Одна забытая история

«Вы верите в судьбу?»

Густая, почти осязаемая тишина повисла в воздухе комнаты, тяжелым одеялом накрывая всё вокруг. Она была настолько плотной, что, казалось, поглощала даже звук собственного дыхания. Пылинки, пойманные в лучик слабого света от запыленного окна, застыли в неподвижности, будто и они притихли в напряженном ожидании. Этот вопрос, прозвучавший из статичного шипения радиоприемника, висел в центре комнаты, обращаясь в пустоту, и было совершенно непонятно, кому именно он адресован. Девушки переглянулись, в их широко распахнутых глазах читалось одно и то же немое недоумение. Было ли это обращением к ним, к их скромной персоне, или же таинственный голос вещал для каких-то других, невидимых слушателей, ловящих эту же зловещую волну? Ответа не было, лишь тихое, навязчивое шипение, словно дыхание спящего зверя.

«Да! Да! Это вопрос именно к вам, милые дамы!» — голос вновь прорвался сквозь помехи, на этот раз с оттенком лже-радушия и показного терпения, за которым сквозил ядовитый мед высокомерия. — «Не заставляйте себя ждать, зажмите же эту маленькую, такую прекрасную кнопочку и прямо сейчас огласите нам всем свой вердикт!»

На потрескавшемся от времени корпусе радиоприемника, прямо посреди сети мелких царапин, вспыхнула и загорелась ровным, зловещим светом маленькая алая точка. Она pulsировала едва заметно, будто живое, бьющееся сердце этого металлического чудовища, выкачивающего в их комнату непрошеные голоса. Шарли, бросив на свою подругу взгляд, полный немого вопроса и поиска поддержки, с трудом преодолела внезапно накатившую слабость в пальцах. Легкая, почти неконтролируемая дрожь пробежала по ее руке, когда она потянулась к аппарату. Кончик ее пальца коснулся прохладной пластмассы, и в тот же миг навязчивое шипение и треск резко, обрывисто прекратились, уступив место новой, еще более гнетущей тишине. Собственный голос прозвучал оглушительно громко в этой внезапной звуковой пустоте. «Н… Нет! — вырвалось у нее, и она почувствовала, как горло перехватывает спазм. — Мы не верим в судьбу! Все, что происходит с нами… все наши действия и их последствия — это только наши собственные решения!» К концу фразы она почти выкрикнула эти слова, отчаянно пытаясь заглушить ими рой сомнений, поднимавшийся из глубины души. Это была не просто констатация факта, это был вызов, брошенный в слепую звенящую пустоту. Она отпустила кнопку, и мгновенно комната вновь погрузилась в привычный хаос — шипящие и потрескивающие помехи вернулись, словно ничего и не происходило, но теперь они звучали как язвительный, насмешливый хор. С той стороны, из-за стены статичного шума, сначала донеслись сдавленные, едва уловимые смешки, больше похожие на подавленное хихиканье. Но через секунду они переросли в настоящую истерику, в неконтролируемый, безумный хохот, к которому тут же присоединилось еще несколько голосов. Одни были пронзительными и звонкими, другие — низкими и хриплыми, а один… один был нарочито механическим, металлическим, лишенным всяких следов живой теплоты, словно его изрыгала перегретая шестеренками глотка.

«ХА-ХА-ХА! ДЕВЧУЛИ! ВЫ СВОИМ… СВОИМ ПРОСТОДУШНЫМ ОТВЕТОМ ВЫБИЛИ ЕГО ИЗ КОЛЕИ! СОВСЕРШЕННО ИЗМЯЛИ ВСЕ ЕГО ХИТРОУМНЫЕ РЕЛЬСЫ! КОЛЕИ!»

За этим взрывом безумия послышался другой голос, чуть более высокий и звонкий, чем первый, но не менее проникнутый ядовитой насмешкой. Но тут же в эфире что-то произошло. Раздался короткий, но яркий звук — нечто среднее между электрическим разрядом и шелковым шуршанием, что можно было с уверенностью опознать как звук применения магии, грубой и резкой. Все голоса тут же разом оборвались, сменившись на мгновение полной, абсолютной тишиной, из глубины которой донесся один-единственный сдавленный, болезненный стон, полный ярости и унижения.

«Вы… настоящие идиоты, — заговорил первый голос снова, но теперь в нем сквозила холодная, не скрываемая более ярость. — Что же такого особенного он в вас, в вашей жалкой простоте, вообще нашел? Почему он бросил нас, бросил наш великий театр, променяв вечность на сцене на вашу затхлую дружбу? Хах, впрочем… уже неважно. Судьба существует. Это аксиома. Все вокруг, за исключением нас, избранных, конечно же, являетесь всего лишь ее жалкими марионетками, ха-ха.»

Последовала небольшая, многое значащая пауза, в течение которой было слышно лишь мерное потрескивание эфира.

«И СЕЙ4АС МЫ ПРЕДЛАГАЕМ ВАМ… — голос сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — А ЕСЛИ БЫТЬ БОЛЕЕ [СЕРЬЕЗНЫМ БУЛЫЖНИКОМ]…» — он прервался, чтобы эффект был сильнее, — «МЫ ХОТИМ ЗАКЛЮЧИТЬ ПАРУ ОСОБО [ВЫГОДНЫХ СДЕЛОК].»

На заднем плане ясно и отчетливо послышался звенящий, холодный перезвон монет, будто кто-то перебирал гору золотых червонцев.

«Так что скажите, есть ли в вас хотя бы капля любопытства? Хотите ли вы сыграть с нами в одну, или нет, очень веселую игру, для того чтобы узнать о своем дорогом друге нечто большее, чем то совершенное ничто, которым вы сейчас обладаете?»

Мерзкую, самодовольную ухмылку невидимого монстра можно было буквально услышать сквозь помехи, она сочилась из каждого слова, наполняя комнату незримой скверной. «Где хоть какие-нибудь гарантии, что вы не водите нас за нос?!» — вне себя от ярости и отчаяния, прокричала демоница, с такой силой вдавливая ногтем в красную точку-кнопку, что та, казалось, вот-вот треснет под давлением.

«Верить ли Нам, скромным служителям театра, или нет — решать лишь вам, юные девицы, — голос внезапно стал сладким и вкрадчивым, как сироп. — Мы же, со своей стороны, лишь хотим предложить вам достойное развлечение, и, быть может, ненароком пролить свет на темные уголки прошлого вашего лучшего друга, о которых вы ровным счетом ничего не ведаете, да и, судя по всему, знать не желаете, предпочитая удобную слепоту. Ведь Наш дорогой Бенджамин не самый… нет, он и далеко не святой, на его руках много грехов, больше чем на всех Нас, Театралов.»

Голос замолк на пару секунд, и в тишине было слышно, как у одной из девушек перехватило дыхание.

«Вы никогда не задумывались, — продолжил он, и теперь в его тоне сквозила ядовитая, игривая таинственность, — почему он все время, буквально не снимая, носил те самые свои чертовы, до безупречности белые перчатки? Даже спал в них, я уверен. Это ведь не просто дурной тон или причуда эстета. Это… своего рода защита. Своеобразный футляр, скрывающий нечто гораздо более интересные шрамы, например, от святой стали. Неужели вам никогда не было любопытно, что он так отчаянно пытается скрыть от ваших чистыx, доверчивых глаз? Или вы предпочитаете и дальше верить в ту сказку, которую он для вас придумал?»

«Всего пару маленьких игр, — прошептал голос, и эта ласковость была страшнее любого крика, будто ядовитый плющ обвивался вокруг их душ. — Прежде чем мы великодушно позволим вам прийти к нам самим и расспросить обо всем лично. Всего несколько вопросов, где ваши правильные ответы даруют вам… честные слова с нашей стороны. И тогда завеса над его прошлым приоткроется, лишь на щелочку. Скажите, разве его тайна не стоит того, чтобы перебороть вашу мимолетную трусость?»

Но прежде чем они успели перевести дух или что-то возразить, эфир взорвался.

«МЫ ДАЕМ ВАМ ПАРУ ВЕСЕЛЫХ ДЕНЬКОВ НА ОБДУМЫВАНИЕ!» — ворвался в комнату тот самый истеричный, безумный голос, срывающийся на визгливый смех. — «СОВЕТУЮ ЗАБРАТЬ ЭТОТ РАДИОПРИЕМНИК ИЗ ЕГО ЗАХУДАЛОГО ЖИЛИЩА! ЖИЛИЩА! ОН ЯВЛЯЕТСЯ ТА-А-АКИ-И-ИМ ДРЕВНИМ, ЧТО МОЖЕТ БЫТЬ ДАЖЕ СТАРШЕ ВАШИХ ДРУЗЕЙ ИЗ НОВЫХ ПОКОЛЕНИЙ! ХЕХ… МОЖЕТ, ОН И ЕСТЬ ТОТ САМЫЙ ПЕРВЫЙ СУДЬБАНОСЕЦ?»

Слова неслись лавиной, грохоча, накладываясь друг на друга, наполненные таким безумием и торжествующей злобой, что Шарли инстинктивно отшатнулась от приемника, будто от удара током. И так же внезапно, как и началось, всё оборвалось. Эфир был грубо, без всяких церемоний, завершен. Безумный хохот, сладкие угрозы, звенящие монеты — всё это сменилось оглушительной, абсолютной тишиной, длившейся долю секунды. А затем её заполнило лишь одно — ровное, монотонное, безжизненное шипение белого шума. Помехи. Обычные, глупые, ни о чем не говорящие помехи. Но сейчас они не были просто фоном. Они звучали иначе — тяжело, гнетуще, навязчиво. Это шипение будто впивалось в кожу, заползало в уши, вьедалось в самые потаенные уголки сознания, неся с собой леденящий вопрос, который теперь висел в комнате, гораздо более страшный, чем все открытые угрозы.

Забрать приемник? Он здесь, в Его доме? Прямо сейчас? И он… старше их всех?

Тишина после звона голосов была оглушительной. Лишь потрескивание радио нарушало её, словно насмешка. Демоница все еще сжимала в руке безделушку, ее пальцы побелели от напряжения. Она смотрела на Шарли, а Шарли — на нее. В их глазах плескалась одинаковая смесь страха, недоверия и того самого проклятого любопытства, на которое и рассчитывали Театралы. — …Забрать приемник, — наконец прошептала демоница, и это прозвучало не как вопрос, а как приговор. Ее взгляд медленно скользнул по знакомой комнате, выискивая в тенях под кроватью, в углах, за шторой тот самый «древний» предмет, который вдруг превратился из безобидной вещицы в портал в кошмар. Красная точка на панели погасла. Но ощущение, что за ней все еще кто-то наблюдает, не исчезло. Оно повисло в воздухе, густое и липкое, как паутина. — М-может, отнесем его к Герсону? — Керли, всё ещё отходя от шока, произнесла слова с лёгкой дрожью в голосе. — Он я-явно знает больше нас. Может, у него есть такой же? Или… он хотя бы поймёт, что это такое. Демоница медленно перевела на подругу тяжёлый, задумчивый взгляд. Шипение приёмника будто отступило на второй план, став лишь назойливым фоном для её раздумий. — Герсон? — повторила она, и в её голосе сквозили сомнения, смешанные с проблеском надежды. — Да… Старик. Он и правда должен в этом разбираться. Говорят, он десятилетия копался в подобном хламе. Она провела ладонью по шероховатому деревянному корпусу радио, оценивающе постучав костяшками пальцев. — Крепкий, — заключила она коротко, но в её тоне чувствовалась неуверенность. — И тяжелый. Как будто внутри не лампы, а камни. Девочки в последний раз окинули взглядом блеклую, заставленную странными безделушками обитель их друга. Воздух в комнате казался спёртым и неподвижным, будто хранящим тайны, в которые им теперь предстояло погрузиться. Затем дверь с тихим, но решительным щелчком закрылась, отсекая их от этого таинственного пространства, и их путь лёг в сторону Водопадья — к лавке старика, чьё имя теперь звучало как возможное спасение и… успокоение? Дуэт не мог отрицать, что каким-то образом старик им обеим понравился своей простотой и неторопливой, мудрой речью. Его морской чай был «тёплым» не только в прямом смысле этого слова. Да, от тяжёлой керамичной кружки неизменно поднимался лёгкий, душистый пар, но было в нём и другое тепло — то, что согревало изнутри, разливаясь по жилам тихим умиротворением и смутным ощущением безопасности, которого так не хватало сейчас их взволнованным сердцам.

***

— Ну, здравствуй! У меня тут есть немного очищенного мусора на продажу, — прокряхтел старик, не отрывая взгляда от лупы, которую натирал засаленной тряпкой. Его пальцы, покрытые старческими пятнами, двигались с удивительной аккуратностью. Затем его взгляд медленно поднялся, будто преодолевая невидимое сопротивление, и остановился на вошедших. Глаза, мутные от возраста, внезапно пронзили их насквозь, словно видели не только их, но и тяжёлую ношу в руках девушки, и тревогу, затаившуюся в их сердцах. В его лавке пахло старой бумагой, пылью веков и чем-то ещё — горьковатым и тёплым, как воск и засохшие корни. Казалось, сам воздух здесь был густым от времени и тысяч историй, осевших на каждой полке, на каждом причудливом обломке прошлого. — Ох, девчата, что вас вновь привело ко мне? — голос старика прозвучал как скрип старого дерева, но в нём чувствовалась искренняя теплота. Его глаза, мутные от времени, будто видели сквозь годы и пелены забытых воспоминаний. — Хотите чаю? Он медленно отложил лупу и тряпку, движением, выверенным десятилетиями. Его чешуйчатые руки, покрытые сетью прожилок и пятен, дрожали едва заметно, но в них всё ещё чувствовалась сила, сохранившаяся вопреки возрасту. Воздух в лавке казался густым от времени, наполненным ароматом старой бумаги, воска и чего-то неуловимого, словно сама история здесь обрела запах. Полки, заставленные причудливыми предметами, казалось, шептались друг с другом, храня тайны прошлого. Старик поднялся с скрипучего стула и направился к маленькой железной печке, где уже стоял закопчённый чайник. — Проходите, проходите, вам можно зайти за лавку, вы хорошие девочки, гья-гья, — его смех напоминал скрип старого дерева, но в нём чувствовалась неподдельная теплота. Он медленно отодвинул скрипучую створку прилавка, приглашая их в самое сердце своей пещеры — туда, где пахло не просто стариной, а самой историей, впитавшейся в древесину полок. Здесь воздух был ещё гуще, напоённый ароматами засушенных трав, старого пергамента и чего-то неуловимого, почти магического — словно само время здесь текло иначе. — Садитесь, гья, не стойте как вкопанные, — он кивнул в сторону двух складных табуретов, заставленных пыльными фолиантами. — Чай уже закипает. А пока… расскажите, что привело вас к старому Герсону в такой промозглый вечер. Старик слегка нагнулся, чтобы поднять небольшой клочок бумаги, упавший после его движений. Его колени опасно захрустели, словно ветви старого дерева, но он не подал виду, лишь тихо усмехнулся себе под нос. — Совсем уже раздряхл Молот Правосудия, эх-хэхэх, — пробормотал он, расправляя спину с легким стоном. — Когда-то и людишек гонял, а теперь и бумажку поднять — целое приключение. Ну-с, так о чем это я? Ах да… — его взгляд стал внимательным, но по-прежнему добрым. — Вы-то с каким ветром ко мне занесено, девицы? — Простите, сэр, что мы вас побеспокоили в столь поздний час, — тихо начала Керли, нервно перебирая складки платья. — Мы просим прощения, н-но… вы не знаете, что это за радиоприёмник? Она махнула головой в сторону Шарли, которая тут же вытянула руки вперёд, словно поднося древний прибор на суд. Деревянный корпус с потёртой кожей и тусклым стеклом шкалы выглядел чужеродно даже среди завалов лавки. Герсон замер. Его добродушная ухмылка медленно сползла с лица, словно её смыло внезапной волной. Глаза, мутные от возраста, внезапно стали острыми, почти молодыми — в них вспыхнула искра чего-то тревожного, почти испуганного. — Гья… — прошептал он, и его голос внезапно осип. Он медленно, будто против воли, протянул руку, но не взял приёмник, а лишь провёл пальцем по потёртой деревянной поверхности, словно ощупывая старую рану. — Откуда у вас эта… штуковина? Он отдернул руку, будто обжёгшись, и посмотрел на девушек уже совсем иным взглядом — не дедушкиным, а взглядом бывшего воина, увидевшего оружие, которое считал навсегда похороненным. — Где вы её взяли? — голос старика стал твёрдым, без намёка на привычное кряхтение. В лавке внезапно стало тихо, будто даже пыль замерла в ожидании ответа. — Старик, давай без жути… — голос Шарли дрожал, в нем плескалась усталость и накопленное за день напряжение. — Нам её сегодня было больше чем достаточно… Она всё ещё держала тяжёлый приемник на вытянутых руках, словно ожидая, что он вот-вот оживёт и укусит. Герсон замер, его внезапно обострившаяся строгость дрогнула, смягчившись под напором искренней усталости в её глазах. Он тяжело вздохнул, и его плечи снова ссутулились, вернув ему вид старого, уставшего человека. — Гья-гья… прости старика, девицы, — он провел рукой по лицу, и его пальцы слегка дрожали. — Просто… эта штуковина… она пахнет настолько старой болью, что даже мои кости заныли. Он медленно, с некоторой нерешительностью, всё же взял приёмник из её рук. Держал его так, будто это была не вещь, а живое, спящее существо. — Нехорошая история с ней связана. Очень нехорошая. — Он посмотрел на них, и в его взгляде снова мелькнула та самая тревога, но теперь приглушённая, прикрытая заботой. — Вы не замечали… ничего странного? Он… говорил с вами?

***

— Ладно, ладно, гья-гья… — Герсон смягчился, увидев их подавленные лица. — Простите старика, впал в ненужную задумчивость. Чайник уже свистит, как сумасшедший! Он засуетился, укладывая приемник на прилавок с неестественной аккуратностью, словно боясь разбудить что-то внутри. Вскоре в лавке запахло мятой и чем-то древесным — чай оказался густым и золотистым, с легкой горчинкой, которая согревала изнутри. — Вот, пейте, девицы, — он пододвинул кружки, и его глаза снова стали добрыми. — Расскажите-ка лучше, как поживает ваш чудак Бенджамин? Все еще коллекционирует редкие виниловые пластинки? Помнится, он как-то выменял у меня за них парочку вполне приличных амулетов, гья-гья! Он намеренно вел легкую беседу, подмечая мелочи — как Керли нервно теребит край платка, как Шарли невольно поглядывает на тень в углу. Старик искусно разряжал обстановку смешными историями о нелепых покупках клиентов. Но когда чай начал остывать, а смешки стали естественнее, его взгляд снова упал на приемник. Он вздохнул, ставя кружку с тихим стуком. — Насчет этой вещицы… — он кивнул в сторону радио, и в лавке снова повисла легкая напряженность. — Ей лучше бы оставаться там, где она была. Но раз уж она у вас… будьте осторожны. Иногда прошлое лучше не тревожить. Особенно когда оно умеет говорить сквозь помехи. — Ну так что, девицы, — Герсон разлил чай по кружкам, и густой аромат подземных трав заполнил лавку. — Расскажите-ка старому Герсону, чем занимались, пока не забрели в мою скромную лавчонку? Небось, по пещерам шастали в поисках приключений, гья-гья? — Он пододвинул им деревянную доску с печеньем в форме сталактитов. — Попробуйте, это по старому рецепту — из молотых светящихся грибов и мха. Хрустит знатно! Он наблюдал, как Керли осторожно отламывает кусочек печенья, а Шарли всё ещё нервно поглядывает на висящие связки сушёных корений. — А вы, огоньки, часто по Горячим землям прогуливаетесь? — спросил он, подливая им чаю. — Я там на днях кое-что любопытное приметил — целое гнездо хрустальных ящериц. Красота неописуемая, вся лавка в отблесках играет! Старик искусно вёл беседу, рассказывая о новых тропинках в Водопадье, о забавных повадках подземных светлячков и о том, как вчера едва ушёл от стаи прожорливых роющих червей. — Вот, кстати, — он вдруг полез под прилавок и вытащил два продолговатых камня с природными отверстиями. — Свистульки из поющего камня. Дуните — и даже самый унылый тоннель зазвучит, как королевский оркестр! Гья-гья, берите, пригодится в пути! Он подмигнул им, и на мгновение в его мудрых глазах заплясали озорные огоньки, словно он и сам был не прочь посвистеть, сбежав от пыльной лавки в приключение. — Ох, девицы, — Герсон отхлебнул чаю, и его взгляд унёсся куда-то далеко, вглубь воспоминаний. — При короле Азгоре… еще до заточения, в мирной надземной жизни… это было время, когда и намека на бороду у меня не было, а спина — прямее, гья-гья. Служил в страже, да не простой, а в Королевской Длани. Так тогда элиту называли. Он провёл рукой по заскорузлому дереву прилавка, будто гладя рукоять давно забытого оружия. — А прозвище моё… «Молот Справедливости»… — он усмехнулся, и в глазах его мелькнула то ли гордость, то ли грусть. — Не за силу дали, нет. А за упрямство. Видите ли, был у нас закон: каждый подданный короля — под защитой короны, будь он хоть трижды оборванец с окраины. А некоторые мои сослуживцы об этом забывали. Особенно когда дело касалось тех, кто… послабее. Он замолчал, прислушиваясь к потрескиванию свечи. — Как-то раз один знатный тип — имя забыл, да и неважно это — решил, что может безнаказанно прижать цех стеклодувов. Запугал мастеров, дело до рукоприкладства дошло. А когда те пришли жаловаться — их же и высекли за клевету. Герсон внезапно стукнул кулаком по прилавку — тихо, но с такой силой, что кружки задребезжали. — Я тогда не стерпел. При всём народе, на еженедельном смотре, вызвал того франта на дуэль. Не на смерть, нет… на выбивание спеси. Он — с фамильной саблей, я — с кузнечным молотом, который у кузнеца одолжил. Три удара — и его позолоченная игрушка в щепки, а он сам в репутации, гья-гья! Старик залился своим скрипучим смехом, но тут же стал серьёзен. — Король тогда вызвал меня к себе. Думал, что сейчас конец моей службе. А он… а он протянул мне тот самый молот. «Вот твоё настоящее оружие, — говорит. — Оно не режет, а крушит несправедливость. С сегодняшнего дня ты — Мой Молот». Герсон вздохнул, разглядывая свои жилистые руки. — Много чего было потом… Но это — первая история. Та, что дала имя. А потом… потом молот пришлось повесить на стену. Мир изменился. Или это я изменился, гья-гья… — он посмотрел на девушек, и в его глазах светилась тёплая, старческая грусть. — Но до сих пор иногда слышу, как скрипят старые кольчуги в самых тёмных углах лавки. Они напоминают… что справедливость — она не в силе, девицы. А в правильном ударе в нужное время. — Много чего было потом, — Герсон вздохнул, разглядывая свои жилистые руки, испещрённые шрамами и возрастными пятнами. — Но это — первая история. Та, что дала имя. А потом… потом молот пришлось повесить на стену. Мир изменился. Или это я изменился, гья-гья… Он обвёл взглядом свою лавку, заставленную диковинными обломками прошлого. — Но знаете, девицы, — его голос вновь обрёл лёгкость, — иногда старые кости ещё помнят былую удаль. Вот хоть сейчас — чувствую, что мог бы ещё кой-кого по головам постучать, если бы понадобилось! Он хитро подмигнул им, а потом неожиданно потянулся к полке за самоваром. — Чай-то остыл. Давайте-ка я добавлю вам горяченького. А то рассказы старика — дело долгое, да и холодный чай для беседы не годится. Пока он возился с самоваром, в лавке повисла уютная пауза, нарушаемая лишь потрескиванием углей и мерным тиканьем где-то в глубине помещения. — Кстати о молоте, — вдруг сказал Герсон, как бы между делом. — Он и сейчас тут, на задней стене висит. Ржавый, конечно, но ещё вполне себе ничего. Иногда, когда совсем скучно становится, снимаю его, протираю тряпочкой… Гья-гья, вспоминаю былое. Он разлил свежий чай по кружкам, и пар снова заклубился в воздухе, смешиваясь с запахом старины и трав. — А вы знаете, что самый лучший удар получается не тогда, когда машешь что есть силы, а когда чувствуешь, куда именно нужно ударить? Это и к жизни применимо, девицы. Главное — найти нужную точку, а уж сила потом приложится. Он вдруг замолчал, прислушиваясь к чему-то. — Ох, слышите? Водопад сегодня особенно громко шумит. Значит, погода наверху меняется. Чай, дождь пошёл… Или, — он хитро прищурился, — это мои старые уши уже начинают мне чудиться всякое? Он отхлебнул чаю и снова задумался, глядя куда-то поверх голов девушек. — Жаль, что нельзя вернуть те времена… Но, пожалуй, и не нужно. У каждого века свои песни, гья-гья. Главное — не забывать слова. Вдруг он снова оживился и потянулся к полке с причудливыми баночками. — А не хотите попробовать варенья из подземных ягод? Секретный рецепт, ещё от прабабушки остался. Говорят, от него воспоминания ярче становятся… — Он хитро подмигнул, беря банку с чуть пыльной крышкой. — Хотя возможно, это просто от того, что одна баночка тут слегка… э-э-э… забродила, гья-гья! Не пугайтесь, если после ложки начнёте вспоминать то, чего с вами никогда не было! Мне вот однажды почудилось, будто я танцую с русалкой при лунном свете… Хотя, — он почесал затылок, — кто его знает, может и было! Всякие монстры бывают… всякие… Он залился своим скрипучим смехом, от которого даже связки сушёных корений на потолке качнулись в такт. — Шутки шутками, а варенье и правда отменное! Даже если моя прабабушка теперь на том свете за него меня ругает… за нарушение технологии брожения, гья! …

…

…

— Что-то вы, девицы, притихли, — Герсон поставил банку с вареньем на прилавок, и его брови поползли вверх с комичным беспокойством. — Или мои истории такие скучные, что вы уже сны видите с открытыми глазами? Гья-гья! Или, может, варенье уже подействовало, и вы вспомнили, как мы вместе с королём Азгором на драконе летали? Он подождал ответа, но в лавке по-прежнему стояла тишина, нарушаемая лишь его собственным дыханием и отдалённым шумом водопада. Шарли и Керли переглянулись. В их глазах читалась не просто задумчивость — а тяжёлая, нерешительная тишина, будто каждая из них взвешивала что-то важное, не решаясь произнести вслух. Пальцы Шарли сжались вокруг кружки, а Керли будто пыталась прочесть ответ в замысловатых узорах на деревянном прилавке. — Или, может, вас беспокоит тот самый приёмник? — голос Герсона стал тише, потерял свою привычную шутливую нотку. — Гья… Понимаю. Иногда прошлое бывает слишком громким, чтобы его сразу обсуждать. Он аккуратно пододвинул к ним тарелку с печеньем. — Молчите, молчите, не спорю. Иногда тишина — лучший советчик. Но если решите говорить — я всегда готов слушать. Даже если вам покажется, что ваши слова — это всего лишь шепоток в бурю. Лавандовые тени сгущались в углах лавки, пожирая последние отблески света от тлеющих углей в печке. Тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем невидимых часов и далеким гулом Водопада, стала плотной, почти осязаемой. Даже веселые свистульки из поющего камня на прилавке казались теперь немыми свидетелями этой тягостной паузы. Герсон наблюдал за ними поверх кружки, и его взгляд, обычно подернутый дымкой старческого простодушия, был теперь ясным и бездонно серьезным. Он видел, как борьба отражается на их лицах — страх перед неведомым спорил с преданностью другу и тем самым ядовитым любопытством, что посеял в них таинственный голос. Наконец Шарли подняла глаза. В них уже не было паники, лишь усталая решимость. — Мы не можем его просто оставить, — тихо, но четко произнесла она. Ее пальцы разжали кружку и легли на шероховатый деревянный корпус радиоприемника. — Они говорили о Бенди… Бенджамине? Такое ощущение будто это два разных существа… О его прошлом. О том, чего мы не знаем. — И вы правы, — тихо отозвался Герсон, ставя свою кружку с глухим стуком. Его голос потерял привычную скрипучую веселость, став плоским и тяжелым, как плита. — Не можете. Раз уж эта штуковина сама нашла вас, прятаться от нее — все равно что пытаться остановить лавину, засыпая ее снегом. Он медленно провел рукой по лицу, и в этом жесте была вся тяжесть прожитых лет. — Они всегда знают, за какую ниточку дернуть. Находят самое больное, самое сокровенное… И тянут. — Старик посмотрел на приемник с таким нескрываемым отвращением, будто видел не дерево и стекло, а нечто гнилое и шевелящееся. — Вопрос в другом… Готовы ли вы услышать то, что они скажут? Ибо их правда всегда приправлена ядом, а полуправда опаснее откровенной лжи. Его взгляд перешел с приемника на их напряженные лица. — Знание — это не светильник, что освещает путь, дитя мое. Порой это факел, что поджигает мосты за твоей спиной. И сжечь может не только тебя. Вы готовы сжечь мосты для него? - Единственное что вы можете сделать... - после недолгой паузы он продолжил - поставить его в чулане, подсобке или там... где он ничего не будет слышать... Они слышат все, включая то, что говорит вам старик сейчас, гья-гья... — Гья-гья... — тяжелый, скрипучий смешок сорвался с губ старика, но в его глазах не было и тени веселья. — Слышат, ох как слышат. Каждое наше слово, каждый вздох... Они ведь не в эфире живут, девицы. Они в самих промежутках. В тишине между буквами. В щелях, что никто не замечает. Он сгорбился еще сильнее, будто под тяжестью этого знания. — Чулан? Подсобка? — Герсон мотнул головой, и его взгляд стал отрешенным, будто он видел что-то далекое и ужасное. — Им и стены не преграда. Они просачиваются. Как сырость. Как сквозняк, что находит лазейку в самой плотной кладке. Эта штуковина... — он кивнул на приемник, — не ухо. Она — дверца. И закрыть ее можно только с одной стороны. С ихней. Он умолк, прислушиваясь к гулу водопада, и на его лице застыла гримаса горького понимания. — Но вы правы. Единственное, что нам остается... — он выдохнул, и в его голосе появилась толика смирения, — это делать вид, что мы их не слышим. Шуметь громче. Петь. Кричать о пустом. Забивать их шепоток нашим гвалтом. Может, тогда они хоть на секунду усомнятся, что мы — интересная игрушка. Он посмотрел на них, и в его взгляде вдруг мелькнула старая, жесткая решимость «Молота». — А если нет... гья-гья... всегда можно найти молот покрепче и эту дверцу... навсегда перекосить.