Одна забытая история

***

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

***

Дым здесь был не гостем, а хозяином. Он обжил помещение давно, вплелся в саму ткань стен, пропитал каждую пылинку. Идиллия для чада. А его носитель, мужчина на вид под сорок, хотя едва перешагнул двадцать семь, и представить себя не мог без сигареты. Подспудная тяга или кандальная зависимость — какая разница? Вопрос риторический и ненужный. Входящий щурился, зажимал рот платком — едкий дым щипал глаза, лез в глотку. Этого марева хватило бы, чтобы свалить табун, будь оно ядовитым. Но и без угрозы оно было отвратительно: густое, липкое, въедливое. Благовония. Источник этого смога, хозяин прокуренной берлоги, был высок и худощав. Годы на грани бродяжничества выжгли его раньше срока: кожа бледная, в ранних морщинах, взгляд потухший, если не считать редких всполохов зеленоватого огня в глубине зрачков. Усталая сгорбленность выдавала не возраст, а износ. Лицо его постоянно окутывала серая пелена, струившаяся из приоткрытого рта и смешивающаяся с клубами от вечно тлеющей сигары в костистых пальцах. На исхудалых плечах висело длинное пальто цвета мокрого асфальта — грубое, потертое на локтях и подоле, пропахшее пылью дорог и тем самым едким дымом. На левой стороне груди, чуть выше сердца, тускло поблескивал маленький металлический крестик, будто приколотый давно и забытый. На голове, поверх дымного марева, сидела помятая темно-зеленая кепка-восьмиклинка; на ее козырьке чернел второй, такой же маленький, вышитый или кожаный крестик. Из-под пальто проглядывал вытертый свитер, а на шее небрежно болтался серый, в пятнах, шарф. Он был плотью от плоти этого дыма — человек, чье тело и душа пропитались чадом до последней молекулы. Не призрак, а живое, изможденное существо, заточенное в добровольный, дымный ад. Благовония. Возможно, именно это и удерживало его в этом чадящем мире, не давая легким окончательно спектись в уголь. Он был одним из них. Одним из последних, кто еще цеплялся за крохи силы той самой, давно отрекшейся или забытой церкви. Кто знает, благодаря ли тусклому мерцанию крестика на груди, или шепоту молитвы, затерявшемуся в хриплом кашле, но он все еще стоял здесь, дымил и дышал — вопреки логике, вопреки яду. Жизнь, продлеваемая сомнительной благодатью, купленная ценой вечного смога. Благовония. Если вы еще не поняли. Благовония. Гробовую тишину внезапно разорвал резкий, чуждый звук — визгливая, электронная трель. Гарселло вздрогнул, клубы дыма от сигары дернулись нервной волной. Мобильник. Тот самый бездушный пластиковый кирпич, который ему всучили друзья-коллеги пару недель назад, припершись на порог с дурацкой ухмылкой: "На, Гарс, на всякий пожарный, а то ты как в каменном веке!" Он ненавидел эту штуку — холодную, безликую, лишенную тепла живого голоса или хотя бы запаха чернил на бумаге. Его мир был миром сигарного чада, шепота ветра в щелях и тягучей тишины одиночества — не визга микросхем. Его друзья, они же коллеги по... чему там они еще маялись?.. сейчас явно были в гуще дел. Он один варился в этой прокуренной тишине, в своем "отдыхе", больше похожем на забытье. Звонок прозвучал грубым вторжением, почти оскорблением. Кто? И главное — зачем? С отвращением он копнул рукой в груду тряпок в углу, где валялся подаренный кошмар, подняв клубы пыли, смешанной с пеплом. Пальцы, привыкшие к шершавой бумаге сигары и грубой ткани пальто, неуклюже нащупали гладкий, холодный корпус. Зеленоватый свет экрана резал глаза, привыкшие к полумраку и дымной пелене. На дисплее мигало незнакомое имя. Или просто цифры — он их не запоминал, считая ненужным шумом. Гарселло замер, сжимая в одной руке тлеющую сигару (пепел вот-вот осыпался), а в другой — ненавистный звонящий кирпич. Ответить? Протиснуть хриплый голос сквозь дым и кашель в эту бездушную трубку? Проигнорировать? Но назойливый звонок висел в прокуренном воздухе, как гвоздь на стекле, разрушая его хрупкую, дымную идиллию. Благовония. Гарселло вздохнул, струйка дыма изо рта колыхнулась. Пальцы, вопреки отвращению, нащупали и нажали на ответ. Он поднес холодный пластик к уху. — Гарс? Это я. — Голос в трубке был знакомым, Доппио, но звучал... странно. Слишком сладко, как пересыпанный сахаром яд. — Приветик, старина! Как поживаешь в своем дымном раю? Небось, опять философствуешь под чадок? Пауза. Гарселло молчал, привычно прикрыв глаза дымом. По ту сторону провода будто переключили передачу. Голос резко сбросил слащавость, став жестким, с ледяной иглой раздражения: — Блин, Гарселло! Эти идиоты, Майкл с Робертом, они же не вбили мой номер?! Да?! Чего еще ждать от этих балбесов... — Гнев оборвался так же внезапно, как начался, снова замещаясь натянутой, почти дружеской ноткой, но теперь с отчетливой дрожью злости под поверхностью: — Ладно, проехали. Слушай, дельце есть. Срочное. В прокуренной тишине этот эмоциональный маятник Доппио резал слух. Гарселло невидимо под козырьком кепки улыбнулся своей вечной, терпеливой улыбкой. Дым от самокрутки в его другой руке тянулся ровной струйкой к потолку. — Доппио, — произнес Гарселло спокойно, голос низкий, слегка хрипловатый от дыма, но теплый, как уголек под пеплом. — Привет. Не гневись. Я просто... не освоил этот кирпич. Он аккуратно стряхнул пепел с самодельной сигареты, скрученной из тех самых трав, что брал в церковной аптеке. Запах был густой, травянистый, не совсем табачный. — Что случилось? На груди потертой куртки тускло поблескивал маленький металлический крестик. Второй крест, нарисованный черным, четко выделялся на темно-зеленой ткани кепки, глубоко надвинутой на лоб. Даже сейчас, говоря по "бездушному кирпичу", он излучал то самое спокойствие, что притягивало и успокаивало. — Случилось? Да вот беда! — Голос Доппио снова лился медом, но мед был горьким, с осколками стекла. — Помнишь, я там подрабатываю с местными ментами? Так вот, ночью сбежала девчонка. Малявка. В зеленом свитере, с желтыми полосками. — Тут мед испарился, осталась стальная холодность: — Сделаешь услугу? Шерстни лес с Алукардом. Он освободится через пять-десять минут. Ты ж его знаешь, как свои пять пальцев. Лес твой. — И снова переключение, голос стал почти заговорщицким, слащавым, с явным подтекстом: — Да и слышал я... травки-то у тебя на исходе? Дана-то в отъезде... Удобный случай, а? Помочь деточке и запастись... благовониями. Гарселло медленно выдохнул струю густого, травянистого дыма. Описание скудное, но лес... да, он знал его до последнего кустика. Каждую тропинку, каждую поляну, где росли церковные травы — целебные и не очень. Мысль о кончающихся запасах была точным, почти жестоким попаданием. С Данной, его ученицей, в отъезде, пополнить их самому было бы кстати. Алукард — надежный, несмотря на свою... специфику. Гарселло дорожил ими обоими, но этот манипулятивный танец Доппио оставил во рту привкус пепла. — Лес знаю, — ответил он своим спокойным, хрипловатым голосом. Металлический крестик на груди слегка качнулся. — Зеленый, желтые полосы... Заметно. Встречаемся у старой ели через десять. Алукарду скажи. Он уже мысленно прокладывал маршрут, думая о тех участках леса, где могла спрятаться испуганная девчонка, и одновременно о полянах с мятой и шалфеем. Помочь ребенку и пополнить запас — две вещи, не вызывавшие сомнений, лишь спокойную готовность и легкую грусть от необходимости. — И... спасибо, что предупредил про травы. — Голос его оставался ровным, без тени упрека или злости, лишь констатация. Лунный свет, бледный и больной, выхватывал из мрака резкие черты лица Алукарда. Бесстрастное. Как всегда. В одной руке он держал почти догоревшую сигарету, в другой — небольшую, темную фляжку. Сделал последнюю затяжку, бросил окурок под ноги, притоптал тяжелым ботинком — бездумно, безразлично. Затем отпил из фляжки. Не предложив. Эгоистично. Без слов. — Девочка. Зеленый свитер. Желтые полосы, — произнес Гарселло спокойно, хрипловато. Лишних вопросов не задавал. Он знал Алукарда: совета не спросит, объяснений не даст, сделает то, что сочтет нужным. Доверять? Алукард не доверял никому. Но он был эффективен. Напарник. Алукард молча кивнул, убирая фляжку во внутренний карман длинного темного пальто. Его взгляд, холодный скальпель, скользнул по Гарселло — оценивающе, без тени тепла или доверия. Ни плана, ни уточнений. Просто повернулся и шагнул в самую густую чащу леса, туда, где по его расчетам могла прятаться сбежавшая. Делал то, что хотел. Без объяснений. Гарселло, не ожидая иного, лишь слегка улыбнулся под козырьком своей вечной, терпеливой улыбкой. Сожаление — к потерявшейся девочке, к тому, что Алукард так и не научился чувствовать. Он потушил самокрутку о кору ели, спрятал окурок в карман (церковные травы — нельзя мусорить) и пошел следом. Спокойно. Готовый искать, помогать и, если придется, сражаться. Без злости. Всегда без злости. Воздух у подножия Горы Эббот был не воздухом, а взвесью вековой тоски. Он оседал на одежде влажной пылью отчаяния, пробирал до костей сырым холодом, не связанным с погодой. Лес не просто чах — он был искалечен. Деревья, похожие на скрюченных калек, тянули к небу голые ветви, покрытые струпьями лишайника цвета запекшейся крови. Корни, черные и скользкие, как змеиная кожа, вылезали из земли неестественными петлями, цепляясь за сапоги. Даже лунный свет, пробивавшийся сквозь чахлую листву, был мертвенным — зеленовато-серым, отбрасывающим тени, которые чуть заметно шевелились, будто дышали. Алукард двигался бесшумно, как тень. Его длинное пальто не шуршало, сливаясь с мраком. Он не искал следов — он чуял. Чуял страх, самый острый, самый свежий, сочившийся из древних камней. Его путь был прямой, неумолимой линией к источнику животного ужаса. Он останавливался на миг — ледяной взгляд сканировал темные провалы между валунами, зловеще тихие поляны, где не пели даже сверчки, скопления камней, сложенные с подозрительной регулярностью — алтари забытых богов. Гарселло шел следом, но его путь был иным. Он читал лес. Шершавые пальцы касались коры, ощущая ее дрожь. Он вдыхал глубоко, отфильтровывая знакомый аромат своих трав от фонового смрада горы: затхлости гниющих корней, сладковатой гнили и едва уловимого металлического привкуса, будто кто-то лизал лезвие ржавого топора. Его полуприкрытые дымом глаза замечали то, что ускользало от Алукарда: сломанную ветку не от ветра, вмятину в мху, слишком свежую. Алукард резко замер у огромного, мшистого валуна. Его взгляд, ледяной радар, впился в узкую, темную расщелину между камнем и глинистым склоном оврага. Оттуда веяло сыростью и чем-то... статичным, электрическим, как перед ударом молнии, но без озона. Рука уже была под пальто, на рукояти скрытого клинка. Не глядя на Гарселло. Поза говорила сама за себя: Здесь. Опасность. Небольшой, едва заметный всплеск... чего-то... прошелся по лесу. Ничтожная рябь в океане бытия. Ничто живое не обратило бы внимания. Но эти двое — те, кто еще цеплялся за крохи силы Света, — ощутили. Остро. Как укол иглы в тишине. Тишина, наступившая после всплеска, стала гнетущей, абсолютной. Даже лесной смрад и тревожная статика расщелины на миг отступили перед тяжестью этого нового, нависшего молчания. А потом... до них донеслось. Сначала — шепот. Не ветра. Голос. Хриплый, скрипучий, словно несмазанные шестерни древнего механизма, вращающегося под землей. Доносился сверху, обрывками, срываемыми порывами холодного ветра с вершины. Звуки... или слова? Складывались в ритм, подобие речи, но язык был чуждым, архаичным, гортанным. Отдаленно напоминал диалекты из церковных фолиантов о временах до Великого Раскола, но был грубее, древнее, будто выбитый зубилом на камне. Это не был разговор. Это был монолог. Обращенный в пустоту умирающего дня, в пропасть под ногами, в саму гору. Или в никуда. Алукард застыл. Его привычка сканировать угрозу наткнулась на пустоту. Силуэт наверху не излучал ничего знакомого — ни злобы, ни страха, ни любопытства. Только эту всепоглощающую, древнюю тяжесть и поток непонятных, хриплых звуков. Пальцы на рукояти клинка не разжались, но и не сжались сильнее. Цель? Не цель. Феномен. Неведомое. Гарселло стоял рядом. Дым от его последней затяжки давно рассеялся. Глаза, обычно прикрытые дымкой, были широко открыты, в глубине теплился знакомый зеленоватый огонек сосредоточенности. Он слушал. Хотя язык был непонятен, он улавливал интонацию. Ни злобы, ни угрозы. Скорее... глубокая, космическая усталость? Что-то тяжелое, отстраненное, будто говорящий был очень далеко, погружен в бездну своих мыслей. Крестик на груди ощущался прохладным. Неожиданно — движение на вершине. Силуэт, застывший как часть скалы, резко наклонился вперед. Неловко, нелепо. А затем... просто кувыркнулся вниз по крутому склону, исчезнув из виду за гребнем. Ни крика. Только глухой, далекий звук удара о камни где-то внизу, в чаще подножия. Гарселло ахнул, инстинктивно шагнув вперед. Зеленый огонек в глазах вспыхнул ярче — чистая человеческая тревога. "Упал!" — вырвалось сдавленно. Тишина после падения оглушала. Хриплое бормотание оборвалось навсегда. Лес замер. Даже шелест листьев стих. Алукард, до этого смотревший только на расщелину, резко повернул голову вверх. Ледяной, оценивающий взгляд скользнул по пустому краю обрыва, затем — по склону, куда свалилась фигура. Ни тени эмоции. Только мгновенный пересчет. Рука, лежавшая на лезвии, опустилась. Угроза сверху исчезла самым буквальным образом. Теперь это был труп или... что-то еще. Он повернулся в сторону где некогда стоял силуэт. Движение — четкое, без колебаний. Сначала — то, что под контролем. Сначала — спасение. Потом можно будет разобраться с пропавшей — если это вообще потребуется. Шаг — и его темное пальто слилось с тенью. Гарселло на секунду задержал взгляд на пустом обрыве, лицо озабоченное. Мысль о человеке (а теперь это был человек, пусть и странный), свалившемся с высоты, сжимала сердце. Ранен? Мертв? Но Алукард уже исчез в расщелине, и долг звал следом. Девочка была ближе. В опасности. Он сжал кулак, мысленно послав надежду на выживание упавшего, и шагнул вслед за своим угрюмым напарником в прохладную, пахнущую сыростью и страхом лесом, оставляя тайну пропавшей на потом. Достав ненавистный пластиковый кирпич, Гарселло с трудом набрал номер, что звонил ему утром. Номер Доппио.