Одна забытая история

…

…

…

— Гарс, — его голос прозвучал негромко, но с такой стальной твердостью, что в сыром лесном воздухе, казалось, повисли ледяные иглы. — Твою скороговорку невозможно разобрать через этот кирпич. Я не понял ровным счетом ничего. Мне надоело гадать, что ты там разглядел. Поэтому я требую: прекрати мямлить и немедленно дай четкий ответ. Всего на два вопроса. Первый: что это был за силуэт? Второй: куда он упал? Без лишних подробностей — только суть. Понятно? Розоволосый парнишка, Допп, не двигался с места, его поза была напряжена, как тетива натянутого лука. Казалось, сам воздух вокруг него вибрировал от сдержанной ярости. Тихий, но не допускающий возражения голос, прозвучавший секунду назад, все еще висел между ними, неразвеянный гулом в ушах. — Понятно? — отрезал он снова, резко и безапелляционно, не ожидая и не желая услышать ответ. Два пистолета на его поясе бессильно покачивались, монотонно постукивая по бедру при каждом, даже самом незначительном, движении. Вся эта ситуация — этот дурацкий вызов в глухую лесную чащобу из-за какого-то мифического «самоубийцы», чьего тела они до сих пор не видели, — вызывала у него острое, горькое раздражение, подступавшее комком к горлу. Гарс, стоявший чуть поодаль, нервно вздохнул, и его плечи сгорбились еще сильнее. Тень от кепки по-прежнему надежно скрывала его глаза, и в сгущающемся лесном сумраке были видны лишь нижняя часть лица: нездоровой, восковой бледности щеки и губы, судорожно сжимавшие фильтр сигареты. — Мы с Алукардом… — начал он, и его голос, тревожный и неестественно мягкий, словно путник, бредущий по тонкому льду, нарушил давящую тишину. — Мы шли по следу той девушки, за которой ты нас послал. Подошли к самому подножью, и тут… сверху, с самого обрыва, донесся какой-то шепот. Еле слышный, словно царапина по стеклу. Мы оба замерли, подняли головы… И увидели его. Тот самый силуэт, четкий и черный на фоне блеклого неба, на самом краю. Он сделал короткую, судорожную затяжку, и кончик сигареты на мгновение ярко вспыхнул, озарив его напряженные, подрагивающие губы и капельку пота на виске. — Он… он что-то произнес. Тихо, на одном выдохе. Потом будто пошатнулся, его корпус неестественно наклонился вперед… и он просто полетел вниз, камнем. Я почти не сомневаюсь, он по пути зацепил выступы, собрал на себя камни и все, что попало под руку. Внезапно Гарс замолк, замер. Его ноздри вздрогнули, втягивая воздух. — Чувствуешь? — прошептал он, застыв на месте, словно охотничья собака, уловившая дичь. Он был настороже, каждый мускул напряжен. — Паленая резина. Сахар. Что-то еще… чернила. Нехорошо. Очень нехорошо. В разговор, словно холодное лезвие, врезался еще один голос, принадлежавший Алукарду. — Наконец-то в этом бессмысленном блуждании прорезался проблеск чего-то интересного, — безразлично, но с легким, едва уловимым оживлением отозвался напарник, уже поворачиваясь на запах, как цветок поворачивается к уродливому солнцу. Он шел молча, его длинные ноги легко и бесшумно преодолевали колючие заросли и бурелом, будто он не шел по земле, а скользил над ней. Именно Алукард первым увидел это. Он не крикнул, не позвал. Просто замер на краю небольшой, скрытой папоротником и тенью ложбины, его высокая, аскетичная фигура стала вдруг воплощением напряженного, хищного внимания. Допп, почувствовав резкую, как удар тока, перемену в энергии напарника, мгновенно был рядом, его рука уже лежала на рукояти пистолета за поясом, пальцы сомкнулись на рукоятке с привычной готовностью. — Господи… — прошептал Гарс, подойдя ближе. Его привычная, тусклая улыбка наконец полностью спала с лица, уступив место гримасе профессиональной тревоги и глубокого, инстинктивного сожаления. Он смотрел в ложбину, и его лицо исказилось. — Что это? Что это тут это оставило? В углублении, между переплетенных, словно скрюченные пальцы, корней старой, полумертвой ели, пульсировала лужа. Не вода, не кровь, а густая, черная, маслянистая субстанция, отливающая на скудном свету глубоким, ядовито-фиолетовым блеском. Она казалась живой, дышащей; медленно и неумолимо втягивая в себя опавшие листья и хвою по краям, поглощая их без остатка. Алукард медленно, почти церемонно присел на корточки, его плащ бесшумно упал на сырую землю. Он вынул сигарету изо рта и протянул длинную, бледную руку, словно собираясь потрогать эту живую, дышащую грязь, но его пальцы замерли в сантиметре от колышущейся, мерцающей поверхности. — Интересно… — произнес он глухо, и в его ровном, лишенном эмоций голосе впервые за весь день прозвучало нечто, кроме скуки и раздражения — холодное, нечеловеческое, пронзительное любопытство. — Очень… чертовски интересно… Похоже, нам будет очень весело… Гарс? Допп? — Да… это очень интересно, — тихо отозвался Доппио, его голос прозвучал задумчиво, почти отрешенно. Он небрежно присел рядом с Алукардом на корточки, его розовые волны волос упали на лоб, но взгляд был прикован к пульсирующей массе. Не колеблясь ни секунды, он в нарушение всяких правил безопасности, осторожно окунул кончик указательного пальца в черную жидкость. — Холодная… — констатировал он, внимательно наблюдая, как субстанция медленно, почти нехотя стекает с его кожи обратно, оставляя после себя маслянистый, фиолетово-переливчатый след. Она была неестественно вязкой, тягучей, как охлажденный сироп. — Вязкая… Он медленно поднес палец к самому носу, его ноздри слегка вздрогнули, втягивая странный букет. — Пахнет канцелярией… — произнес Доппио, и его брови слегка поползли вверх от удивления. Он повернул голову к Алукарду, взгляд стал острым, анализирующим. — Чернила? Но не совсем… Словно чернила, смешанные с остывшим пеплом и… чем-то еще, химическим. Алукард резко повернул голову, и его глаза, до этого полные лишь холодного любопытства, внезапно потемнели от стремительно нахлынувшего раздражения. — Так уж и быть, я промолчу про то, что ты сделал… — его голос, низкий и рычащий, прорвался сквозь сжатые зубы. Но уже в следующее мгновение губы Алукарда растянулись в широкой, абсолютно невеселой улыбке, обнажая острые клыки. — Безумец! Ты б еще на вкус попробовал! Этот саркастический рев прозвучал почти физически ощутимо, заставляя воздух вокруг вибрировать. Гарселло, стоявший поодаль, никак не отреагировал на вспышку напарника. Он лишь молча, с привычным автоматическим движением, зажег еще одну сигарету, и треск горящего благовония на мгновение заглушил все остальные звуки. Его лицо, наполовину скрытое тенью кепки и клубами дыма, оставалось абсолютно невозмутимым, будто он лишь наблюдал за предсказуемой сценой из давно надоевшего спектакля. Рассеянным, почти машинальным жестом он стряхнул пепел с кончика сигареты. Несколько серых крупинок, описав в воздухе крошечную дугу, упали прямиком в пульсирующую лужу. И тогда произошло нечто странное. Там, где пепел коснулся маслянистой поверхности, черная субстанция на мгновение замерла, а затем… будто бы потемнела еще больше, став гуще. Или, наоборот, менее вязкой? Она на миг потеряла свой ядовитый фиолетовый отлив, став похожей на обычную, пусть и очень темную, воду. — А?.. — негромко, почти непроизвольно вырвалось у Доппио, который не отрывал взгляда от лужи. Он тыкал пальцем в воздух по направлению к ней. — Эй, Гарс… Ты видел? Она… она шевельнулась по-другому. От твоего пепла. Алукард, чья язвительная улыбка мгновенно исчезла, сузил глаза. Холодное любопытство в его взгляде сменилось пристальным, аналитическим интересом. — Ну-ка, повтори, — тихо приказал он, не сводя глаз с колдовской грязи. — Брось еще. На этот раз Гарселло действовал не случайно. Его движения были всё так же медленны и полны показного безразличия, но в них появилась целенаправленность. Он сделал неглубокую затяжку, а затем, наклонившись чуть ближе, выдохнул струйку дыма прямо на поверхность черной лужи. Эффект был мгновенным и куда более ярким, чем от пепла. Там, где серый дым коснулся маслянистой пленки, та буквально распалась. На пару секунд лужа потеряла не просто вязкость — она потеряла саму свою структуру, превратившись в обычную, ничем не примечательную воду. Исчез ядовитый фиолетовый отсвет, исчезло мерцание, исчезло то зловещее, живое пульсирование. Она просто лежала там, темная, но уже не пугающая, словно галлюцинация, которой пришел конец. — Господи… — прошептал Доппио, застыв в своей позе. Его глаза расширились от изумления. — Она… она стала водой. Обычной водой черного цвета, будто кисточки промывали. Даже Алукард перестал дышать. Его аскетичное лицо замерло в выражении чистого, незамутненного анализа. — Любопытно… — прошипел он, и в этом слове слышалось нечто большее, чем просто интерес. Слышалось жадное, хищное понимание. — Не состав… а состояние. Оно меняется от воздействия продуктов горения. Гарселло медленно выпрямился. Он снова затянулся, и кончик его сигареты ярко вспыхнул в лесном полумраке, словно сигнальный огонь. На его лице под кепкой на мгновение мелькнула тень чего-то, что могло быть удовлетворением. Он нашел слабое место. — Все, хватит загаживать, — резко оборвал момент озарения Доппио, его голос прозвучал с неожиданной деловой твердостью. — Надо взять на анализы и прочую лабуду… Беру на себя. Он ловко вынул из кармана своего свитера герметичный пакетик для улик, откуда он у него? и, не колеблясь, присел над лужей. Но теперь его движения были лишены прежней небрежности. Он действовал осторожно, почти уважительно, словно имея дело не с грязью, а с нестабильным взрывчатым веществом. Жидкость, всё еще похожая на черную воду, послушно потекла в прозрачный пакет, и Доппио с явным облегчением застегнул замок. — Вот. Теперь можно и в лабораторию, — он встряхнул пакет, глядя на содержимое, которое снова начало медленно, лениво переливаться ядовитым фиолетовым. — Или куда Роберт там их обычно носит… Сделав несколько последних снимков на телефон, Доппио решительно повернулся, чтобы уйти, но на полпути замер и обернулся к своим товарищам. Его взгляд скользнул по бледному, напряженному лицу Алукарда, заметил едва уловимую дрожь в его длинных пальцах. — А вы… идите отдыхайте, — его голос прозвучал не как предложение, а как мягкий, но не допускающий возражений приказ. — Завтра продолжаем поиски. А сегодня… сегодня с вас хватит. — Он едва заметно усмехнулся, уголок его губ дрогнул и послышался сладкий и игривый голосок, которого этот лес еще не слышал. — Я уже вижу, как наш уважаемый Алукард трясется от недостатка… выпивки. Алукард лишь хрипло хмыкнул в ответ, уже доставая из внутреннего кармана плаща потертую флягу, не в силах больше терпеть эту пытку трезвостью. — Подожди, пока из леса выйдем, — глухо проговорил Гарселло, не глядя на напарника, и беззвучно двинулся вслед за удаляющимся Доппио. Но Алукард лишь откинул голову, отпивая из фляги долгий, жадный глоток. Вытерев губы тыльной стороной ладони, он с вызовом посмотрел на спину Гарселла. — А вот и не буду ждать, зануда. Мои нервы дороже твоих правил.

…

…

… Беседка в зоне для пикника, притулившаяся на окраине города, встретила их тишиной и запахом старого дерева. Закат догорал, окрашивая небо в багровые тона. Доппио развалился на скамье, с наслаждением затягиваясь почти догоревшей сигаретой. Его взгляд, скользнув по Алукарду, притулившемуся в тени с флягой, остановился на Гарселло. — Слушай… Гарс, Старина! — Доппио глубоко затянулся, выпуская клуб дыма с нарочито-капризной интонацией. — Почему тебя не так сильно курево бьет? В отличии от меня?! Я уже чувствую, как у меня пол-мозга выветрилось, а ты хоть бы хны! Из темноты раздался хриплый, пропитый смех Алукарда. — Потому что он дымит, как паровоз, этот благочестивый гиппократ, — его голос был густым и немного разбитым. — Его лёгкие уже должны быть чернее моей совести. Если бы она у меня была. Гарселло, неспеша занимавший место напротив, лишь усмехнулся из-под своей неизменной кепки. Он покрутил в пальцах тонкий самокрут, от которого тянуло сладковатым запахом полыни и сушеных трав. — Мои лёгкие под надежной защитой церковной аптеки, Ал, — парировал он спокойно. — В отличие от твоей печени, которая сражается с тобой насмерть. А тебе, Допп, — он перевел взгляд на розоволосого, — может, просто стоит курить меньше? Или перестать разговаривать с пистолетами. Они плохие советчики в вопросах здоровья. — Они дают куда более дельные советы, чем некоторые, — Доппио с вызовом похлопал рукоять ПМа на своем поясе. — Но ладно… Три служителя церкви… один из которых детектив-самоучка, а второй травник-камикадзе и… третий… — он кивнул в сторону Алукарда, — ходячая экзистенциальная угроза с флягой. Что люди подумают? — Люди подумают, что мы идеально подходим для работы с тем, от чего нормальные люди шарахаются, — раздался из темноты голос Алукарда. Он вышел на свет, и его высокая, худая фигура отбрасывала длинную тень. Его движения были слегка замедленными, но в глазах, скользнувших по ним, читалась все та же острая, недоверчивая ясность. — И будут правы. Роберт с его учебниками и микроскопами, я… с моим прямым подходом, — он мотнул головой в сторону Гарселло, — наш невозмутимый праведник с его травяными дурамими и жалостью ко всему живому… и ты, — его взгляд уперся в Доппио. — наш маленький гений, разговаривающий с оружием и видящий шаги наперед. Идеальная команда для охоты на монстров. Жаль только, что приходится терпеть общество друг друга. Гарселло снова усмехнулся, поправил кепку. — Терпим, потому что дорожим. Каждым. Даже тобой, Ал. Результаты от Роберта жду к вечеру. А сейчас… — он встал, отряхнулся, — пойду проверю, как там Дана. Не хочу, чтобы она перенимала исключительно мои вредные привычки. — Слишком поздно, — проворчал Алукард, отпивая из фляги. — Она уже учится у тебя сентиментальности. Хуже не придумаешь. Доппио засмеялся, коротко и резко, и его смех странно отозвался в наступающих сумерках. В то время как Гарселло зашел за дерево и достал телефон. — Дана, приветствую. Как успехи? — раздался спокойный голос Гарселло, заметно смягчившийся по сравнению с тем, как он только что обменивался колкостями с напарниками. Приглушенный женский голос что-то быстро и взволнованно рассказывал на другом конце провода. Гарселло молча слушал, изредко вставляя короткие реплики: — Не торопись… Дыши ровнее. — Сомнения — это нормально. Сомневаешься — значит, думаешь. — Да, тот рецепт верный. Ты правильно почувствовала. — Ладан должен быть слева. Всегда. Алукард, прислушиваясь к одностороннему разговору, скептически хмыкнул и отправился к своей машине, явно решив, что порция отеческой заботы от Гарса — это уже слишком для его вечера. — Нет, не «просто повезло», — вдруг строже произнес Гарселло, и это заставило даже Доппио насторожиться. — Ты правильно определила пропорции. Это знание, а не удача. Удачи ненадежны. Знания — остаются. Запомни это. Он помолчал еще мгновение, слушая, и тень улыбки вновь скользнула под его кепкой. — Хорошо. До завтра. И Дана… Отличная работа. Он положил трубку и вышел из-за дерева. Сумерки сгустились, и первые звезды зажигались на небе. — Наш маленький ботаник уже готовит зелья покруче моих? — беззлобно поинтересовался Доппио, зажигая новую сигарету. — Она учится, — просто ответил Гарселло, глядя на удаляющиеся фары. — И учится быстрее, чем я в её годы. — Он сделал паузу, будто оценивая свои слова. — Иногда её вопросы заставляют и меня пересматривать привычные истины. Из темноты донесся очередной хриплый комментарий Алукарда, прежде чем двигатель его машины взревел окончательно: — Идеально. Теперь у нас два зануды, которые могут часами рассуждать о свойствах ладана. Гарселло лишь усмехнулся, поправляя кепку. — Не ревнуй, Ал. Ты всё ещё наш главный специалист по язвительным комментариям. Незаменимый. Он повернулся к Доппио, который с интересом наблюдал за этой сценой, снова развалясь на скамейке. — Она не видит во мне мудреца, Допп. Она видит… более опытного товарища. И это куда ценнее. Мы все одного возраста, просто я раньше начал. А она напоминает мне, что даже старые догмы иногда нужно пересматривать. Или хотя бы понимать, зачем ты их следуешь. Доппио с лёгкой ухмылкой потушил окурок. — Слишком глубоко для вечера вторника, Гарс. Но, полагаю, это объясняет, почему ты терпишь её бесконечные вопросы. Вам обоим есть чему друг у друга научиться. — Именно, — кивнул Гарселло, и в его голосе прозвучала тёплая, спокойная нота. — А теперь пойдём. Роберт, вероятно, уже шлёт нам десятое за сегодня сообщение с вопросами по образцу. И если мы не появимся в ближайший час, его педантичность может достигнуть критической массы. Он тронулся с места, его тень слилась с наступающей ночью. Доппио, с насмешливым вздохом, поднялся и последовал за ним, оставив беседку в тишине и одиночестве. Они шли по грунтовой дороге, ведущей от зоны пикника к шоссе, когда телефон Гарселла действительно залился трелью — на этот раз с установленным для Роберта специфическим рингтоном, от которого Доппио непроизвольно поморщился. — Говори, Роб, — Гарселло поднес аппарат к уху, его голос оставался ровным, хотя плечи слегка напряглись. Он молча выслушивал минутную тираду, лишь изредка вставляя: «Понятно», «Убедился?» и «Спокойно, не торопись». Доппио, шагая рядом, криво улыбался, явно представляя себе, как на том конце провода коренастый пессимист в очках тычет пальцем в какие-то графики. — Нет, Доппио взял пробу правильно, протокол не нарушал, — Гарселло бросил взгляд на напарника. — Да, я уверен. Если бы он схалтурил, ты бы уже почувствовал это на расстоянии и прислал бурчащее голосовое на полчаса. Доппио фыркнул, доставая пачку сигарет. — Ладно, — Гарселло замедлил шаг. — Значит, подтверждается чужеродная органика со свойствами фазового перехода… Да, как в том случае с… нет? Понял. Доп ждет полный отчет. И, Роберт… — он сделал небольшую паузу, и в его голосе прозвучала редкая для него суровая нотка, — не сиди над этим до утра. Семь раз отмерь, помнишь? Выспись. Иначе к завтрашнему вечеру от твоего упрямства останется только раздражительность. Он положил трубку, тяжело вздохнув. — Ну что, гений? — Доппио выпустил струйку дыма в прохладный ночной воздух. — Наш учёный муж уже бьёт в набат? — Бьёт, — Гарселло достал свою самокрутку. — И, кажется, он прав. Та субстанция не просто чужая. Она… реактивная. Меняет свойства под внешним воздействием. Такое чувство, что мы потревожили не просто лужу, а некий механизм. — Механизм? — Доппио приостановился, его взгляд стал острым, аналитическим. — Или сигнализацию? Может, мы не тело искали, а наткнулись на чью-то западню? — Возможно, — Гарселло прикурил, и сладковатый дымок смешался с едким табачным. — Завтра придётся вернуться. Осмотреть место падения того силуэта. Если, конечно, Алукард к тому времени придет в себя, — он кивнул в сторону удаляющихся огней города, куда умчалась машина их коллеги. — О, он придёт, — Доппио усмехнулся. — Ему же будет невыносимо любопытно, о чём тут без него мы с тобой догадались. И кому он потом будет говорить «Я же говорил». Гарселло лишь молча кивнул, его взгляд под кепкой был устремлен вперед, на огни города. Впереди был отчет Роберту, бессонная ночь с размышлениями и новая загадка, пахнущая паленой резиной, сахаром и чернилами. И он был почти уверен, что это только начало. — Возможно, — Гарселло прикурил, и сладковатый дымок смешался с едким табачным. — Но сейчас важнее другое. Та девочка… — он потушил самокрутку, резким движением спрятав ее в карман. — Ей всего четырнадцать. И где-то в этом лесу она бродит одна, пока мы тут разглядываем чернильные лужи. Он повернулся к Доппио, и даже в сумерках было видно, как напряглись его плечи. — Завтра на рассвете возвращаемся. Не к этой луже, а к поискам. Поднимем на ноги всех, кого сможем. Лес большой, а у нее всего несколько часов форы. Доппио кивнул, внезапно посерьезнев. Все его шутливые настроения куда-то испарились. — Полиция уже прочесывает окрестности. Но ты прав, нужно больше людей. Я свяжусь с участковым, организуем добровольцев. Из темноты донесся хриплый голос Алукарда, который, как оказалось, еще не уехал: — Искать иголку в стоге сена… — он вышел из тени, его высокая фигура казалась особенно мрачной. — Но ладно. Завтра буду там. Только ради этого… а не ради вашей чертовой лужи. Гарселло кивнул, его взгляд под кепкой был твердым и решительным. — Лужа может подождать. Человек — нет. Идем. Нам нужно составить план и разослать координаты. Каждая минута на счету. Они двинулись к машине Гарселло, шаги по гравию звучали глухо и торопливо. Ночь окончательно вступила в свои права, и лишь далекие огни города мерцали тусклыми точками на горизонте. — Я позвоню в участок, пусть поднимут карты и отмечат все тропы, по которым шли сегодня, — Доппио уже достал телефон, его пальцы быстро бегали по экрану. Исчезла вся его игривость, теперь он был сосредоточен и эффективен. — Отправлю им последние известные координаты. Может, успеем организовать ночную группу с тепловизорами. — Бесполезно, — раздался из темноты голос Алукарда. Он шел чуть позади, его высокая фигура казалась призраком в сумраке. — В таком лесу тепловизоры только оленей покажут. Нужны собаки. Или… Он не договорил, но все поняли. Или кто-то, чьи чувства острее человеческих. Гарселло молча открыл дверь старенького седана и сел за руль. Он не завел мотор сразу, а на несколько секунд опустил голову, прикрыв глаза. Казалось, он собирался с мыслями, отсекая все лишнее — раздражение, усталость, тревогу за девочку. Когда он поднял голову, его взгляд под кепкой снова был ясным и собранным. — Допп, свяжись с лесничеством. У них должны быть подробные карты и знание местности. Ал… — он повернулся к Алукарду, который уже занимал место на пассажирском сиденье, развалившись с видом мученика. — Вспомни все, что видел и слышал сегодня. Любую мелочь. Шорох, сломанную ветку, странный запах до той лужи. Все. Алукард хрипло вздохнул, откинув голову на подголовник. — Я видел лес, Гарс. Тысячи деревьев. Миллионы листьев. И все они выглядели абсолютно одинаково. Но… — он закрыл глаза, — перед тем, как мы наткнулись на тот шепот… птицы замолчали. Резко. Как по команде. Гарселло кивнул, завел двигатель. Фары выхватили из тьмы грунтовую дорогу. — Хорошо. Это уже что-то. Значит, где-то там, в районе обрыва, произошло нечто, что их спугнуло. Туда и направим основной удар на рассвете. Машина тронулась, медленно катясь по ухабистой дороге. Доппио, сидящий сзади, продолжал говорить по телефону, отдавая короткие, четкие распоряжения. В салоне пахло старым кожзамом, табаком и теперь еще — тяжелым, неотступным ожиданием. Завтра предстоял долгий день. День, в котором нужно было найти одну-единственную девочку в бескрайнем зеленом море. И где-то в этом же море таилась другая загадка — черная, маслянистая и безмолвная, поджидающая своего часа.