/Моя любимая пташка/

Воткнутые в жëсткие белые крылья копья, израненные длинные лапы, привязанный божественной путой, впивающейся острыми шипами и сдавливающей тонкое горло. Не в силах вымолвить и слова, перед вопросом: — Камио, ты сознаешься в содеянном?! — я лишь тяжело дышу, ведь без толку что-либо говорить или делать. Смотря в светлые и, казалось бы, добрые глаза Михаила, не удивительно, что вижу в них некую искру смеха. Тогда-то и его праведное выражение лица превращается для меня в какую-то глупую, нелепую шутку. Пустышка. Остальные же, будь то истребители, ангелы, архангелы или сам Бог, не видят этого! Они либо слепы, либо делают вид, что не видят. Я досадно скриплю зубами, понимая, что даже в раю мусора навалом, что уж тут говорить о прочих местах? Мерзкие, лицемерные и лживые. Вот, казалось, Гермаэль-ангелок, так клявшийся мне в невероятной дружбе, и которому был присвоен титул «Величие Бога», сейчас стоит неподалеку в толпе, да молчит в тряпочку, поджав губы с опущенной головой. Ничтожество! Наконец, поднимаю тяжëлую голову и смиряю хмурым взором, так называемое «Божество» гигантских размеров; на нем безликая белая маска, перекрывающая все лицо, белая сияющая накидка с золотыми узорами по краям, светлые частички энергии исходят от него, разлетаясь в разные стороны. Его надменно поднятая голова, смотрящая на всех бездушно, до боли раздражает. В руках его писания с приговором, который он мучительно долго раскрывает, зачитывая написанное, протягивая слоги, будто наслаждаясь событием: — Камио-ангел, что должен был служить мне верой и правдой, примкнул к дьявольскому отродью, предал мое доверие, предал всех собравшихся здесь братьев и сестер. Поэтому за все совершенные злодеяния, он будет изгнан из рая, а грешная душа его, никогда не сможет очиститься! —громко обрушивается на меня «Божественная» тирада. Успеваю лишь бросить на него брезгливый, мрачный взгляд золотистых глаз на прощание, прежде чем на мгновение выпасть из реальности. … Рай. Рай. Обитель, создания которого строют из себя святых. Нетронутых. Чистых. Справедливых. Добродушных… Да, ад возможно и лучше, ведь его обитатели не скрывают своих пороков, они живут честно, открыто… а эти лгуны всë больше погружаются в собственную ложь. __________ — …нитесь, очнитесь! — тоненький и обеспокоенный голосок, приводит меня в чувства. Я неохотно открываю свои очи, удивляясь мрачности обстановки, в которую меня занесло. Первым бросается в глаза густой лес, в котором очень уж мрачновато и пугающе тихо. Он кишит темной силой. Это определëнно ад! Вторым же… Ребенок, лет восьми? Мальчик сидел на земле не слишком далеко от меня с подогнутыми лапами и тëмной книгой в обеих руках. Он был грустен. Мне уже доводилось прежде видеть детей ада, однако, никогда бы не подумал, что существуют такие… Раньше, спускаясь сюда изредка, я видел лишь злобных маленьких дьяволят: они постоянно были всем недовольны, злословили, орали да и только. Единственное, что от них оставалось после, так это головная боль. А этот совëнок был приятен на вид: две пары больших, алых, невинных глаз, малюсенький поджатый черный клюв. Это дитя смотрело на меня беспокойно, но в то же время и настороженно. Только слезы еще до конца не высохшие поблëскивали на его маленьком круглом личике, заставляя испытывать мнимое сожаление. Я оторвал взгляд от него и тут же осознал, что божественная пута до сих пор сковывает меня, она в прямом смысле пригвоздила теперешнее мое тело к адской почве: тяжелые цепи кажется намертво впились в землю рядом с корнями не малого деревца, когда как мне оставалось только опираться спиной на толстый ствол. — Этот ублюдок… — не выдержав, прошипел я, тщетно пытаясь освободиться. Но нет, не выйдет. Золотистая пыль из-за моих излишних дëрганий незамедлительно осыпалась наземь тонковатым слоем. Мой проницательный взгляд останавливается на ребëнке, который по видимому колеблется, не до конца понимая, как поступить, неосознанно вцепившись своими маленькими коготками в книжку, он все-таки решается сказать: — Извините, мистер! Я-я, я просто подумал, что вам нужна помощь. Вы были здесь совсем одни. И мне кажется, спать тут опасно!.. —лепечет мальчик, произнося последнее предложение менее уверенно, чем предыдущие, и отводит очи, прежде чем неловко встать на короткие, тонкие лапки. Проходит несколько секунд, я едва подбираю слова, поэтому спрашиваю то, что взбрело первым в голову: — Как тебя зовут? — мой хриплый голос долетает до его ушей, на что он на миг замирает, а после радостно, с небольшим волнением отвечает: Столас! А вас, ми… — он не успевает договорить, как тут же вмешиваюсь я: — Столас, почему ты здесь? Почему не дома? — это, пожалуй, меня немного волнует. И детские слезы, что еще не до конца высохли, о кое-чëм мне уже говорят. Совëнок угрюмо, чуть помялся на месте, смотря себе под ноги, его красные очи наполнились печалью, однако, он все же рассказал то, что держал в себе, без возможности выговориться кому-либо: — Я-я сбежал из дома… — глухо процеживает через стиснутые зубы Столас, пытаясь совладать с чувствами; в итоге ребëнок приземляется на зелëную подстилку леса, смяв таким образом еще больше свой недешëвый костюм. Он обнимает собственные лапы, прежде чем, собрать мысли воедино, и продолжить. — На мой день рождения, папа отвëл меня в цирк. Там было не очень. Но, меня привлек один весëлый мальчик, и тогда я подумал, что ничего плохого не случится, подружись я с ним. Нет, я подумал тогда, что это было бы замечательным. Папа не был против, он даже познакомил нас! И затем мы оба сыграли в одну игру, плохую игру… Тот мальчик оказался вором. — его плечи мелко задрожали, и он через силу сглотнул накопившуюся слюну. — …После того, как прибыл папа сегодня утром, он сильно отругал меня. О-он… Он отказался от меня! — сиплый, детский голосок дрогнул. Алые глаза напротив меня покрылись тонким, блестящим слоем солëной воды, которые маленькая сова тут же попыталась прикрыть, прижав голову к коленям. Однако, мне довелось увидеть в них всë: боль, обиду, тоску, а самое главное — это желание быть любимым. Почему-то, мне вдруг захотелось просто взять и обнять этого наивного, отвергнутого и измученного ребëнка. Именно поэтому, слова вылетают из моего рта сами собой: — Я помогу. — Ч-что? — сквозь всхлипы Столас медленно и растерянно поднимает голову, по его подбородку стекают дорожки слëз, заглядывая прямиком в бездну моих глаз, он пытается тем самым отыскать в них ответ. Моë сердце сжимается, а глаза застелает некая пелена, от этого становится крайне невыносимо. Я не выдерживаю. И наконец-таки скопив достаточно энергии, мои руки рефлекторно тянутся к мощной божественной путе: ладонь немного обжигает, но это ее совсем не останавливает от того, чтобы безжалостно сломать материал, перекрутив его в разные стороны. Густая, синяя жидкость скатывается по моим рукам, ногам и груди, прежде чем я успеваю спокойно скинуть святой мусор с себя. Я неспешно подхожу к ребëнку и присаживаюсь рядом с ним. Так, чтобы оказаться на его уровне глаз. — Мистер…— тихо пробормотав это, совëнок боязливо окидывает меня округлыми очами. А позже они у него и вовсе расширяются от удивления. Крепко обняв мягкое, детское тельце, я почувствовал, что оно на мгновение опешило, а после в какой-то момент расслабилось и даже прижалось ко мне: маленькая голова облокотилась на моë плечо, дрожащие короткие руки неуверенно обхватили меня в ответ. Уже не было слëз как раньше — он безмолвно плакал. — Меня зовут Камио. — произношу хрипло, также прильнув чуть ближе к Столасу, сжимая его в объятиях. Я думаю, ему это было необходимо. Появляется в голове такая мысль, однако… ощутив собственную дрожь ладоней, усмехаюсь самому себе, от чего случайно прикусываю кончик языка. Похоже, не ему одному. Ведь если хорошенько поразмыслить, то я никогда не делал таких банальных вещей. Поэтому, неужели это было тем, чего хотел непосредственно я? Прижимая к груди податливое, мальчишечье тело, я впервые широко улыбаюсь, прищуривая золотистые глаза в подобие полумесяцев и находя свой ответ: Похоже на то. Шорох листвы где-то вдали и постепенно уходящее в закат солнце. Сейчас почему-то все это стало для меня второстепенными вещами. Демонëнок напротив был слишком наивен, подпустив к себе неизвестного, а тем более доверившись ему. Однако, как же неплохо… … Да, все-таки хорошо, что именно я свалился в эту мрачноватую адскую дыру. А то, кто знает, чтобы случилось с этим дитëм?