Одна забытая история

***

Приют по ночам преображался. Затихали дневные хлопоты, и на смену им приходило напряжённое, почти осязаемое дыхание ночи. Он затаился на самом краю, у черты, отделяющей уютный огонёк посёлка от безразличной мощи леса. И эта граница чувствовалась в каждом звуке, в каждом дуновении ветра. Вот в стёклах на секунду вспыхивают и проносятся огни — это мчат куда-то свои грузы железные кареты, спешащие, неумолимые вестники другого, стремительного мира. Их рёв нарастал, достигал пика и так же быстро растворялся в ночи, оставляя за собой вакуум тишины. Но ненадолго. Этот вакуум тут же заполняли местные обитатели: неумолчный хор насекомых, треск сучьев под лапой какого-то зверька, последние вздохи засыпающих птиц. А потом лес, ведомый ветром, вступал в свои права. Он гудел басовито и глубоко, его песня была древней, как сами холмы, — полной тайн и безразличия к миру людей с их мимолётными огнями. Бенди вновь не спал, наблюдая за ночными пейзажами в окне, пока рядом спокойно посапывали подростки. Любое движение на кровати отзывалось тихим скрипом, но ему это не мешало. Краем глаза он замечал силуэт брата, который бесшумно левитировал между кроватями. Бенди был благодарен ему за тишину — процесс адаптации к поверхности и так занимал время, а они были здесь всего пару дней. Провалявшись еще несколько часов, он наконец смог задремать. Но сон оказался недолгим. Это было похоже на мгновенное моргание: закрыл глаза ночью, открыл — а в комнате уже утро, и его будит смуглая бестия, легко потряхивая его за плечо. Подростки вокруг только начинали подниматься с кроватей — похоже, колокольчик к завтраку только прозвенел. — ПРО-СЫ-ПАЙ-СЯ, БЕ-Е-Е-Н-Д-И-И — кричал ему, чуть ли, не в ухо Бруно. Бенди поморщился, натягивая одеяло на голову. — Я проснулся, отстань… — пробормотал он, но мальчишка был неумолим. Бруно стащил одеяло, открыв вид на слегка помятый, но всё ещё элегантный костюм Бенди. Немного потупив взгляд, парень удивлённо спросил: — Ты его вообще когда-нибудь снимаешь?! В одежде спать не очень-то здорово! Элиза может наказать! — Он уже стал частью меня, — тихо пробормотал Бенди, так, что услышал только Бруно. — Готов поспорить на сотню золотых, ты не представляешь меня в чём-то другом. — Ты… Ладно, да, пожалуй, ты прав! — Бруно махнул рукой, его тон сразу сменился на деловой. — Пошли уже! Пора завтракать! Лина, наверняка, уже заняла места и ждёт только нас! Сегодня еще и яблоки дают, надеюсь, попадутся кислые! — Мальчишка повернулся к Бенди спиной, сделал шаг и замер. — И стоп… золотых? Бенди приблизился к нему, понизив голос. — Тихо! Случайно ляпнул. Это из подземной жизни — основная валюта там золотые монеты, — тихо проговорил он, бросая быстрый взгляд вокруг.

***

Столовая встретила их тёплым сквозняком, густым запахом еды, ударившим в нос, и оглушительным гомоном. Воздух был влажным и плотным, пропахшим пареными овощами, свежим хлебом и чем-то сладковато-молочным — вероятно, кашей. Помещение поглощало их целиком. Деревянные столы, сбитые из грубых, потемневших от времени досок, стояли правильными рядами. За ними, на таких же простых лавках, копошилась, болтала и ела настоящая орда детей — кто-то сонно клевал носом над тарелкой, кто-то громко смеялся и торопливо заглатывал завтрак. Вдоль дальней стены зияло окно раздачи — невысокий проём, отделявший кухню с её таинственными котлами и паром от шумной обеденной зоны. За ним суетилась женщина в белом фартуке, её голос тонул в общем гуле. Со всех сторон звенели и стучали ложки о жестяные тарелки, сливаясь в единый металлический перезвон. А под всем этим, как упругий бас, прогибались и жалобно скрипели полы — широкие, некрашеные половицы, измученные беготней десятков ног. Этот скрип был древнее всех их, звук самого приюта, его неторопливое, дремучее дыхание. Лина махнула им рукой, даже не пытаясь окрикнуть — в этой какофонии ее голос все равно потерялся бы, утонув без следа. Она сидела за одним из дальних столов, сумев отстоять не только свои места, но и, как показалось Бенди, целый островок относительного спокойствия. Бруно, не задумываясь, ринулся в брешь между столами, ловко лавируя между спинами и локтями, оставляя Бенди пробираться следом с куда меньшим энтузиазмом. Каждый шаг давался с трудом — он чувствовал себя огромным и неуклюжим в этом тесном мире, созданном для людей куда меньшего масштаба. Его плечо задело кого-то, он бурчал «прошу прощения», но его слова тонули в общем гуле. Наконец, они добрались. — Думала, проспали, — встретила их Лина, поправляя очки и тут же отряхивая крошки с платья. — Хотя, нет, проспал. Не увидеть Бруно утром у миски соизмеримо разве что с концом света. — Да-ДА! Этого — он пихнул Бенди в плечо — трудно разбудить! Ещё и в своём костюме разлёгся! — Бруно кинул взгляд на старомодный костюм Бенди, который, на удивление, был будто бы только что выглажен. Его глаза округлились от изумления. — Э… Ты когда его погладить успел?! Лина! Клянусь! Его костюм был похож на тряпку! Лина внимательнее посмотрела на Бенди, и её брови поползли вверх. Да, костюм и впрямь выглядел безупречно: складки на брюках идеально острые, пиджак сидел безукоризненно, без единой помятой пуговицы. Бенди слегка вздохнул под пристальными взглядами. Он отложил ложку и обвёл их спокойным, чуть усталым взглядом. — Секрет, — мягко, но твердо произнёс он, глядя в первую очередь на Бруно, давая понять, что тема закрыта. — У меня есть своя «магия». — Он сделал небольшую паузу, позволяя намёку о подземных тайнах повиснуть в воздухе, а затем его тон стал чуть более личным, почти извиняющимся. — И, хочу сказать, у меня небольшие проблемы со сном, уж прости. Последние несколько ночей… даются нелегко. — Оу… Прости. Бенди. — пристыжено проговорил Бруно, отводя взгляд. Неловкую паузу, повисшую над столом, прервала тень, упавшая на их скамью. К ним подошла девочка, явно старше, вся излучающая нервное напряжение. Она теребила край своего платья, не решаясь поднять глаза. — П-привет, Бенджамин? — выдохнула она, и все трое уставились на неё. — Э-это т-тебе! — С этими словами она сунула ему в руки аккуратно свёрнутый жёлтый галстук-бабочку. — Т-ты к-красиво п-поешь и играешь! Её лицо залилось ярким румянцем, и, не дожидаясь ответа, она развернулась и пулей вылетела из столовой, оставив за собой лишь лёгкое дуновение воздуха и растерянного Бенди с довольно красивым шёлковым аксессуаром в ладонях. Наступила мёртвая тишина, длившаяся ровно до того момента, как Бруно, широко раскрыв глаза, не прошипел с неподдельным восхищением: — ООООО-О-О-О! У Бенди поклонница! Смотри-ка, «Бенджамин»! — Он язвительно растянул имя. — И галстук в тон! Теперь ты точно будешь самым пафосным парнем в приюте! Лина тихо фыркнула, прикрыв рот ладонью, пока Бенди с видом человека, нашедшего на улице инопланетный артефакт, медленно разглядывал ярко-жёлтую бабочку, не зная, что с ней делать. Над столом всё ещё висел едкий комментарий Бруно, но Бенди его уже не слышал. Его внимание было целиком поглощено двумя кусочками шёлка. Он молча, с странной, почти церемонной серьёзностью, прикоснулся пальцами в белых перчатках к застёжке своей старой, посеревшей от времени бабочки. Та самая, что прошла с ним сквозь годы, что была свидетельницей куда более важных событий, чем завтрак в приюте, с лёгким щелчком расстегнулась. Он аккуратно снял её, и на мгновение в его глазах мелькнула тень чего-то похожего на грусть. Затем его пальцы, всё ещё слегка дрожащие от неожиданности, развернули новую, жёлтую. Резинка была тугой, он немного растянул её, оценивая упругость. Он нацепил новый галстук-бабочку, поправил узел, чувствуя его непривычную гладкость. Старую, вековую белую бабочку он не бросил на стол. Нет. С той же бережностью, с какой архивариус хранит древний манускрипт, он уложил её во внутренний карман своего пиджака, прямо у сердца. И только тогда поднял взгляд на Бруно, в его глазах читалась лёгкая растерянность, но в голосе прозвучала привычная сухая насмешка: — Доволен? Теперь я соответствую твоим представлениям о пафосе? — с усмешкой проговорил он. Но тут же его взгляд снова расфокусировался, уйдя куда-то вглубь себя. Легкая усмешка медленно сползла с его губ, сменившись задумчивой, почти отрешенной серьезностью. Он снова посмотрел на кончики своих пальцев в белых перчатках, будто пытаясь найти ответ на столе, заляпанном кашей. — Не помню, когда мне последний раз делали какой-либо подарок, — тихо произнес он, и это прозвучало не как жалоба, а как констатация странного и внезапно осознанного факта. Словно он только сейчас понял, что эта яркая безделушка из дешевого шелка — первый за невообразимо долгое время знак внимания, не требующий ничего взамен. Бруно замер с ложкой на полпути ко рту, и его дразнящее выражение лица смягчилось, уступив место простому человеческому любопытству. Даже Лина перестала улыбаться, внимательно наблюдая за Бенди, который внезапно стал казаться не загадочным, отстранённым подростком, а просто очень одиноким человеком, впервые за очень долгий промежуток времени получившим простой, наивный подарок. Бенди взял ложку и начал есть. Его пальцы всё ещё слегка подрагивали, а сам он улыбнулся — на этот раз мягче и теплее, чем когда-либо прежде. — Интересно, почему именно жёлтая? — осторожно спросила Лина, чувствуя, что настроение смягчилось. — Это с чем-то связано? Бенди ненадолго задумался, его взгляд стал отсутствующим, будто он прислушивался к эху из прошлого. — Наверное, из-за той песни в библиотеке, помнишь? — тихо сказал он и, отодвинув тарелку, тише, почти шёпотом, чтобы не привлекать внимания соседних столов, пропел:

«Красный — злобой запылал,

Жёлтый — радость даровал,

Синий — страх и неприязнь,

Розовый — пробудит страсть.

Цвет зелёный — отвращенье,

С голубым придёт печаль,

Фиолетовый — стыдливый,

Белый будет чувствам край».

Тихая, мелодичная строгость этих строк повисла в воздухе, странным образом заглушая шум столовой. Бруно перестал жевать, его глаза были прикованы к Бенди, а Лина смотрела с лёгким изумлением, осознавая, что эта детская песенка скрывала какую-то иную, более глубокую правду о их новом знакомом. — Жёлтый — радость даровал, — наконец прошептала Лина, и её взгляд снова переместился на новый галстук. — Значит, она хотела, чтобы ты был счастлив. Бенди лишь кивнул, снова взяв ложку, но теперь его улыбка казалась менее натянутой, а движения — более спокойными. Возможно, впервые с того момента, как он прибыл на поверхность, он почувствовал что-то отдалённо напоминающее тепло. — Это мило, — тихо констатировал он, впервые за сегодня глядя на свою тарелку без привычной отстранённости. — Что ж, тогда приступим к поглощению этой «милоты»! — провозгласил Бруно, наконец-то вспомнив о своем завтраке и с новыми силами набросившись на кашу. Лина принялась за еду с обычной аккуратностью, но её взгляд постоянно возвращался к Бенди, следил за его движениями. Он ел медленно, с той же чопорной вежливостью, с какой делал всё, но теперь в ней не было надменности, лишь привычка. Когда дело дошло до яблока, он снова взял его в руку, повертел, изучая. — И… что с ним нужно делать? — наконец спросил он, обращаясь скорее к воздуху, чем к кому-то конкретно. Бруно, уже доедавший своё, фыркнул от смеха, но тут же поперхнулся. — Что сним д-делать? Его едят, гений! — выдохнул он, откашлявшись. — Я понимаю, что едят, — терпеливо сказал Бенди. — Его нужно очистить? Разрезать? Или…? Лина мягко улыбнулась. — Можно по-разному. Большинство просто откусывают. Вот смотри. — Она взяла своё яблоко и демонстративно хрустнула им. — Прямо так. Кожура съедобная. Бенди с некоторым скепсисом посмотрел на свой плод, затем, слегка пожав плечами, повторил её движения. Его зубы с хрустом вонзились в упругую плоть фрукта. Он замер, его глаза слегка расширились от неожиданного взрыва сладости и кислоты, от сочности, которой не было в его привычной пище. Он медленно прожевал, и на его лице появилось новое, чистое выражение детского удивления. — Интересно, — только и сказал он, прежде чем откусить ещё один кусок. Бруно и Лина переглянулись. Казалось, за этот завтрак они увидели больше настоящих эмоций Бенди, чем за все предыдущие дни, вместе взятые. И это начинание с яблоком, похоже, было лишь первым шагом в долгом списке вещей, которые предстояло открыть. Спустя полчаса в столовой царило послевкусие завершенной трапезы. Бенди, не торопясь, доедал своё яблоко, откусывая крошечные кусочки в белых перчатках. Остальные подростки уже спешили ретироваться из шумного зала, пока кто-нибудь не начал продовольственную бойню, за которую Госпожа Элиза потом устроит головомойку. Саму Элизу Бенди побаивался — в её ледяном спокойствии чувствовалась такая властность, что она затмевала даже нынешнего Азгора, а уж его супруга Ториэль, тоже дама с крайне суровым нравом, и вовсе меркла в сравнении. При одной мысли о ней Бенди внутренне съёживался. Они неспешно двигались по тихому коридору. Основное «стадо баранов», как мысленно привык называть Бенди толпу детей, уже разбрелось по приюту в поисках занятий: старшие помогали Элизе по хозяйству, средние развлекали младших, а те, в свою очередь, просто наслаждались беззаботностью. Конечно, находились и особые индивиды, выбивающиеся из общего строя. Компания остановилась перед массивной дверью, ведущей в не менее внушительную библиотеку, где теперь зиял провал в подвал. Как поясняла Элиза, внизу хранились портреты прошлых владельцев здания. Старшие воспитанники давно убрали осколки досок, а те, кто владел не только метлами, но и столярными навыками, смастерили простенькую лестницу и тщательно зашлифовали края зияющей дыры в полу. — Ладно, я пойду в библиотеку, — объявила Лина, по привычке собираясь на весь день укрыться среди пыльных фолиантов — церковных или научных. Бенди бы не прочь составить ей компанию. Ему нужно было узнать, чего достигли люди за время его подземного заточения, да и вновь пробежаться по клавишам того самого, ныне навсегда замолкшего пианино. Но планам укрыться за древними книгами не суждено было сбыться. Будто поджидая этот момент, Бруно в мгновение ока очутился рядом и схватил девочку за руку. Бенди подобной привилегии удостоен не был — он просто бросил на него многозначительный взгляд, полный задора и тайных замыслов. — К черту книги! Пошлите гулять! Вы оба такие бледные! Света Божьего не видите вообще! — Он проигнорировал, как Бенди поморщился при упоминании «Света Божьего» — будто в рот ему плеснули чистого лимонного сока. Дело было не в самом свете; тепло солнечных лучей Бенди даже любил. — Подышите немного настоящим воздухом, а не этой пыльной книжной трухой! — не унимался Бруно. Прежде чем Бенди успел возразить, мальчишка решительным шагом направился к выходу, увлекая за собой слегка сопротивляющуюся Линy. Пройдя пару метров, он обернулся, все еще держа Лину как клещ, и крикнул через плечо: — А тебя я тоже просто силой потащу, я сильный! Если откажешься! Выбора нет! Бенди вздохнул. Мысль выйти на улицу его не пугала — солнце сегодня было ласковым. Но этот навязчивый энтузиазм Бруно… И всё же, вид удаляющейся спины друга и понимание, что тот не шутит насчёт физического воздействия, заставили его сделать первый шаг. Неохотно, медленно, он поплёлся за ними, чувствуя, как его изначальное раздражение постепенно сменяется странным, слабым любопытством. Возможно, в конце концов, небольшая прогулка ему действительно не повредит. Лина все-таки смогла выбраться из «клещевой» хватки Бруно, отскочив на шаг и сглаживая помятый рукав. Но свобода её была недолгой. — Ну давай, — Бруно упёр руки в боки, преграждая ей путь назад, к заветной библиотеке. — Ты скоро сама пылью покроешься, если будешь дальше там сидеть! Станешь ходячей энциклопедией, с которой только чихать! — Я бы не стала жаловаться, — парировала Лина, но в её глазах уже мелькала уступчивая улыбка. Она украдкой взглянула на Бенди, который остановился в нерешительности, и этот взгляд решил всё. — Ладно, ладно! Полчаса. Но только полчаса! — Вот это по-нашему! — Бруно торжествующе взметнул кулак в воздух и тут же рванул вперёд, к распахнутой двери, за которой виднелась залитая солнцем лужайка. — А ты, — он на ходу обернулся к Бенди, — не отставай, а то привяжу к самому большому дереву для профилактики! Он шёл рядом, энтузиазма предстоящая прогулка особо не вызывала. Почти всю свою жизнь он провёл в сидячем или лежачем состоянии, иногда в полулежачем. Единственные случаи его выхода из берлоги — это концерты или Шарли и Кёрли, которые настойчиво звали его погулять или сходить куда-то. Не с первой попытки, но он соглашался, в иных случаях его почти насильно вытаскивали из дома под предлогом «совсем не заплесневеть в своей пещере». На ум снова пришли навязчивые мысли о не столь отдаленном прошлом. Подземелье, с ее каменными стенами, тусклыми кристаллами, и вечным эхом в глубинах, и… старые подруги, которых он так грязно бросил… Ещё и подстроил всё это так, будто он погиб, но на самом же деле сбежал, поджав хвост, в надежде, что никто не увидит подлинность. …

…

…

Кого он обманывал. В глубине души он хотел, чтобы его искали. Намеренно оставил все подсказки, кассеты, ничего утаяв. Всё свои века он оставил в том одиноком домике, полном воспоминаний, пронизывающих каждую вещицу, уголы, пыль и даже не весомый аромат сушёных трав. Ему хотелось, чтобы подруги знали правду, которая словно скелет уже несколько столетия хранились в шкафу.

Могло ли всё быть иначе?

-

Нет

Как бы он себя не пытался переубедить тогда, он точно знал, что в Подземелье ему не место, душа запертая в многометровых пещерах всегда тянулась вверх. Словно эта цель — тянуться к неизведанной свободе было заложено в его крови ещё при рождении, жила вместе с ним, взращённая из простого желания в нечто большее. Он не знал что там ждёт, но продолжал грезить надеждами, что однажды избавится от этих оков. И какое он бы не принял решение, исход был бы един. Потому иного пути никогда не было. Поздно думать о былом. Теперь это осталось в прошлом, месте с старой плёнкой для дисков. Но не смотря на это, как бы он не пытался в глубине души он ещё надеялся увидеть старых подруг, пусть они вряд-ли его простят. Поверхность и в правду ощущаоась иначе. Во многом. Пусть ему и приходилось держать контроль над телом, но именно здесь воздух перестал сковывать вечными напоминаниями о прошлом. Потихоньку, но он даже стал привыкать к такому шумным обитателям этого приюта и ежедневной суете. Это всяко лучше тишины. Но пустившие вековые корни привычки истинного домоседа давали о себе знать. Он решил поспешить. Если он тоже не желает стать новой вешалкой для Бурно, конечно. Невольно, но уголки чую сами собой поползли вверх. Бенди и не заметил как они подошли к одной из самых последний дверей в длинном коридоре. Прежде чем войти, Бруно постучался. — Входите. Они открыли дверь и цепочкой друг за другом прошли внутрь. Кабинет Элизы выглядел как типичный средний, такой, офисной: небольшой, с одним окошком напротив двери с тёмными шторами, что поглощали весь солнечный свет, но ткань уже довольная старая и просвечивалась, создавая позади силуэта женщины ореол. Лицо закрыто тенями, видны лишь, уставшие от рутины, глаза. От неё веяло чем-то зловещим, как из офиса твоего начальника, в котором ты оказываешься только чтобы получить выговор. Либо это он сам себе надумал из опасений лишний раз беспокоить воспитательницу. Но надо отдать ей должное, ведь эта угрожающая аура могла угомонить любого из приютских детей. Её суровый холодный тон мог повлиять даже на неугомонного Бруно. В совокупности всё это вызывало у него немалое уважение. Справа стоял шкаф от стены до стены. На открытых полках стояли книги. На одной из них Бенди прочитал «воспитание детей». Остальные из них были похожего содержания. На нём стояло несколько горшков с комнатными растениями, название которых он не знал. Рядом с ними стояла побитая ваза, которую уже вряд ли можно использовать. Сбоку от шкафа стояла стремянка, а на ней голубая лейка, вероятно сейчас там даже была вода. Рядом с входной дверью висели крючки. На одном из них висела плетёная панама, а на другом пальто, которое по всей видимости никто с холодов и не уносил. В дальнем конце комнатушки стоял деревянный потёртый стол, на котором по краям стояли стопки бумаг. Похоже, что это были документы. В плеши между этими стенами бумаг стоял ноутбук. Будучи почти полностью отрешённым от технологий, он не сильно в них разбирался, но даже так мог сказать, что ноутбук древний, может в Подземелье были мощнее, он не знает. Сама же Элиза возилась с бумагами и повернула на них голову только, когда в последний раз что-то черкнула и отложила документ в общую стопку где-то с краю. Её взгляд медленно обвёл глазами троицу. Секунда длилась неловкая заминка, прежде чем, стоящий ближе всех к рабочему столу Бруно, не подошёл ближе. — Госпожа Элиза! можно нам погулять, пожа-а-алуйста-а-а? — обе его руки упёрлись в край стола, а тело наклонилось ближе к женщине. Она будто заранее поняла с какой целью они к ней обращались. Хотя, по какому ещё поводу они бы сюда зашли? Сомнительно, что кто-то добровольно приходит сюда получать поручения. Элиза мучительно медленно рассматривала все три лица, будто обдумывала его просьбу, взвешивая все «за» и «не за». Но в итоге то ли решив, что это не так пагубно отразится на делах детдомовских или просто сжалившись над народом простым, она молча махнула рукой в знак согласия и приказа поскорее покинуть помещение. — Спасибо, Элиза! Ты лучшая! — на одних пятках и энтузиазме Бруно развернулся и почти полетел к двери — побежали скорее! Он первым скрылся в верном проёме. Лина вышла следом, а я поймал на себе взгляд воспитательницы. Поёжившись, я шагнул за порог и закрыл за собой дверь. Воздуха будто разом прибавилось и я вздохнул с облегчением. …

…

…

Тропа выглядела старой, с множественными углублениями, в некоторых местах земля потрескалась. Вся на была усыпана камнями, затруднявшими движение. Пару раз он спотыкался и один раз чуть не угодил в одну из ям.

Даже в руинах дороги были целее.

— Куда мы идём, Бруно? Я эту тропу уже не знаю — она поёжилась. Прекрасно, даже Лина не знает куда мы идём. Не то чтобы он не доверял ему, скорее даже более чем (в сравнении с другими), но даже не мог предположить что могло прийти в голову этому смуглому мальчишке. — А вот надо больше гулять, чем пылью дышать — поддел её мальчик. Он шёл уверенно, руки за шеей, глаза прикрыты, видно, что дорогу знает, но говорить не желает, подстать ему. Бенди огляделся. Их окружали деревья, высоченные кроны уходили прямиком к небу, закрывая солнце, листва отбрасывала причудливые тени, по краям тропы — земля уходила на несколько метров вниз, образовывая канавки, в них виделась разного рода растительность. Где-то из глубины пели птицы, стрекотали насекомые, шелестел трава от ветра. Всё это сливалось в единую гармоничную какофонию. Над головой хлопнули крылья, на землю упало несколько бело-серых перьев. Воздух был чистым, наполненным ароматами природы. Они отличались от подземных своей свежестью. Вдали было слышно слабое журчание речушки, откуда слышались слабые колокольчики от удочек, а может и от пасущегося поблизости скота. Возможно, вся эта картина даже компенсировала ужасную по качеству дорогу. Ему однозначно нравилось это место, тем что полностью отделено от цивилизации и её представителей. Или не совсем полностью отдалённо. Из-за деревьев, закрывшими его обзор своей громоздкой листвой, он не увидел скрытые ими домики, казалось, они были ему сверстниками, старые, дряхлые, местами прогнившими, но все ещё живыми. Хилые заборы, обросшие травой и цветами, отгораживали участки друг от друга, где-то слышалась болтовня с использованием старческого жаргона. — А мы не заблудился? — вновь опасливо подала голос Лина, прислоняя свои руки к груди в манере защиты и капельки тревоги. — Не волнуйся, я тут каждый камешек знаю как свои пять пальцев! — гордо заявил Бруно. Он обернулся на них, и не поворачиваясь, пошёл спиной вперёд, улыбаясь слишком уж уверенно для того, кто через пару шагов запнулся об камень и шлепнулся на собственный зад. — Каждый камешек? — Бенди язвительно поднял бровь, но руку в перчатке все же протянул. Мальчишка принял помощь, с притворной, которую даже ребенок бы разоблачил, обидой надув щёки, глаза всё также выдали любую эмоцию с потрохами. Он поднялся на ноги и отряхнулся. — Может и не совсем каждый — он уклонился от ответа — давайте быстрее, мы должны успеть до обеда! Быстре-е-е! — Да куда ж мы так торопимся? Потащил, черт знает, куда, да еще и торопишь. — тут уже и Бенди начал не выдерживать. Момент тишины. Конечно, не совсем тишины, на фоне леса. Бруно задумчиво приложил палец к подбородку.

Интересно, уловил ли он иронию?

Но одно не давало Бенди покоя. Всю дорогу он ловил на себе взгляд Лины. С одной стороны ничего такого, но та мялась, будто хотела что-то сказать, но не решалась. Его раздумья отвлёк Бруно. — А вы знали, что один, очень умный, человек сделал открытие, когда ему на голову упало яблоко? Прям шандарахнулось на головёшку?! — Ньютон что-ли? — начитанность девочки вновь давала о себе знать. За её грамотность черно-белый аристократ невольно испытывал уважение: он любил умных существ, с ними всегда есть о чем поговорить или даже узнать о чем-то новом. — Да! Именно он! Сидел под яблоней, что-то думал и БАЦ! Яблоко прямо по центру! — И к чему ты ведёшь? — Бенди понятия не имел ни о каких-то там открытиях, ни о каких Ньютонах, а о яблоках только сегодня узнал вообще. — Ну, тебе же понравились яблоки, да? Вот я и подумал, что нам нужно найти больше. — И где ты собираешься их искать? Рынок то в другой стороне. Бруно улыбнулся по-чеширски, он напомнил Бенди одного старого, фиолетового знакомого, когда тот понимал на чем можно нагреть лапу. Руки он сцепил за спиной, корпус качнулся чуть вперёд так, что несколько прядей из гнезда на голове попали на нос. — А нам искать и не нужно — он качнул головой в сторону деревни — здесь есть яблоня, тут и соберём. Как выглядит яблоня он и не знал, но ветки у такого плода должны быть довольно большими, чтобы удержать нечто настолько тяжёлое. И сам куст или дерево должно быть не маленькое. Ничего подходящего под описание видно не было. Только маленькие кустики, на которых яблок уж точно быть не могло. При мысли о хрустящем и сладком плоде во рту стало вязко. Он сглотнул.

Скорее бы. Чёрт, это определённо стало моей слабостью, да?

Но откуда темноволосый узнал про это место? Деревня находится в нескольких километрах от детдома, на какой-то неизвестной тропе, где, вероятно, ни одна душа ближайшее время не была. Но был Бруно. По всей видимости, мальчик в пончо знает здесь многие места. Интересно, сколько времени он уже находится под опекой Элизы? Он снова поймал на себе чужой взгляд, но как только он посмотрел в ответ, девочка отвернулась, будто смотрела не на него, а на деревню. Это начинало его беспокоить. Он не дурак, он смог точно понять сколько энергии нужно для прорыва через барьер. — Давайте! пошлите скорее — не дожидаясь ответа, затейник взял их за руки и потащил в сторону поворота к деревне, вновь выводя из размышлений.

Начинает входить в привычку.

Он не сразу заметил дорожный знак. Оно и не удивительно, ведь тот валялся у самого края тропы где-то в траве и видно его почти не было. Обычная доска, прибитая к длинной палке, примерно с пол метра. Надпись гласила — Кар***во, а дальше видно не было. Эта часть была полностью покрыта каким-то растением. Вместе они прошли до деревни. Тогда ему не показалось и она действительно выглядела очень старой. Но если со стороны она выглядела почти заброшенной, то в близи была видна какая никакая живность. В виде скота, с какими-то, как понял Бенди, птицами и собаками. Вторые сразу дали о себе знать, облаяв незнакомцев. Но благо между ними был забор. И все же резкий звук был неприятен, кажется если бы Бруно не держал Лину за руку, она бы вскрикнула. На протяжении всего пути он также чувствовал чужой взгляд. Это начинало серьёзно напрягать. До того как появится возможность спросить, он старался игнорировать это. Некоторые дома выглядели почти заброшенными, некоторые определённо заброшенными. И чем глубже они заходили, тем более обветшалыми они выглядели. Они дошли до какого-то домика. Он выглядел таким же старым, как и остальные. Полусгнившая крыша, такая же как и забор в палисаднике, который некогда был покрашен в зелёный. Тому свидетель облупившаяся краска, что осталась плешивыми пятнами. Такая же старая и калитка с ограждавшим её забором. Хлопнешь чуть сильнее — и вся конструкция, словно домино, упадёт вниз. Но не это было главным. Прямо перед развалинами стояло дерево. Невероятно огромное, метров шесть так точно. Зелёная листва образовывала настолько большую тень, что в ней могло уместиться человек с десятка. А на самой верхушке между листьями висели заветные плоды. Для того чтобы их видеть, пришлось задать голову. — Та-да-а-а-ам! — Бруно указал на яблоню, широко улыбался и ждал реакцию. — Подожди, ты хочешь сказать, что мы собираемся воровать? — девочка удивлённо пялилась то на смуглую бестию, то на дерево. Бенди же слегка оттянул резинку новой бабочки от шеи. — Ну как, не совсем воровать… Их с верхушки каждый год не до конца собирают… Старушка не достает… а я ей помогаю! — глупая улыбка озарила его лицо. — Подожди, то есть те яблоки, что ты приносит в прошлом месяце?.. — на этот вопрос, он не ответил, лишь его улыбка стала шире и наглее — Бруно! Когда малолетний вор таки смог угомонить хохот, он сделал почти виноваты вид и поднял руки в примирительном жесте. Со стороны это было забавно наблюдать. Словно старшая сестра попрекает младшего. Но его волновало одно. — А как ты собираешься их достать? — вопрос сам слетел с губ и два лица разом перестали спорить, отвлекаясь на него. — Как-как, по дереву, конечно! — Ты его поддерживаешь что-ли? — теперь гнев обрушился уже на двоих ребят — не хватало нам потом тебя с веток соскабливать. — Да я уже сто раз так делал, не волнуйся — он улыбнулся и прежде чем дождался ответа, метнулся в сторону дерева — вы тут посидите и проследите, чтобы никто не вышел — в вдогонку сказал Бруно. Поначалу все шло как по маслу. Юркий, как белка, Бруно карабкался вверх, его зеленая пончо сливалась с листвой, а уверенные движения не оставляли сомнений — он и правда проделывал это не раз. Вот он уже достиг середины кроны, обхватил надежную ветку и начал срывать яблоки, запихивая их за пазуху, в карманы, куда придется. Шелест листьев под его движениями казался естественной частью лесного шума. Внизу воцарилось напряженное молчание. Бенди, закинув голову, следил за каждым движением темного силуэта среди зеленых всплесков, подсознательно задерживая дыхание при особенно рискованных переходах. Его собственные проблемы и мысли отступили, уступив место сиюминутному, почти отцовскому беспокойству за этого бесшабашного мальчишку. Лина стояла рядом, стиснув руки у груди, и ее взгляд метался от Бенди к дереву и обратно. Она явно копила в себе что-то, и это «что-то» вот-вот должно было вырваться наружу. — Б-Бенджамин? Можем мы поговорить? — немного неуверенно начала Лина, оглядываясь по сторонам и понижая голос до шепота. — Просто… Бенди, пожалуйста, Лина. Да, о чем ты желаешь поговорить? — демон слегка склонил голову, убрав руки в карманы пиджака. Его поза была спокойной, но в глубине глаз вспыхнула едва уловимая тревога. Он почувствовал, куда клонится разговор. — Ч…что ты помнишь о прошлом? — выпалила она, слова понеслись стремительно, будто боялись, что смелость ее покинет. — Ты умеешь играть на музыкальных инструментах, умеешь их чинить… а твоя реакция на яблоки… ты ведешь себя так, будто впервые видишь простые вещи… — Я… как бы сформулировать точнее… — Бенди замялся, его серьезное выражение сменилось легкой растерянностью перед необходимостью объяснять необъяснимое. — Я многое не помню, порой воспоминания просто приходят как… картинки? Случайные и яркие. Но одно хочу сказать точно, я рад, что оказался здесь. Мне кажется, мое прошлое было… сырым… темным… Холодным? Его тихий, задумчивый голос был полон такой неподдельной, щемящей грусти, что Лина на мгновение забыла о своем страхе и жажде знаний. Она видела не загадочного пришельца, а просто очень одинокого человека, смотрящего в давно заросший рубец на душе. И в этот самый момент, словно сама судьба решила оборвать пафос, на макушку Бенди с легким тук-тук упало одно, а следом и второе яблоко. Оба замерли, прервавшись на полуслове. Медленно, почти механически, Бенди поднял взгляд. На ветке, прямо над ними, сидел Бруно. Одна его рука судорожно вцепилась в сук, но вторая была прижата ко рту. Его щеки раздулись, глаза, широко раскрытые от смеха, который он отчаянно пытался сдержать, слезились. Он был похож на грызуна, несуразно набившего щеки и готового лопнуть. Из-под его ладони вырывалось сдавленное, хриплое «Бу-бу-бу-бу!». Вся гнетущая атмосфера, все напряжение, накопленное за последние минуты, лопнуло как мыльный пузырь. Лина сначала ахнула, затем, увидев гримасу глубочайшего недоумения и легкой обиды на лице Бенди, не выдержала. Тихий смешок вырвался у нее, превратившись в сдержанный, но искренний хохот. Она закрыла лицо руками, но плечи предательски тряслись. Даже на лице Бенди дрогнули строгие уголки губ. Покатив глаза к небу с видом мученика, он принялся расстегивать пуговицы своего темного пиджака. Сняв его, он явил миру безупречно белую, идеально отглаженную рубашку, и, ловко вывернув пиджак наизнанку, принялся аккуратно складывать в него рассыпавшиеся по траве яблоки, превращая дорогой предмет гардероба в импровизированный мешок. — Бендж… Бенди! Нет! — вырвалось у Лины, смех мгновенно сменился профессиональным ужасом прачки и швеи. — Ты что делаешь?! Он же испортится! Трава влажная, земля… ты его потом никогда не отстираешь как следует! — Практичность превыше эстетики, дорогуша, — с невозмутимой серьезностью парировал Бенди, подбирая очередной плод. — Или ты предпочитаешь, чтобы мы оставили добычу этого скалолаза, — он кивнул на Бруно, — гнить здесь, привлекая треклятых насекомых? К тому же, — он добавил с легкой, едва уловимой усмешкой, — у меня есть свои способы привести вещи в порядок. Лина только вздохнула, понимая бесполезность протестов, и принялась помогать, аккуратно складывая яблоки в развернутый пиджак, стараясь, чтобы они как можно меньше контактировали с тканью. Бруно, тем временем, окончательно спустился и с гордым видом стал поправлять свое пончо. — Видишь? Я же говорил яблоки будут! И все прошло отлично, если не считать… — он замялся, бросая быстрый, невольный взгляд на черное окно. Оно по-прежнему молчало, но легкая тень беспокойства скользнула по его лицу. — …если не считать небольшой десантной операции, — закончил он уже менее уверенно. — Отлично это не то слово, которое я бы использовал, — пробормотал Бенди, завязывая рукава пиджака в надежный узел, получив увесистый, туго набитый сверток. — Но задачу выполнили. Теперь, и вправду, пора. Он взвалил импровизированный мешок на плечо, и троица, в последний раз оглянувшись на зловещий дом, который теперь казался просто старой и печальной развалиной, зашагала обратно к тропе. Смех утих, оставив после себя странную смесь облегчения и легкого смущения от всей этой ситуации. И все же, без пиджака, Бенди выглядел… нелепо. Он напоминал не элегантного аристократа, а этакого озадаченного бурундучка-заготовителя. Хрупкий подросток в идеально белой, как первый снег, рубашке и таких же безупречных перчатках, с черными брюками, на которых теперь красовались парочка зеленых разводов от травы. В руках он неуклюже тащил темный тюк, из которого наивно торчало румяное яблоко, словно вопрошая: «Ну и зачем мы все это уволокли?». И да, пиджак придавал его тонким плечам и рукам хоть какой-то объем, скрывая почти детскую хрупкость фигуры. Теперь, в одной облегающей рубашке, его низкий рост — заметно меньше, чем у Линy и уж тем более Бруно — становился очевидным. От Бруно он отставал на пол головы, макушкой доставая где-то по нос, даже в стравнении с Линой он не выглядел убедительнее, несмотря на все его попытки сохранить невозмутимый, взрослый вид. Эти сто пятьдесят с небольшим сантиметров роста, лишенные солидности пиджака, делали его похожим на очень серьезного, но слегка потерявшегося первоклассника, несущего домой свою первую школьную поделку. Лина, шагая рядом, не могла сдержать улыбки, но в ее взгляде промелькнуло что-то почти материнское. — Ты уверен, что тебе не тяжело? Может, все-таки дать понести? — спросила она, чуть склонившись к нему. — Я управлюсь, — упрямо буркнул Бенди, пытаясь перекинуть тюк так, чтобы не ударить себя же по коленям. Движение вышло неуклюжим, и он едва не споткнулся о корень. Бруно фыркнул. — Смотри-ка, наш джентельмен-в-миниатюре геройствует! Да ладно тебе, Бенди, не мучайся! Или ты боишься, что если отдашь ношу, твой авторитет совсем испарится вместе с пиджаком? — Мой «авторитет», как ты выражаешься, — с достоинством парировал Бенди, едва удерживая равновесие, — зиждется не на объеме плеч или высоте роста, а на силе характера. И на понимании, что оставлять провизию гнить — расточительно. Но, похоже, его характер не вполне справлялся с физикой. Яблоко, торчавшее из свертка, качнулось и с глухим стуком брякнуло его по лбу. Бенди замер, моргнув от неожиданности. Даже его желтая бабочка, казалось, поникла на мгновение. Это было уже слишком. Лина рассмеялась, а Бруно закатился таким хохотом, что ему пришлось опереться о дерево. — Сила характера! Прямо в лоб! — выдохнул он сквозь слезы. — Ох, Бенди, ты — это что-то! Лина, шагая рядом, не могла сдержать улыбки. Она покачала головой. — Я все равно думаю, что это преступление против портняжного искусства. — Выживание в дикой природе требует жертв, — с пафосом заявил Бруно, который, кажется, уже полностью отогнал от себя все тревоги. — Особенно если дикая природа это сад бабушки Агафьи. Эй, Бенди, давай-ка я понесу! Ты же как лист дрожишь! — Я не дрожу, — возразил Бенди, но его руки и вправду слегка подрагивали от непривычной ноши. — И я донесу. Это… часть опыта. Он поправил желтую бабочку на шее, которая теперь казалась еще ярче на фоне белоснежной рубашки. В его движениях была какая-то новая, чуть более свободная пластика без сковывающего пиджака. Он даже шел чуть быстрее. Лес вокруг больше не казался таким тихим и гнетущим. Птицы снова пели, солнце пробивалось сквозь листву, и тропинка обратно в приют виделась не убежищем, а дорогой домой. С очень специфическим грузом. — Представляю, что скажет Элиза, когда увидит, в каком виде мы вернулись, — вздохнула Лина, но в ее голосе не было страха, только легкое оживление. — Скажет: «Молодцы, провели время на свежем воздухе. А теперь Бенджамин — немедленно в прачечную, а вы двое — мыть полы в столовой за самовольную вылазку», — с ухмылкой передразнил ее Бруно. — Справедливо, — кивнул Бенди, и в его тоне впервые прозвучало что-то вроде понимающей иронии. Он перекинул драгоценный тюк с яблоками на другое плечо. — Думаю, оно того стоило. Думаю я найду один фокус для спасения своей туши, про вас не знаю… — он хитро ухмыльнулся. И в этот момент, глядя на его серьезное лицо, украшенное желтой бабочкой, и на нелепый сверток, Бруно и Лина снова рассмеялись. Уже не от страха или неожиданности, а просто потому, что все это было смешно, глупо и по-своему совершенно замечательно. Возвращались они, споря о том, кому достанется самое кислое яблоко, и слушая, как Бруно передразнивает ворона, усевшегося на ветке, который косо поглядывал на ребенка в рубашке.

…

…

… Солнце находилось в зените, когда они вернулись в приют. Как Бенди и обещал, он показал один фокус. Освободив яблоки из плена одежды — их сложили в прихожей в большую плетеную корзину, где они выглядели удивительно законно и невинно, — он взял свой пиджак. Все еще мятый, в пыли и следах от травы. Он расстелил его на лавке в прохладном полумраке прихожей, под пристальными взглядами Бруно и Лины. Затем, не торопясь, провел пальцами в белых перчатках над поверхностью ткани. Движения были плавными, почти ленивыми, будто он смахивал невидимую пыль. Никаких вспышек, никаких заклинаний — только тихое шуршание ткани под перчатками. — И что это должно быть? — не выдержал Бруно. — Ты его гладишь взглядом? Бенди не ответил. Он взял пиджак за плечи, встряхнул его один раз, потом второй — с легким, звонким хлопком, будто лопнул мыльный пузырь размером с одежду. И он стал чистым. Идеально чистым. Ни пятен, ни пыли, ни помятостей. Темная ткань ложилась безупречными складками, будто только что вернулась из самой дорогой прачечной. Даже запах изменился — теперь от него пахло не лесом и землей, а чем-то нейтральным, холодным и чуть озонным, как воздух после грозы. Лина ахнула, поднеся руку к губам. Бруно округлил глаза. — Во-о-от это да! — воскликнул он. — Как ты это сделал? Это магия? Настоящая? — Я говорил, у меня есть свои способы, — уклончиво ответил Бенди, уже надевая пиджак и с привычной точностью поправляя обшлага. — Просто… небольшой навык поддержания порядка. — Небольшой?! — фыркнул Бруно. — Да я бы за такой «навык» полцарства отдал! Элиза бы никогда не ругалась за испачканную одежду! Покажи еще раз! Ну, пожалуйста! — Нет, — мягко, но твердо сказал Бенди, застегивая пуговицы. — Фокус окончен. И это не для развлечения. Это для… практичности. Он ловко поймал одно из яблок из корзины, которое Бруно незаметно швырнул в него, и положил обратно. Его движения были снова точными и уверенными, а пиджак сидел безупречно, скрывая и хрупкость плеч, и всю ту неловкость, что была в лесу. Он снова стал «Бенди» — загадочным, немного отстраненным, но своим. — А теперь, — сказал он, глядя на них обоих с легкой, едва заметной улыбкой, — если вы не хотите опоздать на обед и действительно получить нагоняй от Элизы, предлагаю разойтись и привести себя в порядок более традиционными способами. Умыться, например. Лина вздохнула, но в ее глазах светилось восхищение. Бруно все еще пялился на пиджак, будто надеясь разгадать секрет. — Ладно, ладно, — сдался он. — Но я еще допытаюсь! Или ты меня научишь! — Посмотрим, — загадочно произнес Бенди, направляясь вглубь приюта, к лестнице. За его спиной Бруно и Лина переглянулись. В воздухе еще витала магия — не таинственная и пугающая, а бытовая, почти уютная. И от этого возвращение под крышу Элизы казалось не концом приключения, а лишь его небольшой, теплой паузой. А корзина с яблоками стояла в прихожей, как самое простое и вещественное доказательство того, что этот день — со страхами, смехом, падающими фруктами и маленькими чудесами — действительно был.

***

Вечернее затишье застало Бенди на заднем крыльце. Он нашел самый дальний и прохладный угол, куда почти не доносился гомон из столовой, и сидел там, прислонившись к стене. В его белой перчатке покоилось одно из тех самых яблок, уже вымытое и блестящее в последних лучах солнца. Он откусил небольшой кусочек и закрыл глаза, сосредоточившись только на этом — на хрусте, на взрыве сладости и легкой, освежающей кислинки. В эти секунды не было ни тревожного прошлого, ни неопределенного будущего, только простой, почти первобытный восторг от вкуса. Он откусил еще раз, уже смелее, и позволил себе тихо, про себя, наслаждаться. Этот маленький рай длился недолго. — А-а-а! Вот где ты окопался! Бенди вздрогнул, едва не поперхнувшись. Из-за угла, словно материализовавшись из самого воздуха, выскочил Бруно. На его лице играла знакомая смесь торжества и неудержимого любопытства. — Так-так, — Бруно подошел вплотную, упирая руки в боки. — От коллектива отбился? Наслаждаешься плодами наших трудов в гордом одиночестве? Не по-товарищески! Бенди тяжело вздохнул, ощущая, как хрупкий покой рассыпается. — Я просто… хотел тишины, — пробормотал он, опуская руку с яблоком. — Тишины! — фыркнул Бруно и плюхнулся рядом на ступеньку, отчего все крыльцо слегка качнулось. — Скука смертная! Лучше расскажи, о чем думал, когда жевал? Вид такой философский был. Может, вспоминал, как у вас там, внизу, яблочки росли? Они хоть на яблоки были похожи? Вопрос был задан с такой непосредственной уверенностью, что у Бенди даже не повернулся язык ответить грубостью. Он посмотрел на надкушенный плод. — Нет, — тихо сказал он. — Не росли. Вообще. Это… для меня в новинку. — В новинку! — глаза Бруно загорелись еще ярче. — Ну и как, нравится? Сравнил уже с чем-нибудь? Или оно уникальное, ни на что не похожее? Бенди снова вздохнул, но на этот раз в его вздохе прозвучала тень улыбки. — Уникальное, пожалуй. Солнечное. — Он снова откусил, уже не пытаясь вернуть утраченное уединение. — Совсем не то, что я пробовал… раньше. — Солнечное! — Бруно, казалось, ловил каждое слово, как драгоценность. — А если бы пришлось выбирать — есть только это или только то, подземное, — ты бы какое выбрал? Этот детский, но пронзительный вопрос заставил Бенди замереть. Он задумался, его взгляд уперся в золотящуюся на горизонте полосу леса. Вкус яблока был еще на языке, живой и настоящий. Но память, глухая и навязчивая, тянула его назад, в сырость и вечный полумрак. — Не знаю, — честно ответил он наконец. — Это… слишком разные вещи. Их нельзя сравнить. Бруно смотрел на него, и его дразнящее выражение на миг смягчилось, уступив место чему-то более простому и понимающему. Он видел не просто странного парня в костюме, а того, для кого обычное яблоко стало маленьким чудом. — Ладно, не томи, — сдался он, вставая и отряхивая штаны. — Доедай свое «солнечное». Но завтра — новое испытание! У меня одна идея есть… насчет яблочного пирога! Он хлопнул Бенди по плечу и скрылся за углом так же стремительно, как и появился. Бенди остался сидеть с недоеденным яблоком, слушая, как эхо шагов Бруно растворяется в вечерних звуках приюта. Магия момента была нарушена, но на смену ей пришло другое чувство — странное, но не неприятное ощущение, что его одиночество, пусть и ненадолго, кто-то захотел разделить. Позже, уже после ужина, Бруно настиг его в пустом коридоре, ведущем в спальный корпус. — Та-а-ак, что это было? Бенди! Говори быстрее! — Глаза Бруно горели уже знакомым неудержимым интересом, но теперь в них читалась и целеустремленность следователя, вышедшего на след. Бенди замер, его взгляд скользнул по пустынному, погружающемуся в сумеречную синеву коридору. То спокойствие, которое он нашел с яблоком на крыльце, испарилось, сменившись легкой нервозностью. Он молча схватил Бруно за рукав и потащил прочь, в первую попавшуюся нишу — углубление у высокого окна, заваленное до потолка пыльными корзинами для старого белья. Запах здесь стоял густой, сладковато-затхлый, как от сухих трав и пыли веков. Свет сюда почти не проникал, окутывая их в плотный, интимный полумрак. — Тсс-с-с! — Бенди оглянулся, прислушиваясь к тишине. — Ну… помнишь, я говорил, что пиджак стал частью меня? Так вот… я не соврал. Он понизил голос до конспиративного шепота, который в этой темноте звучал особенно таинственно. — Вся моя одежда пропитана чернилами. Помнишь, как я их… с тебя снимал? — Бенди слегка нахмурился, ему было неловко и стыдно вспоминать свой срыв. — Так вот, это они. Моя… суть. Я просто высвободил чернила в ткани — настолько быстро, что вы не заметили. Во время того хлопка они на мгновение… структурировались. Отвердели, оттолкнув от себя всю грязь, пыль, сок, как будто стряхнули. А потом сразу же вернулись в прежнее состояние, придав ткани гладкость. Как-то… так. Извини, я не знаю как объяснять подобное человеческим детям... мое окружение все-таки состояло из существ которым больше века... Да и магия вам не то, чтобы ведома... Бруно молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Его брови поползли вверх, а притворная печаль медленно сменилась нарастающим, живым любопытством. — То есть… я не смогу делать также? — спросил он, но в его голосе уже не было разочарования, лишь чистое, неутолимое желание понять. Он шагнул ближе в полумраке, его глаза, привыкшие к темноте, внимательно изучали безупречные складки пиджака Бенди. — Это же… это как будто ты сам и есть чернила, да? — выпалил он, и в его тоне прозвучало не отвращение, а почти что восхищение. — И одежда — это типа… твоя вторая кожа? А если ты ее снимешь, то что, ты… э… голый? Он задавал вопросы стремительно, без передышки, как будто боялся, что Бенди сейчас же растворится в тени, как и его секрет. — А есть-пить через них можешь? Или это только снаружи? — Бруно жестом показал на свой рот, явно пытаясь представить себе эту странную физиологию. — Или вот… если дождь пойдет, ты не растечешься? Ой, — он вдруг спохватился, увидев, как Бенди слегка поежился. — Ладно, ладно, не отвечай… Понял… Прости Но его глаза все еще горели. — Ладно, одежда? Да, в какой-то степени является второй кожей, — начал Бенди, его голос в темноте звучал глухо и сдержанно. — Но «голым» я быть не могу. Как минимум, неприлично. Как максимум… — он сделал паузу, подбирая слова, — я буквально жидкость. Вязкая, густая, но всё же жидкость. Без этой формы… без костюма, перчаток… я просто чернильное пятно. Он поднял руку в белой перчатке, медленно сжал и разжал пальцы. — Вся эта ткань… она пропитана мной. Я могу ей управлять. Заставлять волокна сжиматься, расслабляться, отталкивать всё чужеродное. Поэтому и очистить её не составляет труда. Это всё равно что… стряхнуть пыль с собственной руки. В полумраке его перчатки, казалось, на секунду стали темнее, чернильнее, а затем снова вернулись к своему идеальному белому цвету. Бруно заворожённо наблюдал за этим, не отрывая глаз. — А если… если ты поранишься? — прошептал он. — Из тебя чернила потекут? Бенди кивнул, и в его движении была странная, отстранённая грация. — Да. Но это не больно. Вернее, боль — другая. Больше похоже на… потерю части себя. Я могу восстановить форму, но на это нужно время и концентрация. И много чернил. — Он снова умолк, его взгляд в темноте казался бездонным. — Потому я и ношу это всегда. Это не просто одежда, Бруно. Это мой каркас. Моя защита. Моё… напоминание о том, кто я есть. Или кем должен быть. Он откинулся назад, и его силуэт слился с тенями от корзин. Только жёлтая бабочка на шее тускло поблёскивала в скупом свете из дальнего окна. — А есть и пить я могу, как и ты. Внутри… внутри я устроен сложнее, чем кажется снаружи. Но дождь, — он тихо фыркнул, — дождь неприятен. Он не то чтобы растворяет меня, но… делает тяжелее. Замедляет. Я не растекаюсь, но чувствую себя так, будто на мне мокрый, тяжёлый плащ из собственного же тела, ну и я начинаю подтекать... Бруно слушал, не шелохнувшись. Все его дразнящие ухмылки и подколки испарились, уступив место чистому, почти благоговейному интересу. Он смотрел на Бенди не как на странного сверстника, а как на настоящее чудо — хрупкое, загадочное и бесконечно одинокое. — Значит… — медленно начал он, — значит, никто не должен увидеть как ты снимаешь перчатки, потому что… — Потому что под ними нет человеческой кожи, — тихо закончил за него Бенди. — Только чернила... и уродливый шрам от неправильного использования святого клинка... Он встал, отряхнул пиджак, хотя на нём не было ни пылинки. — И теперь ты знаешь. Пожалуйста… не говори никому. Хотя... ты и так не скажешь, ведь так? Пророк ты наш! Бруно быстро, почти лихорадочно, закивал. — Клянусь! Ни слова! Это… это же круче, чем любая магия в книжках! Ты… ты живое чудо! Бенди слабо улыбнулся, и в этой улыбке впервые промелькнула не только грусть, но и слабая искорка благодарности. — Сомнительное чудо. Но спасибо. За… за то, что не сбежал. Он вышел из ниши, и полоска света из коридора упала на него, снова делая его просто подростком в старомодном, безупречно чистом костюме. Тайна была спрятана, но теперь у неё был хранитель. И в этом знании, странным образом, стало чуть меньше одиночества. — Пошли, — сказал Бенди, уже обычным, суховатым тоном. — А то сейчас Элиза найдёт нас здесь, и придётся придумывать, зачем мы вдвоём торчали в чуланке для грязного белья. Бруно фыркнул, и его лицо снова озарила знакомая, озорная улыбка. — Скажем, что искали призрака! Их тут, говорят, водится! Они вышли в коридор, и дверь в нишу тихо захлопнулась, оставив тайну Бенди в прохладной, пахнущей пылью темноте.