Потусторонние силы — это не шутки

Чёрные птицы из детских глаз Выклюют чёрным клювом алмаз, Алмаз унесут в чёрных когтях, Оставив в глазах чёрный угольный страх! ©

***

      — Где же ты, моя любимая-а-а-а?! Отзови-и-ись скоре-е-ей! — надрывно, раненым лосем (но отнюдь не лебедем) завывал, вперемежку со всхлипами, один из оставшихся посетителей небольшого бара. — Красотой своею не-е-ежной сердце мне согре-е-е-й!!!       Дзиген, сидевший на высоком барном табурете, покосился на страдальца.       С одной стороны, хорошо, что бар находился как раз через дорогу от мотеля. С другой, просто жесть, что из музыкального сопровождения только вот этот Паваротти местного разлива.       — ТЫ ПРОСТИ МЕНЯ, ЛЮБИМАЯ-А-А-А, ЗА-А-А-А ЧУЖО-О-ОЕ ЗЛО-О-О-О!!! — мужик заголосил так, словно ему делали ампутацию в полевых условиях, воздев руки к потолку. И тут же рухнул на стол, в голос зарыдав.       Дзиген отхлебнул виски и поморщился. В этом баре продавали самое отвратительное пойло, какое ему только приходилось пробовать в жизни. Он, конечно, пришел сюда не для того, чтобы удовольствие получить, но вкус дрянного виски лишь добавил раздражения к его тоске и растерянности. Дзиген поймал настороженный взгляд бармена и спросил, просто чтоб что-то сказать:       — Часто у вас тут такое?       — Да не впервой. Развелся, вроде. И жалеет теперь, — сказал с явной обреченностью бармен. — Уже который вечер тут всех радует. Я это… новости сейчас погромче сделаю, — было ясно видно, что человеку ужасно неудобно за это.       А Дзиген мужика и не осуждал. Нет, не то, чтобы он сочувствовал конкретной ситуации, а в общем. В конце концов, люди для того в бар и приходят, чтоб забыться и расслабиться. Или просто забыться. Напиться и забыться. Ему и самому было так тошно, что хоть вой. И хотелось напиться до потери сознания. Или хотя бы до легкого тумана в голове. И чтобы все стало безразличным. И стерлись из памяти события последних дней, начиная с того момента, как их Фиат сбил в грозовой ночи странную девочку по имени Рэн.       Увы, память его оставалась вполне себе твердой. Только вот мучительный узел в груди наконец развязался, словно Дзиген снял туго затянутый галстук. Дышать стало легче.       Бармен, как и обещал, прибавил звук телевизора.       В новостях, как бы иронично ни звучало, ничего особого не было. Как обычно, бесконечный бубнеж о политике. Джиген, залив-таки накопившийся негатив, расплатился и собрался было обратно в мотель, но внезапно…       — Сегодня днем на улице был обнаружен Косуда Хирано лет пяти, — с тревогой объявила дикторша. — Мальчик жив, но находится в крайне тяжелом психологическом состоянии. Есть подозрения в совершенном физическом насилии. Подробности далее.       На экране панели появилось изображение небольшой комнаты. В центре ее на стуле и впрямь сидел маленький мальчик. Одетый в нечто, что, вероятнее всего, раньше было пижамой. С бледным личиком, а на запястьях хорошо можно было разглядеть огромные синяки. Он рыдал, размазывая слезы маленькими кулачками, а рядом с ним стояла женщина в сером костюме, положив обе руки на его трясущиеся плечики.       — Косуда, — как можно ласковее говорил оператор за кадром, — посмотри на меня, пожалуйста. Все хорошо. Мы здесь, с тобой. Просто расскажи, что с тобой произошло. Ничего не бойся. Мы постараемся помочь.       — Они… — из-за спазмов связная речь едва давалась несчастному ребенку, — они… они меня… хотели в робота… превратить… Я боюсь… роботов! Они… они… маму с папой… СЪЕЛИ!!! А меня… меня…       — Тихо-тихо, все хорошо. Тебя никто больше не тронет. А как ты попал на улицу?       — Меня… меня спасла… Сейлор Мун… Я хочу… чтобы она пришла… Она такая… добрая… Хочу, чтобы… чтобы она… спасла… маму… и… и… — дальше у Косуды, вероятно, уже не было сил говорить. Только плакать. Женщина, что утешала его, попросила прервать съемку.       — В общем, если кто-то знает этого ребенка, просим немедленно сообщить. А мы продолжаем…       Дзиген надвинул шляпу на глаза и быстро вышел из бара. В том, что он только что увидел, ему почудилось нечто важное. Он сам даже не осознавал, что его зацепило, но чувствовал, что нужно немедленно рассказать это Люпену. Люпен умный. «И трезвый», — мысленно добавил Дзиген, не испытывая, впрочем, никакого раскаяния за проведенное в баре время.       Порыв холодного сырого ветра пробрал до костей и освежил голову, прогоняя из нее вожделенный туман и обостряя мысли.       «У Рэн убили родителей и у этого мальца тоже, — шагая к мотелю, размышлял Дзиген, — это похожие случаи, серия, как пишут в детективных романах. Может это маньяк, психопат-убийца. Врывается в дома, убивает взрослых, а дети потом с ума сходят».       Дзиген встряхнулся и в два прыжка достиг дверей мотеля.

***

      — Я хотела бы попросить вас об одном одолжении, — Рэн отставила в сторону пустую тарелку. Таки ее удалось уговорить поесть. — когда мы отсюда уедем, отвезите меня в лес и оставьте там. Пожалуйста.       Люпен и Гоэмон удивленно переглянулись.       — Рэн, милая, — Люпен вскинул брови, всем своим видом демонстрируя абсолютное непонимание, — что ты такое говоришь? Почему это нам везти тебя в лес, да еще и бросать там одну?       — Потому что ОНА не оставит меня. Я знаю. Ведь я обещала ЕЙ свое тело, как плату за игру. Когда ОНА меня отыщет, то убьет, а демон переселится из ЕЕ тела в мое. Я перестану быть собой. Никогда не смогу любить. Я… Я же тогда могу сделать кому-нибудь больно, своими собственными руками, — Сакамото подняла перед собой трясущиеся ладони. — возможно, я потом вообще превращусь во что-то кошмарное… и мерзкое… И мне уже никогда не стать снова человеком. Никогда. Только МОНСТР!       — Глупости это все, — Люпен покачал головой. — Детские страшилки. Никаким монстром ты не станешь!       — Но я им и так уже СТАЛА! — Рэн со вздохом приняла позу отчаявшегося Синдзи* (только на диване), — оххх… Ну зачем, зачем я вообще пошла в этот… в этот… ХРЕНОВ ТУАЛЕТ?! — резко распрямившись, она с яростью толкнула на пол журнальный столик. Благо, он был пластиковый, а не стеклянный. Ни в чем не повинная кипа макулатуры рассыпалась с мягким шелестом. А пустой тарелке очень крупно повезло, что она была пластиковой.       — ЗАЧЕМ?!!! — в стену полетела опять же невиновная диванная подушка. — Сами бы целовались со своей Ханако, чтоб ее в унитаз смыло!!!!! О-о… — внезапно вырвался у нее тяжких стон, и девушка стиснула ладонями голову.       Как будто раскаленный бурав резко впился в кости черепа.       — Ч-черт… к-к-как б-больно!..       — Рэн!!!       Люпен и Гоэмон с двух сторон подскочили к девочке. Они были уже не только удивлены, но и очень встревожены.       — Г-Господи, — слова давались Рэн нелегко, поскольку внезапно начались спазмы, предвещающие тошноту. — Ай! Внутри режет!       Люпену показалось, что Рэн сейчас натуральным образом вытошнит. Он мягко обхватил девочку за плечи и увел в направлении ванной. Он готов был сделать все, чтобы только облегчить ее страдания.       — Я очень, очень хочу умереть, Боже мой!.. — таки выдала полноценную фразу истерзанная девушка. Рвотных масс не было, однако спазмы не отпускали ее. Слезы текли градом по позеленевшему от боли лицу. — Внутри прямо всё скрутилось и режет, больно!       От вида такого отчаянья Люпену самому стало больно. Требовалось немедленно что-то предпринять.       Люпен вытер Рэн лицо влажным полотенцем. А затем поднял ее с пола и подхватил на руки. Девочка свернулась в его руках в позе эмбриона и тихонько поскуливала.       — Ох, Рэн-тян, не надо так говорить. Тебе просто нужно успокоиться. Это всего-навсего нервы, — в голосе Люпена не было привычной уверенности. Он говорил и сам себе не верил. А разве можно убедить в чем-то другого, если сам не уверен?       Нашептывая Рэн эти успокаивающие банальности, Люпен перенес страдалицу на кровать, уложил, укутал одеялом. Еще раз пообещал, что все будет хорошо, они ее не бросят и помогут ей.       У него и самого внутри все скручивалось от тревоги, но признаваться в этом он не собирался. Рэн должна верить, что рядом с ней сильный, уверенный человек, способный решить любую проблему.       — Люпен, — Гоэмон смотрел на него с укором, — все это слишком серьезно. Мы не справимся сами. Нужно отправить Рэн в больницу.       — Ты же знаешь, что это может навредить ей, — покачал головой Люпен.       — А не навредим ли мы ей еще больше? — упорствовал Гоэмон. — Ты можешь сколько угодно твердить, что все будет хорошо, но сделать только хуже. Твои слова - не волшебное заклинание и как внушение они тоже не работают.       Люпен нахмурился. В словах Гоэмона была правда, но он не привык сдаваться. Люпен открыл их походную аптечку. Бинты, пластыри, мазь от ожогов. А вот и обезболивающее. Люпен повертел в руках ампулу. Он уже и не помнил, когда оно ему требовалось. Последнее время судьба хранила его и от пули, и от ножа. А Дзиген предпочитал терпеть любую боль, упорно игнорирую лекарства. Гоэмон вообще лечился народными методами, сам готовил какие-то зелья по бабушкиным рецептам. Черт его знает, может для Рэн это, в ампуле, вредным окажется. Хорошо бы найти что-то успокоительное, да вот только никто в их команде таким не пользовался. У каждого были свои, далекие от фармацевтики, методы. Гоэмон медитирует, а Дзиген вон в бар пошел нервы успокаивать. Вспомнив про Дзигена, Люпен слегка обиделся. Хорошо напарник устроился, расслабляется себе в баре, а ему тут разбирайся. Словно в ответ на его мысли, хлопнула входная дверь.       — Люпен! Я…       — Тише ты, Дзиген, — тут же оборвал его Люпен, — мы Рэн спать уложили. Ей что-то совсем хреново. Вот видишь, лекарство для нее ищу.       — Люпен, там в баре…       — Я рад, что ты хорошо провел время, — вновь перебил его Люпен, — а мы тут Рэн накормили, как могли успокоили. И я пытаюсь найти для нее лекарство.       — Нет тут лекарств для маленьких девочек, — Дзиген раздраженно вырвал из рук Люпена ампулу с обезболивающим. — Оно просроченное давно! Пойду его выкину.       Слова Люпена пробудили в Дзигене чувство вины. Еще и Гоэмон смотрит осуждающим взором. Ну да, он малодушно бросил товарищей, сбежал от проблем. Дзигену сразу захотелось быть полезным, что-то сделать, да вот хотя бы лекарства разобрать. Мысли о рыдающем мальчике и его возможной связи с Рэн вылетели из его головы.       Так и не найдя ничего подходящего для Рэн и ничего не придумав, напарники решили, что утро вечера мудреней, и улеглись спать.       Ночью Сакамото так и не смогла нормально уснуть. Спазмы прошли, но им на смену явились кошмары. Девушка плакала, металась, пыталась словно сорвать что-то с лица, умоляла откуда-то выпустить ее или убить, избавить от мучений. Хныкала, что у нее сильно болит нога, что аж кость трещит.       — Нога ломается! Больно! Убейте, больше не могу…       Мужчины в соседней комнате (а номер они сняли двухкомнатный), тоже не спали. Они решили по очереди дежурить рядом с Рэн.       Первым вахту принял Люпен. Он как мог, пытался успокоить Рэн, не прервав при этом ее беспокойный сон. Он попробовал промокнуть ей лоб полотенцем, но оставил это, когда девушка заметалась еще сильнее.       В середине ночи Люпена сменил Гоэмон. Он очень тихо напевал мантры, призванные успокоить. На всякий случай он прочитал заклинание, отгоняющее злых демонов.       Под утро на пост у кровати Рэн заступил Дзиген. Он не знал, чем помочь девочке, и даже попытался молиться. Увы, выуженные из памяти обрывки священных строк никак не складывались во что-то путное. Дзиген решил, что от неправильной молитвы будет больше вреда, чем пользы, и замолчал.       А тут и утро наступило, и Рэн, наконец, окончательно проснулась, вернее вырвалась из своего странного полусна, полубреда.       Плохо сказался недосып для Рэн. Она уже просто неживой казалась, кукольной. Страхи просто выедали её изнутри, словно паразиты. И, самое пугающее, в её безжизненно-пустых глазах что-то пропало. Что-то, по-человечески важное.       Уехали они из мотеля чуть ли не крадучись. Надо было поговорить тет-а-тет, подальше от людей. Да и долгое нахождение на одном месте было мучительно для Рэн. Мысли о страшной кукле по-прежнему не покидали ее.       Отъехав от мотеля, они свернули на проселочную дорогу, потом на другую, совсем узкую, а затем и вовсе съехали с дороги и остановились на опушке редкого лесочка.       Дзиген заглушил мотор.       Все было сделано по воле Рэн. Треклятая кукла мерещилась ей в каждом углу, пряталась под кроватью, таилась в шкафу и за створкой двери. Здесь, в тесном пространстве автомобиля, в окружении трех сильных мужчин, куклы можно было не опасаться.       Люпен повернулся к Рэн, сложил руки на спинке кресла. Дзиген закурил, выпуская дым в окно и наблюдал за Рэн в зеркальце. Гоэмон сидел рядом с девочкой со скрещенными ногами и полузакрытыми глазами.       — Рэн-тян, — участливо обратился к девочке Люпен, — ты всю ночь металась, но мы не решились тебя будить. Ну, собственно, я так решил. Какой-никакой, а все-таки сон. Ты разговаривала во сне, кричала. Ты помнишь, что тебе снилось?       — Стены, все белые, — почти беззвучно выдохнула Сакамото, что просто мерно покачивалась взад и вперед на своем месте, как механическая игрушка, — и… кровь…       — Какая кровь? Откуда кровь? Зачем кровь? — разволновался Люпен.       — Чья кровь? — веско изрек Гоэмон.       — М-моя. И еще, — девушка заплакала, но все же смогла связно поведать все привидевшееся ей ночью. Очевидно, иного пути не было, дабы отпустить ужас.       Бесконечные коридоры. Стены, обложенные некогда белоснежным кафелем. Все в засохших бурых разводах. Повсюду сломанные инвалидные коляски, целыми нагромождениями. Приходится пробираться прямо через них. Но это мучительно больно. Потому что лодыжка правой ноги закована в тяжелую железную колодку. И ее просто невозможно снять, никакими усилиями. Ее острые края впиваются в плоть, словно медвежий капкан, аж до кости. Поэтому каждый шаг отдается сильной болью, из-под металла прямо на пол льется кровь. Чуть-чуть выше поднимешь ногу — есть риск перелома кости из-за тяжести колодки. Но иначе через заваленные колясками коридоры не пробраться. Хотя бы не оборачивайся, чтобы не видеть собственную, только что пролитую и засыхающую кровь.       Порой попадались распахнутые окна. За ними чернел бескрайний лес, но где-то далеко, на шоссе, прорезали синий предрасссветный мрак автомобильные фары. Так хотелось докричаться до них, пусть и рискуя сорвать голос. Кричать — спасите меня или убейте! Но стоило, через боль, только приблизиться к окошку, как оттуда с бешеным карканьем бросался огромный черный ворон, прямо ей в лицо, норовя попасть в глаза когтистыми лапами или клювом. И приходилось отступить.       — А потом я упала с лестницы. Стало еще больше крови. Он влетел, и напал на меня. А я даже встать не могу, совсем ногу свернула! — дальше Сакамото уже не могла говорить из-за слез.       — Дзиген, нам срочно надо в аптеку, купим там успокоительного.       — Да, конечно, Люпен, — Дзиген уже заводил Фиат, — для Рэн…       — Для меня! Ну и для Рэн тоже.       Дзиген испуганно взглянул на напарника — никогда не унывающий вор был совершенно выбит из колеи.