Аметистовый лабиринт

Глубокой ночью Томоэ вернулся в спальню, проверить, успокоилась ли Нанами и спит ли она. Войдя, он застал её в том же положении, что и прежде – распростёртой на полу. Тяжело вздохнув, он приблизился. Опустился на колени рядом, осторожно коснулся тыльной стороной ладони её щеки. Холодная. Лис нахмурился. — Как беспечно… — прошептал он, проводя пальцами вниз, к шее. — Так и заболеть недолго… Он не понимал этой человеческой безрассудности, этой тяги к необдуманным поступкам. Словно она нарочно искала беды, пренебрегая элементарной осторожностью. Её дыхание было ровным и тихим. Лицо безмятежно, лишено всяких эмоций. Взгляд Томоэ упал на багровые отметины, оставленные им на нежной коже. Что-то внутри сжалось в тугой, противоречивый узел. С одной стороны, эта хрупкая девушка принадлежала ему, и эти знаки были тому доказательством. Его метка, напоминание о его власти. С другой — слабый, едва ощутимый укол вины, пробиравшийся откуда-то из глубины. Должно быть, он её напугал. Только… чего она добивалась, метая в него ядовитые упрёки, захлёбываясь в оскорблениях и истерике? Неужели думала, что он просто проглотит это? Его терпение — не бездонная чаша святого. Нет. Она должна была это понять. Должна была усвоить этот урок. Томоэ подхватил Нанами на руки. Её тело было таким лёгким, таким уязвимым, что казалось, она рассыпается от любого неосторожного касания. Эта хрупкость вызывала в нём одновременно раздражение и необъяснимую нежность. Он поднялся с колен, перенес её на постель, уложил и осторожно накрыл одеялом. Присев на край кровати, Томоэ долго смотрел на спящую Нанами. Её тёмные волосы рассыпались по подушке, обрамляя бледное лицо. В полумраке спальни она казалась ещё более хрупкой и беззащитной. Он провёл пальцем по её щеке, стараясь не разбудить. В этой тишине его гнев постепенно угасал, сменяясь тихим беспокойством. Он никогда раньше не испытывал ничего подобного. Ярость, желание подчинить, смешивались с непонятной нежностью и виной. Вздохнув, лис направился к выходу из комнаты. Остановившись в дверях, Томоэ окинул её ещё одним взглядом. Во сне Нанами казалась совсем ребёнком. Безмятежная и спокойная. Он тихо прикрыл дверь и растворился в полумраке коридора. Укротить эту маленькую, но такую сильную человеческую душу, оказалось куда сложнее, чем он предполагал. Тем не менее, в её непокорности была какая-то своя дикая прелесть, вливавшая в их отношения сумасшедшую, пульсирующую динамику. Пусть Нанами злится, оступается, бросается в омут необдуманных решений — он станет для неё нитью Ариадны, ведущей сквозь лабиринт, даже если эта нить обожжёт ей руки, даже если в порыве гнева она возненавидит его до глубины души. Пусть бежит от его тени, и знает, что куда бы ни занесла её судьба, Томоэ найдёт её, выследит по едва уловимому следу, и Нанами ощутит, как некая невидимая сила, подобно двум светилам, притянет их к другу, как две заблудшие звезды, обречённые на вечное притяжение. Вернувшись в столовую, Томоэ принялся разгребать учинённый им хаос. Убрал с пола осколки разбитой посуды, выкинул остатки еды и вернул стол на прежнее место. Скривившись в самоироничной усмешке при воспоминании о своей вспышке ярости, лис направился в душ. Обжигающий поток горячей воды хлестал кожу, смывая последние тени гнева и раздражения. Перед внутренним взором разворачивалась сцена сегодняшнего вечера: её непозволительное поведение, искажённое гневом лицо и стоны, вырывавшиеся из горла, когда Томоэ наказывал свою непокорную, взрывную девочку. Она ведь намеренно испытывала его границы, пыталась пробудить спящего зверя, чтобы узнать, на что он способен в своей ярости. И узнала, сполна познала, а потом, бесстыдно извивалась и кончала под его руками, утопая в волнах наслаждения. Прежде он и помыслить не мог, какой дремлющий вулкан таился в Нанами. Но ничего, Томоэ обуздает эту стихию, выкует из неё покорную девичью кротость. Выйдя из душа, распаренный и умиротворенный, лис облачился в белоснежное кимоно. Захватив трубку и пару фляг любимого саке, Томоэ покинул тесную квартиру, чтобы подняться на крышу, вдохнуть прохладный ночной воздух и погрузиться в размышления. Устроившись на шершавом парапете, свесив ноги, он пригубил терпкий напиток прямо из горлышка и устремил взгляд на расстилающийся внизу ночной город. С высоты двадцати пяти этажей мир казался маленьким, суетливым и до смешного незначительным, отчего в груди рождалось странное, почти болезненное восхищение. Закурив трубку, Томоэ выпустил в небо тонкую струйку дыма. Луна, полная и холодная, бросала серебряный свет на спящий мегаполис. Лис чувствовал, как постепенно отступала дневная суета, уступая место ночной тишине, в которой явственнее слышались собственные мысли. Он думал о Нанами. О её упрямстве, смешанным с наивностью, о её нежности, скрытой за маской бравады. Он понимал, что его методы грубы и прямолинейны, что он давил на неё, пытаясь сломать её волю. Но он не знал другого способа. Веками лис жил по законам силы, привык подчинять и властвовать. Нанами была первой, кто осмелился бросить ему вызов, кто не склонился перед его мощью. И эта непокорность разжигала в нём какой-то дикий, первобытный инстинкт. — Я полагал, Шизука, что в нашу последнюю встречу достаточно ясно дал понять: я не хочу тебя видеть, — произнёс лис, смотря прямо перед собой. — Что? Удалось взять мой след? — Ваш запах, господин, пропитывает каждый сантиметр этого города. И игнорировать его — выше моих сил, — ответил мягкий женский голос. Из тени, отбрасываемой антенной на крыше, вышла Шизука. Её длинные пепельные волосы, перехваченные голубой лентой, ниспадали на плечи. Кимоно цвета лазури идеально облегало её стройную фигуру. В лунном свете черты её лица казалось неземными, почти ангельскими, но в глазах плескалось нечто хищное и непредсказуемое. — Ты знаешь, что твоя одержимость раздражает меня. И ты, как никто другой, должна понимать, что это может иметь последствия. Шизука приблизилась к Томоэ, ступая бесшумно, подобно тени. Остановившись в нескольких шагах от него, она склонила голову в почтительном поклоне. — Я знаю, господин. Но разве можно устоять перед соблазном лицезреть ваше совершенство, даже если за это придётся заплатить самую высокую цену? Томоэ усмехнулся, откинув голову назад и выпустил небольшое облачко дыма. — А что если ценой станет твоя жизнь? — Тогда я встречу смерть с радостью, — прошептала Шизука, её голос, обычно твёрдый и строгий, дрожал от волнения. — Ведь нет большей чести, чем умереть от руки того, кого любишь всем сердцем. Томоэ медленно повернул голову, вперив в Шизуку холодный, оценивающий взгляд. В его глазах не было ни капли сочувствия, лишь равнодушное любопытство, как если бы он рассматривал редкую, но бесполезную бабочку. Его молчание затягивалось, дав Шизуке сполна ощутить всю тяжесть положения. Наконец, голос его зазвучал — тихий, но огранённый сталью презрения: — Ты наивна, Шизука. Глупость романтиков — удел людей. Ты же — ёкай, сотканная из силы и древней магии. Неужели жалкие чувства настолько затуманили твой разум, что ты готова бросить себя в бездну ради призрачной надежды на мою любовь? Ты пала так низко, что вплела в свою грязную игру Нанами. Я никогда не полюблю тебя, Шизука. Никогда. Твоя преданность — не любовь, а навязчивая идея, что вызывает во мне лишь отвращение. Шизука вздрогнула, словно от удара, но не опустила взгляда. Лунный свет выхватывал из темноты её лицо, на котором застыла болезненная гримаса. В серых глазах бушевала смесь боли, отчаяния и неприкрытой решимости. — И что теперь вы собираетесь делать? — спросила она, нахмурившись. — Останетесь с ней, несмотря на то, что она сделала? Томоэ затянулся трубкой, не отводя взгляда от Шизуки. Он наслаждался её болью, как гурман наслаждался изысканным десертом. Сладость возмездия смешивалась с горечью сожаления о потраченном времени. — Это не твоё дело, — сухо ответил он, выпуская дым в сторону Шизуки. — Мои отношения с Нанами — это мои отношения. Шизука выпрямилась, отбросив тень сомнения, что на мгновение коснулась её лица. В её глазах зажегся холодный огонь. Она больше не казалась ангельской девой; теперь перед Томоэ стоял ёкай, полный ярости и разочарования. — Значит, так? — прошипела она. — Значит, все мои старания, все мои жертвы — ничто? Ты предпочитаешь её, жалкую смертную, мне, той, кто служила тебе веками? Прекрасно! Тогда объясни мне, что в ней такого особенного, чего не могу тебе дать я? Томоэ пожал плечами, демонстрируя полное безразличие. — Это сложно объяснить тому, кто мыслит категориями силы и долга. Нанами… она живая. Она чувствует. Она ошибается. И в этих ошибках, в этой уязвимости — её сила. Ты же, Шизука, лишь бледная тень, отражение моих желаний, воплощённое в идеальную форму. Но в этой форме нет искры, нет души. Она рассмеялась, этот звук был резким и надтреснутым. — Душа? Ты говоришь о душе, Томоэ? Ты, ёкай, говоришь о душе, как будто сам её имеешь! Ты забыл, кто ты есть? Жестокое, бессердечное существо, живущее лишь инстинктами и жаждой власти. И эта смертная, эта Нанами… всего лишь марионетка в твоих руках, мимолётная прихоть, что скоро обратится в скуку. А я… я бы отдала тебе всё. Даже свою жизнь. — Ты меня утомляешь, — спокойно произнёс Томоэ, туша трубку о шершавый камень парапета. Шизука замолчала, стараясь унять дрожь, пробежавшую по всему телу. Слова Томоэ, словно ледяные шипы, пронзили её сердце. Она, почти бессмертное существо, преданное ему веками, оказалась всего лишь «бледной тенью», лишённой «искры» и «души». Её жертвы, её любовь, всё это оказалось ничем в глазах того, кого она боготворила. Ярость, клокотавшая в ней, начала перерастать в холодную, расчётливую ненависть. — И это всё, что она может предложить тебе? Лис прикинулся глубоко задумавшимся, но едва заметная дрожь выдала притаившуюся ухмылку, игравшую в уголках его губ. — А ты когда-нибудь, взглянув мне в глаза, смогла бы выплюнуть слова: «Ты — жалкий, мерзкий ублюдок»? Шизука на мгновение потеряла дар речи. Этот вопрос сбил её с толку. Она, воспитанная в преклонении перед ним, наученная беспрекословной покорности, не могла даже представить себя говорящей с ним в таком тоне. И вдруг, в этом дерзком вопросе она увидела отблеск той самой «жизни», той «искры», которой ей так не хватало в глазах Томоэ. — Нет, — прошептала она, в голосе слышалось неприкрытое удивление, как будто она только что открыла для себя нечто новое и непостижимое. — Я бы никогда... Томоэ усмехнулся, и в лиловых глазах вспыхнули озорные огоньки. — Именно. Ты бы никогда. А Нанами — может. И сделает. И, возможно, даже найдёт в этом некое извращённое удовольствие. В этом вся разница, Шизука. Она не боится обнажить свою сущность, даже зная, что за это её ждёт жестокая расплата. Шизука молчала, обдумывая его слова. В её сознании происходила настоящая буря. Веками она строила свою жизнь вокруг Томоэ, стараясь предугадать каждое его желание, стать идеальным отражением его воли. Она подавляла собственные чувства, отбрасывала любые сомнения, чтобы быть достойной его внимания. И теперь, стоя перед ним, она понимала, что именно эта преданность и стала её проклятием. Она была слишком совершенна, слишком предсказуема, слишком… безжизненна. — А теперь послушай меня внимательно, — произнёс лис, в голосе его сквозила сталь. — Мне известно о твоей грязной возне, я не стану заострять на этом внимание. Пока. Но если ты ещё раз посмеешь приблизиться к Нанами, или попытаешься причинить ей хоть малейший вред, я забуду о нашей… истории. И поверь, Шизука, ты горько пожалеешь об этом. Не стоит испытывать на прочность мою изобретательность в вопросах мести. Уходи, пока я не передумал и не выпустил тебе кишки. Шизука вскинула голову, в серых глазах плескался вызов. Он угрожал ей? Ей, отдавшей ему века преданного служения, готовой отдать за него жизнь? Ярость взметнулась пеплом из старых костров, затмевая даже ноющую боль. Она не позволит ему вышвырнуть себя из его жизни, словно ненужную вещь. — Ты думаешь, я боюсь тебя, Томоэ? — прошипела Шизука. — Ты думаешь, я отступлю, после всего, что было? Я докажу тебе, что ты ошибаешься. Я докажу, что Нанами — всего лишь мимолётное увлечение, глупая игра, которая тебе скоро наскучит. И тогда, ты приползёшь ко мне на коленях, умоляя о прощении. Томоэ вздохнул, устало прикрыв глаза. Он надеялся обойтись без кровопролития, даровать милосердие за годы верной службы, но… Его взгляд стал холодным и Шизуку пронзил леденящий ужас. Этот взгляд она помнила. Взгляд, предвещавший жестокие наказания и бесчисленные унижения. Взгляд, от которого даже самые могущественные демоны содрогались в страхе. В мгновение ока он оказался перед ней, острые когти опасно близко замерли у её горла. — Не боишься? Тогда откуда в твоих глазах столько… ужаса? Наверное, потому что ты знаешь: мне хватит мгновения, чтобы оборвать твою жизнь. Шизука отшатнулась, едва увернувшись от смертоносных когтей. В горле пересохло, слова застряли комом. Страх, который она пыталась скрыть за маской гнева, теперь вырвался наружу, затопляя её сознание. Она действительно боялась. Боялась его силы, его ярости, его безжалостности. Все её вековые знания и умения казались ничтожными перед этой первобытной мощью. — Уходи, — повторил лис. — И не испытывай моё терпение. Я даю тебе последний шанс сохранить свою жизнь. Шизука понимала, что проиграла. В этот раз — окончательно и бесповоротно. В её глазах застыли слёзы обиды и бессильной ярости. Она отвернулась, не желая больше смотреть на Томоэ, и, не говоря ни слова, исчезла в тени. Но в её сердце, помимо страха, поселилось новое, жгучее чувство — ненависть. Ненависть к Нанами, отнявшей у нее всё, и к Томоэ, предавшему её. Она уйдет, да. Но она вернётся. Неизбежно вернётся, как только эта смертная ему наскучит.

***

Нанами пробудилась с рассветом, разбитая и измождённая, но тщетно пытаясь вернуть ускользнувший сон, она поднялась и побрела в душ. Минуя коридоры, ощутила — Томоэ нет. И, пожалуй, это к лучшему. Небольшая передышка пойдёт на пользу обоим. Вчерашний инцидент терзал её, разжигал гнев, но в глубине души она признавала и свою долю вины. Ей необходимо научиться держать язык за зубами, не провоцировать Томоэ, если, конечно, она намерена дожить хотя бы до конца этой недели. Но как же невыносимо молчать, внимать и покорно подчиняться каждому слову этого высокомерного ёкая. Этого злобного бесцеремонного, похотливого... Тем не менее, выбора нет. Придётся ступать по узкой тропе компромиссов, играть по его правилам. Во всяком случае, пока. Закончив водные процедуры, девушка второпях высушила волосы и облачилась в платье цвета слоновой кости. Снова шёлк, снова открытая спина и плечи. Как же она ненавидела эти вызывающие тряпки, но более скромной одежды этот наглый лис ей не предоставил. Наскоро перекусив остатками вчерашнего ужина, тщательно выковыривая оттуда ненавистные грибы шиитаке, Нанами растянулась на огромном диване в гостиной. Его размеры позволяли, казалось, вместить целую дюжину человек, если не больше. Включив телевизор, она разочарованно уставилась на мелькающие картинки. Поток бессмысленной информации, глупые рекламные ролики, обрывки новостей — ничего интересного. В конечном счёте, девушка остановилась на каком-то историческом фильме о самураях, хотя и не особо вникала в происходящее на экране. Её разум был занят другим — Томоэ. Где он сейчас? Чем занимался? И главное, когда вернётся? Когда показались финальные титры, Нанами вновь принялась переключать каналы, пока не наткнулась на приторную мелодраму, переполненную вымученными интригами, фальшивой страстью и крокодиловыми слезами. С отвращением она выключила телевизор. Нет уж, собственной драмы хватало с избытком. Такой драмы, что затмит любой экранный вымысел. Какая невыносимая тоска! Сидеть взаперти, как в клетке, и ждать, ждать, ждать… Тяжёлый вздох сорвался с её губ. Взгляд скользнул по гостиной и, заметив полку, доверху заставленную книгами, Нанами вдруг оживилась. Словно утопающий за соломинку, она ухватилась за это развлечение. Книги! Возможно, в них она найдет отвлечение, спасение от гнетущей тоски и назойливых мыслей о Томоэ. Подскочив с дивана, девушка направилась к полке, жадно оглядывая корешки. Большинство книг были написаны на языке, который Нанами не понимала. Старинные манускрипты, трактаты по демонологии, сборники стихов неизвестных авторов — всё это было совершенно бесполезным. Но среди них, к её великой радости, обнаружились несколько томов в современном переплете, с названиями, которые она могла прочесть. Схватив наугад один из них, толстый том в бордовой обложке, Нанами вернулась на диван и углубилась в чтение. Это оказался исторический роман, повествующий о временах правления императора Мэйдзи. Поначалу книга не особо заинтересовала её, но постепенно, страница за страницей, она погрузилась в мир интриг, дворцовых переворотов и трагической любви. Время ускользало, словно песок сквозь пальцы, и щелчок открывающейся двери отозвался в груди девушки набатом. Томоэ. Паника, подобная ледяной волне, захлестнула её, грозя лишить чувств. С трудом сглотнув, она сделала глубокий вдох, готовясь к новой, обильной порции упреков и угроз. Он появился в гостиной через мгновение. Неизменно безупречный, словно сошедший с полотна древнего художника, облачённый в белоснежное кимоно, подчёркивающее его неземную красоту. Нанами не могла оторвать взгляда, завороженная его совершенством. Но воспоминания о вчерашнем, о его жестокости и бесцеремонных выходках, заставили её нахмуриться. Неважно, насколько он красив — он всё ещё безжалостный ёкай, и ей необходимо сохранять бдительность. Томоэ окинул комнату быстрым взглядом, задержавшись на мгновение на Нанами, сидящей на диване с книгой в руках. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление, но тут же исчезло, сменившись привычным безразличием. Он приблизился, замер в нескольких шагах от дивана, и взгляд его, словно тень, скользнул по обнаженным ногам Нанами, заставив её невольно вздрогнуть. В сознании вспыхнули зловещие образы. Неужели сейчас? После вчерашнего она меньше всего желала его близости, но разве Томоэ когда-либо слушал её возражения? В голове лихорадочно заметались планы побега, отчаянные лазейки… Но спустя мгновение она поняла, что в них нет нужды. Словно в замедленной съёмке, она встретилась с ним взглядом, её губы приоткрылись от удивления. В аметистовых глазах плескалась усталость и какая-то особенная, щемящая печаль. Нет, не печаль… Глубокая, изматывающая тоска. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, и, приблизившись, он рухнул на диван, положив голову ей на колени. — Просто посиди так немного, — прохрипел лис, закрывая глаза. — Я устал. Нанами замерла, не веря своим глазам и ушам. Томоэ, уставший и уязвимый, просящий о простом проявлении заботы? Это казалось невероятным. Обычно надменный и властный, сейчас он выглядел совершенно другим. Инстинктивно, повинуясь внезапному порыву, она осторожно коснулась его волос. Они были шелковистыми и прохладными на ощупь. Страх и неприязнь, ещё недавно бушевавшие в её душе, исчезли, уступив место странному, непривычному чувству. Жалость? Сочувствие? Ей пока что было трудно определить. Девушка сидела неподвижно, боясь нарушить хрупкое равновесие момента. Книга выскользнула из её рук, упав на ковер с приглушённым шлепком. Томоэ не отреагировал. Его дыхание стало ровным и спокойным. Нанами нежно перебирала его волосы, стараясь не потревожить его сон. Мысли хаотично метались в голове. Где он был? Что делал? Почему он так устал? Хотелось задать миллион вопросов, но она понимала, что сейчас не время. Вскоре, на смену беспокойству пришло какое-то тихое умиротворение. Присутствие Томоэ, обычно такое давящее и тревожное, сейчас ощущалось странно… успокаивающе. Она наблюдала за его умиротворённым лицом, за тем, как ровно вздымается его грудь, и невольно задумывалась о том, что скрывалось за этой безупречной маской. Томоэ всегда казался таким сильным, таким неуязвимым. И вдруг, вот он, лежит у неё на коленях, как маленький ребёнок, нуждающийся в утешении. Коснувшись его мягкого уха, Нанами улыбнулась. — Никогда не трогай уши ёкая, Нанами. Его голос, тихий и сонный, прозвучал неожиданно, заставив её вздрогнуть. Нанами быстро одёрнула руку, чувствуя, как вспыхнули её щёки. Томоэ не открывал глаз, но по его губам скользнула едва заметная усмешка. — Судя по всему, — голос девушки дрогнул, она с трудом сглотнула комок, застрявший в горле, — ты… ты меня простил? — Нет, конечно, — ответил лис, и его смех прозвенел в воздухе тонким, серебристым колокольчиком, полным лукавой насмешки. — Неужели ты вообразила, что я настолько легко прощаю? Нанами вздохнула. Паутина невысказанного, сотканная между ними, душила её, и девушка безумно жаждала разорвать её, найти хоть какую-то определённость. Эта зыбкость, эта игра — невыносимо раздражала. С досадливым наклоном головы, бросая вызов, она вперила взгляд в его лицо и произнесла: — Другого я от тебя не ждала. Томоэ приоткрыл один глаз, усмехнулся краем губ и снова сомкнул веки, устраиваясь поудобнее на её коленях. Нанами поджала губы, готовясь высказать ему всё, что накипело, но внезапно уловила терпкий запах табака, смешанный со слабым, приторно-сладким ароматом женских духов. В груди болезненно кольнуло. — Где ты был? — нахмурившись, спросила девушка. — Почему от тебя пахнет женскими духами? Ты... ты был с другой женщиной? Томоэ устало вздохнул, и зевнув, отпрянул от Нанами. Приземлившись на самый край дивана, он вскинул идеально вычерченные брови и вперил в её карие глаза лукавый, сверлящий взгляд. — Я свободный ёкай, — пожал он плечами, в этом жесте сквозило нарочитое безразличие, — неужели ты всерьёз думала, что я провожу время, изнывая по твоей милости? Мир полон прекрасных женщин, жаждущих моего внимания. К тому же, разве не ты твердила, что я тебе противен? Что я невыносим? Тогда к чему все эти расспросы? Нанами сжала кулаки до побелевших костяшек, отчаянно пытаясь удержать рвущиеся наружу чувства. Внутри бушевал ураган обиды, смешанной с ревнивой яростью. Она знала, что Томоэ намеренно терзал её, играл на нервах, как виртуоз на скрипке, но это не облегчало боли. Каждое его слово, каждое ехидное замечание вонзалось в сердце, словно осколок стекла, отравленный ядом. — Ты прав, — прошептала девушка, в её голосе послышалась еле уловимая горечь. — Мы давно уже не вместе, и это, по сути, не моё дело. Просто любопытно… Как там поживает обладательница этого… «пленительного» аромата? Надеюсь, ей пришлись по вкусу твои лисьи чары. Его губы растянулись в усмешке. — О, я уверен, что она в восторге, — произнёс Томоэ, поигрывая прядью своих серебристых волос. — Она была очарована моей красотой и остроумием. Впрочем, как и большинство женщин. Томоэ наблюдал за Нанами, не отрывая взгляда, в котором плясали искры затаённого веселья. Он наслаждался её реакцией, её ревностью, хоть и старался скрыть это за маской невозмутимости. В самой глубине его души вспыхнула искорка удовлетворения. Он задел её, вывел из равновесия, и это, как ни парадоксально, рождало странное, болезненное ликование. Безразличие было бы невыносимо, а этот вспыхнувший гнев, эта рана, нанесённая его словами, доказывала, что он все ещё что-то значил для неё. — Что такое, дорогая? — промурлыкал лис голосом, сочившимся мёдом. — Разве вчера ты не клялась в своей лютой ненависти ко мне? Нанами закусила губу, отводя взгляд. Слова Томоэ жалили, но она старалась не показывать этого. Нужно было держать лицо, не позволить ему насладиться её смятением. — Вчера я была зла на тебя, — сквозь зубы процедила девушка. — И тебе прекрасно известны причины моего гнева. Я не отказываюсь ни от одного сказанного слова. Томоэ вальяжно откинулся на спинку дивана, скрестив руки на груди. Усмешка расползлась по его губам, становясь всё шире и хищнее, а глаза вспыхнули дьявольским блеском. — Разумеется, ты не жалеешь, — сладко проворковал Томоэ, смакуя каждое слово. — Ведь, как мы выяснили, ты далеко не кроткая лань, какой пытаешься казаться. Помнишь свои признания? Хочешь, чтобы я вновь сделал это с твоим телом? Нанами почувствовала, как кровь прилила к щекам. Слова Томоэ были ядовиты, но в них крылась и опасная притягательность. Она отвернулась, стараясь скрыть смущение и гнев, бушевавшие внутри. — Замолчи, — прошипела девушка. — Не смей говорить об этом. Томоэ звонко рассмеялся, запрокинув голову. Этот звук, такой знакомый и одновременно чуждый, резанул Нанами по сердцу. В нём не было ни капли теплоты, лишь едкая насмешка, направленная прямо на неё. — К чему этот фарс? — лис устало вздохнул, в его голосе сквозило разочарование. — Мы мечемся в замкнутом круге, Нанами. Все карты давно раскрыты. Не притворяйся, что не хочешь ощутить всё это снова. И я могу дать тебе это. Тебе нужно только хорошо попросить. Нанами резко встала, ощущая, поднимающуюся волну противоречивых чувств. Закусив губу, она сглотнула слюну и скрестила руки на груди. — Не стану отрицать, это правда, но… — она запнулась, подыскивая нужные слова, — но я не позволю тебе повторить это, особенно после того, как другая женщина грелась в твоих объятиях. — Значит, ревнуешь? — спросил он, заглядывая в тёплые карие глаза. — Ты просто очаровательна, Нанами. Я едва сдерживаю себя, чтобы… Он не договорил, потому что внезапно она шагнула к нему и обхватив ладонями его лицо, впилась в губы жарким поцелуем. Томоэ не ожидал такого напора. Его глаза расширились от удивления, но лишь на мгновение. Уже в следующую секунду он перехватил инициативу, углубляя поцелуй и усаживая Нанами на свои колени. Поцелуй обрушился резко, почти яростно, словно выпустив на волю бурю, что терзала девушку изнутри. В нём клубились гневные искры ревности, сплетаясь с неукротимым желанием, которое она так отчаянно стремилась скрыть. Томоэ ответил с жаром, его руки сжали её талию, притягивая ближе, пока между ними не осталось ни единого миллиметра. Он чувствовал её дрожь, слышал её прерывистое дыхание, и это лишь подзадоривало его. Его губы терзали её губы, выпивая до дна все её сомнения и колебания. Оторвавшись от его губ, Нанами тяжело дышала, упираясь лбом в его лоб. Она чувствовала, как сердце бешено колотилось в груди, а внизу живота нарастало до боли знакомое тепло. — Господи… — простонала она, тонущая в лиловом омуте его глаз. — Бог тут абсолютно ни при чём, Нанами, — промурлыкал лис, невесомо скользнув языком по её губам, чуть распухшим от поцелуя. — Я так тебя ненавижу... Он откинул прядь волос, обнажая шею — холст, запятнанный багровыми мазками вчерашней ярости и голода. Холодные кончики его пальцев скользнули по нежной коже. Томоэ усмехнулся: — Ненавидишь так сильно, что готова целовать до потери сознания? Ты такая непостоянная. Он склонился, его жаркое дыхание опалило нежную кожу её шеи. Лёгкие, трепетные поцелуи, подобно порхающим бабочкам, коснулись её, спускаясь ниже, к хрупким изгибам ключиц. Нанами зажмурила глаза, тщетно пытаясь унять дрожь. — Так… моё наказание окончено? — прошептала она, с трудом сглотнув ком в горле. Томоэ открыл рот и медленно провёл кончиками клыков по её коже, заставляя всё внутри неё сжаться в сладком предвкушении. — Конечно, нет, — проворковал он, чередуя укусы с мимолётными воздушными поцелуями. — Я ещё не решил, что с тобой делать, Нанами, но мне кажется, нам обоим нужна небольшая передышка. Ты так не думаешь? — Передышка? — переспросила она, стараясь придать голосу твёрдость. — О чём ты? Одним стремительным движением Томоэ уложил девушку на диван, склонившись над ней. Его губы коснулись её губ, оставив лишь призрачный намёк на поцелуй. — О том, — прошептал лис, отстраняясь, — что нам стоит немного перевести дух. Давай поужинаем завтра, устроим обычный романтический вечер? Разумеется, ты должна хорошо себя вести и на время спрятать свои коготки, моя дикая кошечка. — Ты хочешь попробовать наладить наши отношения? — вскинув брови, спросила девушка. — После всего что было? — Я предлагаю тебе возможность искупить вину, — поправил Томоэ. В его голосе сквозила напускная снисходительность. — Шанс заслужить моё прощение. И если ты хотя бы на миг отбросишь эту свою колючую враждебность, проявишь благоразумие… я, возможно, смягчу твою участь. Нанами удивлённо смотрела на Томоэ, пытаясь прочитать в его глазах истинные намерения. Заслужить прощение? Смягчить участь? Их отношения напоминали американские горки, головокружительный аттракцион страсти и отчуждения. Любовь и ненависть сплетались в них, словно два ядовитых плюща, образуя неразрывный, колючий клубок. — И что ты считаешь хорошим поведением? — с подозрением спросила она. — Превратиться в покорную куклу, которая будет кивать на каждое твоё слово? — Я всего лишь хочу разглядеть в тебе отблеск той девушки, что когда-то пленила моё сердце. Ту, чьи прикосновения были нежными, чья доброта согревала душу. И… да, немного покорную. Неужели я прошу слишком много? — Ты просишь невозможного, Томоэ, — тихо произнесла она, отводя взгляд. — Я не могу притворяться кем-то другим. Я такая, какая есть. Со своими достоинствами и недостатками. Если тебе нужна кукла, ты ошибся адресом. Он вздохнул, проведя рукой по серебристым волосам. В глубине глаз плеснула мимолётная тень сожаления, но она тут же была поглощена привычным ледяным высокомерием. — Как знаешь, — отрезал он. — В любом случае, время у тебя есть до завтрашнего вечера. И если ты посмеешь снова выкинуть хоть один из своих дешёвых трюков, Нанами… я буду крайне, крайне разочарован. А когда я разочарован, я не контролирую себя. Если ты хоть немного умна, поступишь, как я велел. Впрочем, если тебе вновь приспичило пощекотать нервы — уверяю, любовь моя, я с превеликим удовольствием предоставлю тебе такую возможность.