его пальцы замерли, но лишь чтобы мгновение спустя войти в неё. Крик сорвался с губ Нанами, боль острой молнией пронзила всё тело, сливаясь с волной обжигающего возбуждения. Он двигался внутри, медленно, властно, наращивая темп, и стальной хваткой держал её за шею, приковывая к себе взглядом. В их глубине бушевала тьма – похоть, ярость, триумф и абсолютное наслаждение. Нанами откинула голову, отчаянно пытаясь отвести взгляд, но пальцы на шее не давали ей свободы. Каждый толчок отдавался в ней мучительным импульсом, сплетая боль и наслаждение в тугой узел. Она искусала губы до крови, сдерживая крики, но сдавленные стоны всё равно вырывались из горла. — Отвечай, — прорычал лис, добавляя ещё один палец, растягивая её до предела. — Ты всё ещё веришь, что я не смогу заставить тебя кончить, не прибегая к магии? Она молчала, чувствуя, как жгучее напряжение росло, захлёстывая её. Всё её существо сосредоточилось на ощущениях: на боли, на удовольствии, на этом унизительном акте подчинения. Нанами знала, что должна сопротивляться, должна ненавидеть его, но тело преданно откликалось на каждое его движение, на каждое касание. Ноги дрожали, подкашивались, и лишь его хватка на шее удерживала её от падения. — Если это так… — продолжал Томоэ, ускоряя ритм пальцев. — Тогда объясни мне, почему ты такая непристойно влажная внутри? Из груди Нанами вырвался протяжный, рвущий душу стон. Реальность меркла, растворяясь в бурлящем океане чувств, где острая боль переплеталась с изнемогающей негой. Жёсткий, почти оскорбительный тон Томоэ долетал до сознания сквозь густую пелену похоти, словно далекий раскат грома. Она хотела запротестовать, вырваться из этого порочного круга, доказать, что он ошибался, но тело вопило о другом. Каждый его толчок подталкивал её к краю пропасти, к той точке невозврата, где разум капитулировал перед первобытными инстинктами. Её тело пробила крупная дрожь, и Томоэ ощутил, как внутренние мышцы сжались вокруг его пальцев, предвкушая взрыв. Он резко остановился, рявкнув: — Отвечай, Нанами! — Потому что... — задыхаясь, шептала девушка, — потому что ненавижу тебя и хочу, грёбанный ублюдок! Томоэ в ответ лишь криво усмехнулся, не выпуская её из своей хватки. Она по-прежнему была прижата к стене, словно пойманная бабочка, словно трофей, принадлежащий ему по праву. Его пальцы, до этого стремительные, теперь двигались медленно, обдуманно, плетя кружево ощущений на её коже. Он знал каждый изгиб, каждую точку, где нужно задержаться, где надавить чуть сильнее, чтобы разжечь пламя до головокружительного, всепоглощающего оргазма. — Не так уж и сложно, правда? — промурлыкал лис с издевательской нежностью. — И, как ты наверняка успела заметить, никакой магии. Почувствовал обильную влагу на пальцах, он снова ускорил темп. Нанами вскрикнула, её тело прошибла судорожная дрожь. Контроль утекал сквозь пальцы, увлекая в пучину сладостного оцепенения, которое она тщетно пыталась отвергнуть. Голова кружилась, в глазах плясали тени, и единственным якорем стали его пальцы, глубоко внутри, и грубая хватка на шее. Она отчаянно цеплялась за него, как утопающий за соломинку, не в силах устоять на ногах. Крик сорвался, обернувшись хриплыми, прерывистыми вздохами. Опустошённая, униженная, и вместе с тем неистово возбуждённая, она задыхалась в этом противоречии. Когда буря в теле немного утихла, Томоэ медленно вынул пальцы, оставляя после себя изнемогающую, болезненную пустоту. Его хватка ослабла, и Нанами, лишённая сил, сползла по стене на пол, не в силах даже поднять голову. Влажные от пота волосы прилипли к лицу, тело била мелкая, противная дрожь. Она чувствовала себя разбитой куклой, использованной и отброшенной в сторону. — Хорошо запомни этот момент, Нанами, — произнёс он, наклоняясь к ней. — И в следующий раз, прежде чем открывать свой рот, подумай дважды. Томоэ отвернулся и ушёл, оставив Нанами распростёртой на ледяном полу, один на один с унижением. Слёзы беззвучно катились по щекам, но то были не слёзы боли, а горький поток ярости и бессилия. Ярости на него, за то, что так безжалостно сломил её волю, и бессилия перед собственной плотью, предавшей в самый неподходящий момент. Выходит, он действительно трахнул её душу. Она поклялась себе, что этого больше никогда не допустит.