Жарче июльского солнца

      Интерес.       Вот, что чувствовал Ян, читая богатое на события досье Липеньского. Кажется, если бы у современного понимания слова «анархия» было живое воплощение, Юрий идеально вписался бы в его личину. Квинтэссенция хаоса, неестественно собирательный образ изгоя общества. Малые и не очень поджоги, мелкие кражи, пьянки до достижения совершеннолетия, уличные драки и, в довершение, поджог с убийством по неосторожности. Средний сын Микиты Бульбаша сильно отличался от сводных братьев не только внешне, но и где-то очень глубоко внутри. Исходя из того, что прочёл мужчина, Юра изначально был «не таким», причём далеко не в самом романтизированном смысле. Надавить на Юлия и вытянуть из него более подробную биографию брата оказалось труднее, чем склонить к сотрудничеству юного Августа, но даже рассказ младшего из их семьи пролил дополнительный свет на происходящее.       Спасибо, Юзенька, за то, что всё же связал свою жизнь с мужчиной. Каким-то странным образом, договориться с Андреем было самой простой частью плана. Колдующий над завтраком Юзеф был не в восторге от того, что супруг пользуется своим положением «стража порядка и справедливости» и помогает Яну. Ещё в меньшем восторге он был от нездоровой заинтересованности брата, что и высказал ему в тот роковой день, когда Мроз-старший добился перевода подростка из места заключения в психоневрологический диспансер «Азёрцы» всего за жалкие шесть месяцев.

***

      Странное предвкушение переполняло Яна, когда Юрий, прошедший за последний год первичную реабилитацию, впервые позвонил в дверь. Тогда-то терапевт наконец смог разглядеть, с кем ему придётся иметь дело: едва переступивший черту совершеннолетия мальчишка, с мешками под серыми, как у братьев и отца, глазами, с отросшим чуть ниже плеч грязно-медным немытым ужасом на голове и отвратительно яркой неоново-оранжевой чёлкой, недельной рыжей щетиной, в старой, явно не по размеру исхудавшему на дрянном диетпитании телу чёрной толстовке с давно выцветшим принтом какой-то молодёжной группы, явно одолженные у Юлия армейские штаны и ботинки. Липеньский был худ на лицо и слишком усердно прятался под слоями одежды, оттого смотрелся наполовину меньше старшего брата и втрое — младшего. Ян не эксперт, но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что все эти проколы на бровях и губе мальчишка сделал сам и не так уж давно.       В первый день сыновья Микиты условились, что оба будут сопровождать проблемного подростка к квартире Мрозов и обратно домой, а дальше уже этим займётся Август — Юлию скоро нужно было уезжать в Минск на учёбу, а сам отец в эти дни работал допоздна и не успевал. О том, что пациент будет исправно посещать своего терапевта самостоятельно, речи и быть не могло.       Звучало бы прекрасно, скажи Ян, что он до мелочей запомнил их первый сеанс. Вот только из всего, что можно было запомнить, были только поразительные ругательные конструкции, создаваемые Юрой вместо внятных ответов на вопросы. Впрочем, Мрозу всё же удалось почерпнуть для себя немало важных деталей, в том числе из его движений. К примеру, юноша согласился на терапию только для того, чтобы дома ему перестали «капать на мозги», о чём сказал после двух попыток начать разговор. Он не мог долго сидеть на одном месте, о чём говорили его попытки сменить положение, но каждый раз он всё равно возвращался к скрещенным на груди рукам, широко расставленным ногам и вдавленной в самую глубь кресла спине. Как расстроенный и обиженный ребёнок.       А ещё Ян заметил, что у юного поджигателя, кроме любви к пламенным аллегориям и Дьяволу, которого он поминал при каждом удобном случае, невероятное чувство времени. Будто в больной голове установлен метроном, исправно отсчитывающий секунды. Записав время начала сеанса, мужчина поставил на таймере отметку в один час, о чём великодушно сообщил Юрию. Казалось, тому было совершенно плевать, но в итоге он решительно поднялся с места и сказал: «Приём окончен, я пошёл», — вместе с таймером. И Яну ещё больше захотелось залезть в его голову, вытащить оттуда каждый винтик, каждую шестерёнку, понять, как она работает, что им движет. Чисто из научных соображений. Это должно было стать самым запоминающимся и невероятным опытом за десять лет работы.

***

      — А ты сам о чём хочешь поговорить?       Привычные вопросы «Как прошла неделя?», «Что нового?» и «Как твоё самочувствие?» были встречены не менее привычной не-очень-то-пассивной агрессией. Сейчас должен был последовать ответ «Я хочу только съебаться отсюда, доходчиво?» или нечто подобное, как и всегда, но в этот раз Ян был уверен, что услышит что-то другое. За три месяца терапии он заметил одну маленькую, но очень воодушевляющую деталь: Юра перестал вскакивать вместе с таймером. Более того, он уже дважды поднимался только после тихого жужжания, сидел теперь свободно, закинув одну руку на спинку, словно пытался казаться больше. Он не бежал сразу, как выдавалась возможность, а это уже прогресс.       — О том, насколько сильно не хочу здесь находиться, — грубо, стараясь звучать хотя бы приблизительно так же низко, как терапевт, огрызнулся Липеньский, и мужчина тяжело вздохнул с пониманием того, что разговор так и не склеится. Но Юрий продолжил: — Это всё глупо. Бессмысленно. За всё то время, что я впустую потратил здесь, можно было столько всего сделать. Но нет, я каждую сраную субботу полтора часа еду в вонючем автобусе, забитом лицемерными ублюдками, к такому же лицемерному ублюдку, чтобы час плакаться о том, как у меня всё плохо, услышать ебать какой важный жизненный совет и потом опять ехать обратно, а всё потому, что какой-то дегенерат сторчался на заброшке и сгорел вместе с ней!       — Расскажешь, что на самом деле случилось? — интерес возобладал всего на мгновение, однако Мроз тут же пожалел о своей импульсивности. Нельзя так быстро переходить на подобные темы, особенно с настолько шатким доверием. Но ведь Юра до этого ни разу даже не упоминал главный инцидент, а тут…       — Будто ты не знаешь, — буркнул юнец, поджимая губы. Ян неопределённо пожал плечами. — Урх… Я потратил пять часов на то, чтобы выгнать с фабрики, ну, той, льняной, даже самую мелкую птицу, всех кошек с котятами унёс подальше. Все помещения облазил, каждый чердак, каждый подвал, а здания там большие, и их несколько. Там никого не было! Думаешь, я стал бы поджигать её, если бы там были люди? Нет! Я вас всех на дух не переношу, но не настолько, чтобы хотеть убить. А этот обмудок Дьявол знает нахуя прятался от меня, я же не привязывал его никуда. Может, приход словил жёсткий, я не знаю! — поджигатель сгорбился, подпёр лоб ладонями, упираясь в колени, обычно дерзкий голос задрожал. — Я же не этого хотел. Красивый огонь хотел, яркий такой… Он и был красивый, пока этот нарик из окна не сиганул. Всё равно же здания под снос, я им даже помог, строителям этим. А мне продолжают напоминать, что это я виноват…       — Юра, — миролюбиво позвал Ян. — Я могу подойти?       Ответом был лишь заторможенный кивок. Встав с места, терапевт присел перед юношей, осторожно приобнял его за плечи, и куда-то в шею тут же уткнулся холодный широковатый нос, а в рубашку с удивительной силой вцепились пальцы с искусанными ногтями. Юра не плакал, но трясся, почти задыхаясь, бубнил неразборчивые проклятия и ни на мгновение не отпускал. Не совсем так мужчина представлял себе его откровение, но начинать заново уже поздно, остаётся лишь держать подростка на плаву и не давать ему захлебнуться в неконтролируемых эмоциях. Мальчишка пироманьяк, и это не совсем нормально, спорить никто не станет. Может, социопат, или его ненависть к людям напускная, с этим ещё предстоит разобраться. Но он не убийца, за это Ян готов ручаться головой.       — Я не хочу домой, — выдал вдруг давно успокоившийся Липеньский.       Он уже секунд тридцать хмуро таращился на сработавший таймер, но с места не сдвигался, разве что сунул руки в карманы и наклонился вперёд. Ян медленно положил ручку, сцепил пальцы в замок, упираясь в стол, насторожился.       — В семье какие-то проблемы?       — Только одна, и она прямо перед тобой, — в сердцах выплюнул юноша, выдавливая неприятный оскал. — Если б меня не было, то и проблем бы не возникло. Мать снова начнёт меня винить во всех грехах человечества. Она спросит, как прошёл сеанс, обвинит в том, что я, блядь, даже не пытаюсь, потому что если бы пытался, то уже давно бы стал нормальным. А «ненормального» можно отправить обратно в «Азёрцы».       Вот оно что. Ян внезапно понял, почему его первое время приводили братья, а теперь он ходит сам. Ну, не совсем понял, но вполне догадывался. Мужчина, подумав пару секунд, направился к двери. На это движение подросток дёрнулся, резко поднялся и отшагнул к окну.       — Только попробуй…       — Я поставлю воду на чай, — перебил его Мроз. — Тебя позвать потом или ты в кухне посидишь?       — За кого ты меня держишь? — ощерился Юрий.       — За любителя травяного чая. Чёрный для тебя крепковат.       — Пошёл нахуй, а, — но за терапевтом последовал.       Электрический чайник, подсвечивая воду приятным синим, забурлил и выключился. В подарочную кружку с логотипом какого-то школьного областного конкурса, название которого уже давно затёрлось от мытья, Ян закинул пакетик с мятным чаем, залил кипяток, помешивая ложкой. Себе-то он сделал кофе, на который, думая, что никто не видит, уже покусился разок-другой необычный гость. В светлой кухне холодных тонов он сильно выделялся, как дотлевающий костёр в снежном лесу. Даже угольно-чёрный с сединой ёжик старшего из братьев казалось, всецело принадлежал этому месту. В своё время Снежана Мроз сделала всё, чтобы выкупленная четырёхкомнатная квартира полностью соответствовала фамилии владельцев. Строгая, суровая, как сама матушка-Зима, но любящая мать была в семье главной, особенно в вопросах воспитания сдержанных и уверенных в себе сыновей. Ян, конечно, безмерно ей благодарен, но Господи, как же он устал переделывать дальнюю комнатку пяти квадратов площадью в более приветливый по своим цветам кабинет! Превращать её в спальню после трёх неудачных попыток протиснуть в идиотски закрученные коридоры хотя бы односпальную кровать никто больше не собирался, а снимать отдельную площадь всё равно дорого, так что решение пришло как-то само. Правда, как работать с клаустрофобами…       — Ты ещё долго будешь над чашкой молиться? — фыркнул Юрий, отрывая от размышлений. — Или ты мне решил яду туда подмешать?       — Да вот думаю, предлагать ли тебе, такому противному, печенье или бутерброды, или не заслужил.       Юнец усмехнулся, и, Бог свидетель, Ян в лепёшку разобьётся, лишь бы ещё раз это увидеть. Впрочем, выражение лица быстро сменилось на другое. Липеньский был похож на кота, которому подсунули новое лакомство сомнительного вида и происхождения, и тот ещё не уверен, стоит ли вообще пробовать его. После первого глотка он сморщился, слишком показательно, Мроз тут же его раскусил, и поставил кружку на стол, зажёвывая «гадость» батоном с колбасой и сыром.       — Точно отравить решил.       — Ну, если всё так плохо, я просто налью тебе минералки, — пожал плечами хозяин квартиры и поднялся было, чтобы забрать чай, но Юра внезапно схватил ёмкость обеими ладонями и придвинул к себе, грозно хмурясь. — Ну ты чего?       — Это будет пустая трата продуктов, что ещё хуёвее отравления. И это мой чай. Теперь мой.       И, будто бы в доказательство, жадно отхлебнул едва ли не треть кружки, тут же брезгливо сморщившись. Сравнение с котом оказалось более уместным, чем показалось вначале; фыркнув в кулак, терапевт засмеялся. И только потом заметил странный, нечитаемый взгляд, в котором он боялся перепутать восхищение и зарождающуюся ярость. Вот, почему ему, несмотря на все трудности и агрессию, было так интересно работать с Юрой. Ян попросту не мог считать его эмоции, закрытые под злобой и токсичностью. В юношеском голосе было столько неприкрытого яда, что хватило бы отравить целый район, выкосить подчистую жизнь на несколько кварталов вокруг, но за этим ядом было что-то ещё. Что-то, к чему Мроз уже почти отчаянно пытался пробиться. И сегодня ему выдалась крохотная возможность выйти на нормальный разговор с удивительным человеком, чьи тайны душевного состояния, до этого надёжно упрятанные в самую глубь, теперь были едва видны, а оттого тянули к себе ещё больше.       — Спасибо, — раздался неожиданно мягкий полушёпот, и пришла очередь Яна удивляться. Юра же продолжил, не давая задать вопрос: — Я не думаю, что твоя хвалёная терапия мне как-то помогает, или просто этого не замечаю. Но мне нравится… здесь. Тихо. Спокойно. Здесь я… даже больше дома, чем в своей комнате.       — Значит, в следующий раз, когда решишь сбежать из дома, приходи сюда, а не шляйся всю ночь по улицам.       То, что малец сбегает по ночам, было очевидно и без рассказов Августа. Но на улице уже давно не июль, конец октября в этом году выдался особенно холодным и дождливым, а в том, что Липеньский ночует на улице, сомневаться не приходится. Юра молчал, угрюмо глядя на своё отражение в кружке — не любит, когда его отчитывают.       — Укрытие от семьи тоже входит в услуги терапевта? — невесело произнёс-таки он.       — Если я скажу тебе, что нельзя убегать из дома, ты меня послушаешь? — юноша в ответ усмехнулся и покачал головой. — Вот именно. Но раз уж я не могу повлиять на твоё решение уйти подальше от неприятной тебе атмосферы, то хотя бы покормлю и помогу не простыть. Эта осень больно сырая.       Благодарная улыбка ненадолго тронула бледные губы, но мгновенно исчезла, стоило телефону в кармане завибрировать. Юрий бросил взгляд на покрытый сеткой трещин экран, ругнулся, залпом влил в себя остатки чая и двинулся в прихожую.       — Юр? — встревоженно позвал терапевт, приближаясь.       — Мать звонила, — больше похоже на рычание, чем на человеческий голос. — Думает, что я ушёл пить после сеанса, потому что «её подруга не увидела меня в автобусе, в котором мы вместе ездим».       — А у неё есть повод так думать?       — Я не настолько идиот, чтобы мешать транквилизаторы с алкоголем. Если б они ещё помогали… — ещё немного, и он порвёт непокорную молнию на ветровке.       — Куртка в этом не виновата, — Мроз аккуратно убрал его руки и сам застегнул замок. — Тебя проводить?       — Сам дорогу найду.       Но уже на лестнице, за пару секунд до того, как дверь закрылась, Юра добавил: «До встречи». На душе стало теплее.

***

      Дыхание перехватило. Мужчина слишком увлёкся бумагами, и дверь открыл брат. А теперь он перекатывал на пересохшем языке незаданный вопрос, силясь оторвать от юноши поражённый взгляд.       А смотреть было на что. Ян ошибочно полагал, что Липеньский прячется под одеждой, потому что хочет казаться крупнее и сильнее. На деле же тонкая бледная кожа, изрезанная шрамами, перетягивала не хрупкие исхудалые кости, а довольно заметные плотные мышцы. Это было особенно видно теперь, когда чёрная водолазка без рукавов облепила юношеское тело. Юра вообще сильно изменил свой стиль с их прошлой встречи, и теперь Ян понимал, почему Август так беспокойно сообщил, что «брат снова стал похож на прежнего себя». Какие-то панковские штаны с кислотно-рыжими и жёлтыми ремнями, портупея того же огненного оттенка, высокие берцы с разными шнурками. Предплечья перемотаны чёрными бинтами, но, если присмотреться, можно увидеть шрамы от ожогов. И всё же, как бы ни паниковали родственники, Мроз готов был поклясться, что ещё никогда не видел ничего более очаровательно опасного. Как юный бог огня, если бы мужчина верил в богов.       Ян успел заметить симметрично размазанную подводку неизвестного происхождения, потом обратил внимание на видные в наглом оскале чуть выпирающие передние резцы и клыки, острые, будто нарочно заточенные. И вздрогнул, отмерев. Вальяжно развалившийся в кресле огненный бог с любопытством наблюдал за реакцией, почёсывая скулу чёрным ногтем.       — Что случилось, товарищ терапевт? — игриво ухмыльнулся подросток. — Испугался?       — Залюбовался, — честно ответил Мроз. — Случилось что-то хорошее?       — М? А, ты про это. Ты как-то сказал, что я имею право делать что угодно, пока это не нарушает закон и не вредит другим, вот я и подумал, что никому не вредит моё желание выглядеть как шлюха.       — Почему сразу шлюха, Юра?       — Мать так сказала. И ещё, что мои шлюшьи пидорские повадки пугают окружающих.       Возможно, случайно, но только что Ян докопался до одного из самых толстых корней Юриного поведения. Стоило бы потом как-нибудь вывести Елизавету Матвеевну на разговор. Сам же мужчина неодобрительно покачал головой.       — Стремление выглядеть привлекательно это не что-то плохое или запретное.       — А у меня получилось?       — Да, — без раздумий кивнул терапевт и лишь спустя несколько мгновений прикусил язык, осознав только что сказанное.       Но юноша не выглядел обиженным или оскорблённым. Наоборот, Липеньский самодовольно усмехнулся и подпёр щёку кулаком, сыто сощурился.       — Тем не менее, это не повод называть тебя шлюхой, — попытался продолжить Ян. — Не оскорбляй себя подобным образом.       — А вдруг меня это заводит?       — Тогда зависит от контекста. Я советую разграничивать грязные разговоры в постели и повседневное общение. Если в первом случае между партнёрами есть договорённость, то во втором слово «шлюха» не может не нести оскорбительного подтекста, как ни старайся.       — Зануда, — фыркнул Юрий и скривил губы.       — Давай лучше вернёмся к нашей беседе. Как ты себя чувствуешь сегодня?       — Будто возродился из пепла.