Одна забытая история

…Роберт, вероятно, уже шлёт нам десятое за сегодня сообщение с вопросами по образцу, требующими немедленного, развернутого и желательно подкрепленного графиками ответа. И если мы не появимся в ближайший час, его педантичность, и без того достигшая точки кипения, может перейти в новую, доселе невиданную фазу — фазу критической массы, чреватую текстовым термоядерным взрывом на всех наших устройствах одновременно.

Он, Алукард, тронулся с места беззвучно, его темный силуэт растворился в наступающих сумерках, слился с ними воедино. Доппио, издав короткий, насмешливый вздох, больше похожий на шипение, поднялся со скрипящей скамьи и неспешно последовал за ним, оставив беседку в полнейшей, гнетущей тишине и одиночестве, которые тут же обрушились на меня всей своей тяжестью.

—————————

Рассвет встретил меня хрустальной росой на воротнике плаща и тягучей усталостью за глазами. Спал я мало — отчет Роберта, густой от научной терминологии и подчеркнутой тревоги, не давал покоя. «Чужеродная органика… свойства фазового перехода… реактивная, почти живая матрица…» Его слова висели в сознании тяжёлыми гирями. Я стоял у машины, потягивая свой утренний отвар из термоса — горьковатую смесь полыни и зверобоя, пытаясь прогнать остатки сна. Кофе Алукарда я бы сейчас не переварил в прямом и переносном смысле. Сам он, прислонившись к капоту, с видом мученика вглядывался в подступающую к дороге лесную чащу. Доппио уже был тут, координируя прибывающих лесников и добровольцев. Его голос, резкий и деловой, резал утреннюю тишину. — Итак, — Доппио подошел к нам, развернув планшет с картой. Лес был испещрен разноцветными метками. — Основные группы идут по намеченным секторам. Наша цель — то самое поле с лютиками. Просматривайте все досконально… даже чертову примятую траву, понятно? Я кивнул, прикидывая в уме маршрут. Воздух пах влажной землёй и хвоей, но под этим, едва уловимо, витал утренний туман — холодный и чистый, пока что без следов вчерашних кошмаров. Дорогу к полю мы знали. Шли молча. Алукард шел впереди, его длинная тень скользила по земле, а я сзади отмечал про себя каждую сломанную ветку, каждую каплю странной, маслянистой росы на паутине. Лес был настороже. Птицы пели, но их трели звучали отрывисто, настороженно. Когда мы вышли на опушку, поле предстало перед нами в утреннем золоте. Идиллическая картина — море ромашек и лютиков, купающихся в первых лучах солнца. Это место всегда было для меня странным, сколько я себя помнил. Эти круги неестественны, но я никогда не видел, чтобы кто-то сюда приходил. Цветы явно были когда-то посажены человеком, не могла же природа так идеально расположить их! Белые ромашки по краям и золотые лютики в центре создавали иллюзию огромной ромашки, бесконечно повторяющейся в масштабе поменьше. Слишком геометрично, слишком… нарочито. Выбора нет, сев на корточки, начал прочесывать каждый метр этой злосчастной поляны, мои коллеги начали делать тоже самое… странное наверное зрелище со стороны, хотя… мы и не такое порою проворачиваем. Не знаю сколько времени мы провозились в этих цветах, Доппио собрал нас на импровизированный обед, пока я с Алукардом елозил по цветам, он сходил обратно к машине и принес пару складных стульев и мой термос, я был ему очень благодарен за это. Также он принес и еды, ничего особенного, обычные бутерброды и какой-то салат из… листьев салата?.. В контейнере. Алукард завел разговор первым… что в принципе удивительно. Раньше его не заткнуть было. Но первый же заказ в этом деле — изгнание могущественного духа — подкосил его не по годам. Седина пролегла у висков в двадцать один год. Он знал, на что шел, идя по стопам предков. — Я тут подслушал разговор местного лесничества: «говорят, она так и не вернулась. Совсем след простыл… А ведь только недавно из приюта забрали.» — Может, сбежала? Удрала пока все спали? Почему мы не обратили внимание на то, почему она сбежала? Да и куда? В лес? На чертов Эббот? — отчеканил Доппио — На гору? Да ни за что, — возразил Алукард. — Там же… — голос понизился до неразборчивого шепота, но в нем явно слышались страх и суеверие. Мы замерли, переваривая информацию. Воздух вдруг показался гуще. Приют… Гора… Провалилась… Слишком много совпадений. И в этой наступившей, гробовой тишине я уловил. Справа, в густой, некошеной траве на самом краю поляны — короткий, судорожный, почти животный выдох. Едва слышный, но отчетливый шелест, будто кто-то резко, испуганно отдернул руку. Мелькнуло что-то темное — копна спутанных черных волос? — и тут же бесследно скрылось в непролазных зарослях, словно его и не было. Я медленно, будто в замедленной съемке, повернул голову, встречая напряженный взгляд Алукарда. Он тоже слышал, не сомневался. Его поза мгновенно изменилась — стала собранной, пружинистой, готовой к мгновенному броску, а взгляд, острый как бритва, уперся в то самое место, откуда донесся подозрительный звук. Доппио замер с вилкой, занесенной в воздухе, его глаза сузились до щелочек. Кто-то был там. Кто-то притаился и слушал. Может, показалось? Раннее утро, странный чай, не самый трезвый коллега рядом и изматывающий недосып… Но инстинкт, выточенный годами этой опасной работы, шептал настойчиво и ясно: нет. Ничего не показалось. Проверить подозрения, увы, не удалось. Позади нас, нарушая тишину, послышались тяжелые шаги и приглушенные голоса — это возвращались первые поисковые группы, решившие, видимо, устроить шумный привал на поляне. Шанс был безвозвратно упущен.

Кто я такой, чтобы им запрещать, ссылаясь на призрачные подозрения? Я лишь глубже, с досадой, надвинул кепку на глаза, в последний раз бросив цепкий взгляд на шевельнувшуюся загадочным образом траву. Мы тебя почуяли, почуяли своим чутьем. Кто бы ты ни был.

Шанс был окончательно упущен. Поле моментально заполнилось людьми, гомоном, скрипом снаряжения. Любая тонкая, осторожная слежка теперь стала абсолютно невозможна. Мы с Алукардом молча переглянулись — оба понимали это с полуслова, без лишних фраз. — Ладно, — Доппио с грохотом захлопнул крышку пластикового контейнера, резко вернув нас к суровой реальности. — Сидеть здесь, сложа руки, бесполезно. Пока они тут мирно жуют, мы сделаем кое-что полезное. - Гарс, — он повернулся ко мне, тыча пальцем в грудь. — Поедешь к Роберту. Узнай, что у него по тому образцу, по тому слизкому комку. Давно он не подавал признаков разумной жизни, уже тревожно, черт возьми. Я лишь молча кивнул, чувствуя тяжесть на плечах. Быть запертым в четырех пыльных стенах лаборатории с вечно бурчащим, непредсказуемым гением после этой полевой, обманчивой свежести — не самый радужный и желанный перспектива, но приказ есть приказ, его не обсуждают. Да и самому, если честно, уже не терпелось узнать, что же это за неведомая слизь мы нашли в том лесу.

_______

Комната Роберта, как всегда, представляла собой идеально организованный хаос, понятный и прекрасный лишь ему одному. Повсюду, куда падал взгляд, стояли громоздкие стеллажи, заставленные причудливыми склянками, ретортами и сложными приборами, названия и назначения которых я даже не знал. В спертом воздухе витал едкий, химический коктейль из запахов спирта, озона и перегоревших микросхем. Сам Роберт, невысокий, сутулящийся, в очках с толстыми линзами, стоял спиной к двери, недвижно уставившись в монитор, где пульсировали, меняя форму, какие-то трехмерные модели молекул, напоминающие кошмарные сны. Рядом с ним на столе лежала стопка дорогих, потрепанных учебников по биологии и квантовой физике, на некоторых даже красовались загадочные подписи знаменитых людей, словно отметины времени. Его монотонный, бесконечный бубнеж — что-то о «клеточной памяти» и «несанкционированной телепортации материи» — был внезапно, грубо прерван. — Робертик! А вот и я! Скучал? — раздался жизнерадостный голос. В дверном проеме, словно воплощенный луч ослепительного солнца в этом царстве мрака и знаний, появился Майкл. Все в нашей компании считали его вечным ребенком, запертым в теле двадцатисемилетнего мужика, и сейчас он полностью оправдывал эту репутацию, беззаботно широко улыбаясь и держа в руках два бумажных стаканчика с чем-то ярко-розовым, увенчанных зеленым листиком мяты. Мило и нелепо. Он был единственным, кто мог вытащить Роберта из лабораторного плена, не прибегая к грубому захвату за шкирку. Обычные, простые слова и раздражающе-дружелюбное, навязчивое поведение Майкла действовали на Роберта как красная тряпка на разъяренного быка, заставляя того готовиться к спринтерскому бегу на стометровку при первом же признаке приближения «солнечного луча». — Убирайся, — просипел Роберт, не отрывая взгляда от монитора, но его плечи уже напряглись. — Я на пороге грандиозного открытия, а ты со своим… сиропом! — Это не сироп, это смузи! Клубничный! — Майкл весело шагнул внутрь, бесцеремонно поставив один стаканчик на стопку бесценных учебников. — Видишь, я о тебе забочусь! Ты же тут вечно на чипом кофе и злобе сидишь. Тебе витамины нужны! — Мне нужна ТИШИНА! — Роберт резко, как пружина, развернулся, его бледное лицо исказила гримаса чистейшей ярости. Он с силой схватил с стола ближайший толстенный том с опасно торчащей из него железной линейкой, превратившейся в импровизированную закладку. — Я ТЕБЯ СЕЙЧАС ПРОКОРМЛЮ ЭТИМИ ВИТАМИНАМИ ЧЕРЕЗ ТРАХЕЮ, ЧТОБЫ ТЫ ЗАДУМАЛСЯ О СМЫСЛЕ БЫТИЯ! Майкл лишь рассмеялся, ловко уворачиваясь от летящего в него фолианта. — Ой, ну вот, опять ты за свое! Я же по-хорошему! И тогда, словно решив, что хаоса и недостаточно, этот ребенок в теле взрослого мужчины совершил акт чистейшего, беспримесного провокаторства. Он стремительно подошел к единственному в комнате пыльному окну, плотно завешанному черной, светонепроницаемой тканью, и с театральным, триумфальным видом дернул за шнур. Шторы с грохотом разъехались, впустив в темное, затхлое царство Роберта ослепительный, режущий глаза поток полуденного солнца. — Смотри, какая прекрасная погода! Тебе нужен витамин D, Роб! Эффект был мгновенным и сокрушительным, как удар молнии. Роберт, этот местный вампир от науки, гордо именуемый собой, издал резкий, болезненный вопль, больше похожий на шипение разъяренной кошки. Он инстинктивно заслонился рукой, словно луч света был для него физическим ударом, и отшатнулся вглубь комнаты, в спасительную тень, спотыкаясь о разбросанные приборы. — ЗАТКНИ ШТОРЫ! — проревел Роберт, уже не просто злой, а находящийся на грани истерики. — ТЫ СВЕТОМ ВСЕ КАЛИБРОВКИ СБИЛ! Я ТЕБЯ ЗАКОПАЮ В САДУ ПОД ЭТИМ СОЛНЦЕМ, ЧТОБЫ ТЫ ВЫРАБОТАЛ ДОСТАТОЧНО ВИТАМИНА D ДЛЯ СЛЕДУЮЩЕГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ! Майкл, не обращая внимания на истошные крики, с довольным, блаженным видом распахнул раму окна настежь. В комнату ворвался не только слепящий свет, но и порция свежего, настоящего воздуха, пахнущего травой и свободой, так контрастирующая с лабораторной смертью. Это окончательно, добило Роберта, вывело его из последнего равновесия. — ТЫ СЕЙЧАС ВСЕ КОНТРОЛЬНЫЕ ПРОБЫ УБЬЕШЬ! ЗАКРОЙ, ИДИОТ! Я ЖЕ ВСЮ НЕДЕЛЮ СТЕРИЛЬНОСТЬ ДЕРЖАЛ! — О, Роб, ты и представить не можешь, чем пахнет снаружи! Не тем, что твои пробирки и химикаты! Хочешь, угадаю, что ты ел последние три дня? Чипсы, растворимая лапша и... что-то еще, с устойчивым ароматом отчаяния и потраченных нервных клеток? Спустя секунду из лаборатории с визгом вылетел уже сам Майкл, отброшенный невидимой силой, а за ним веером, словно шквал стрел, полетело несколько опасно заточенных железных линеек, воткнувшихся в косяк двери с угрожающим, звенящим дребезжанием. Вслед им с грохотом вылетела книга по биохимии, а затем и хирургический скальпель, который с глухим стуком вонзился в дерево, едва не задев ухо отлетевшего Майкла. — И НЕ ВЗДУМАЙ ПРИТРАГИВАТЬСЯ К МОИМ ПРОБАМ! И ДЫШИ В СТОРОНУ! ТЫ СВОИМ ДЫХАНИЕМ КУЛЬТУРЫ УБИВАЕШЬ! Майкл, отряхиваясь и все так же смеясь, подмигнул мне. — Ну вот, немного размялся. Думаю, теперь он часов на пять успокоится. Пойдем, пока он не начал кидаться микроскопами. — Прости, Майкл. Служба, мне нужно его задобрить... — Прежде чем Майкл успел среагировать, он был взят за шкирку и, как котенок, потащен обратно в комнату. Он беспомощно болтал ногами, но продолжать улыбаться. — Хэй, Роберт! — Оказавшись перед взбешенным ученым, окликнул его я. — Как там наша «лужа»? Нашла уже инопланетян? Роберт, все еще багровый от ярости, тяжело дышал. Он ткнул пальцем в сторону главного монитора. — Будь добр, ВЫБРОСИ ЭТО НЕДОРАЗУМЕНИЕ В ОКНО, КОТОРОЕ ОН ТАК ЩЕДРО ОТКРЫЛ! Потом его взгляд скользнул по столу, и он замолк. Его лицо странно обмякло. Он медленно повернулся к пустой подставке, где всего минуту назад стояла запаянная пробирка с черной, пульсирующей субстанцией. Теперь там лежала лишь пустая пробирка с аккуратной этикеткой. Наступила минута осознания. Абсолютной, леденящей тишины. Роберт медленно поднял на Майкла взгляд, в котором не осталось ни капли ярости. Только холодная, бездонная пустота и тихий, безумный блеск. — Ты… — его голос был едва слышным, хриплым шепотом, но от него застыла кровь в жилах и похолодели пальцы. — Ты… прикоснулся к ней? Дотронулся? Майкл, наконец-то осознав всю серьезность и катастрофичность ситуации, растерянно, виновато улыбнулся, пытаясь сгладить углы. — Я? Нет! Ну… может, совсем немного… она такая блестящая, переливающаяся была… я ее может открыл посмотреть?.. но ты же меня сразу прогнал, я не специально! Этого неосторожного признания, этого мальчишеского оправдания было более чем достаточно. Я даже не успел моргнуть, как все произошло. Роберт не закричал, не бросил ничего. Он просто молча, с нечеловеческой, адреналиновой силой, схватил Майкла за шиворот и за пояс его штанов, с легкостью поднял, что было удивительно, ведь он был ниже и щуплее, и, сделав два резких шага, с размаху, не целясь, вышвырнул его в то самое злополучное, открытое настежь окно. Этого было достаточно. Раздался короткий, обрывающийся вопль и глухой, мягкий удар о землю снаружи. Первый этаж, повезло. С ним, скорее всего, ничего серьезного не случится, отделается испугом и синяками. Хуже, несомненно, было бы остаться здесь, в этой комнате. Оставшись, ему пришлось бы быть несчастным свидетелем того, как Роберт в тихом, методичном, холодном бешенстве начнет разбирать свою же лабораторию по винтику, пытаясь найти утечку, или, что более вероятно, решит, что лучший способ окончательно обеззаразить помещение — это стереть с лица земли все и вся, включая не вовремя подвернувшихся, невинных свидетелей. Я осторожно, стараясь не шуметь, прикрыл дверь, оставив Роберта наедине с его пустой пробиркой и нарастающим, личным апокалипсисом. Судя по доносящимся из-за двери звукам дорогостоящего разрушения, микроскопам на этот раз действительно не повезло, они пали жертвой науки и ярости. Моя рука сама потянулась к мобильнику — и тут же опустилась. На мое «огромное» счастье, он благополучно разрядился где-то между лютиковым полем и этим сумасшедшим домом. Судьба, не иначе. Значит, план «сделать вид, что я тут ни при чем» и слинять в туман отменялся. Придется идти в лобовую — сначала к Роберту, а через его связь выходить на Доппио и Алукарда. Мысль о том, чтобы сейчас переться обратно в лес с этой новостью, вызывала тихий ужас. Закурить бы. Но одна мысль об открытом огне в радиусе километра от этой лаборатории заставляла похолодеть. Зальют меня водой, как пороховую бочку, а то и отправят вслед за Майклом — но уже не через окно, а через более масштабный и болезненный экспорт. Из-за двери послышался новый звук — не грохот, а противный, влажный хлюп. Роберт, видимо, перешел от техники к биоматериалам. Откладывать было нельзя. Я сделал глубокий вдох, собирая остатки самообладания, и снова толкнул дверь. Картина предстала еще более сюрреалистичная и пугающая. Роберт, стоя на коленях в луже непонятной жидкости, в стерильных перчатках и респираторе, с помощью шпателя старательно зачерпывал с пола нечто, что когда-то было, если я не ошибаюсь, культурой кишечной палочки. Осколки стекла мерзко хрустели под его каблуками, словно кости. Он поднял на меня уставший взгляд. В его глазах не было ни прежней ярости, ни паники — только холодная, методичная, отчаянная решимость ликвидатора на зараженной, вымершей АЭС. — Я не дышал, — сказал я первым делом, поднимая руки в успокаивающем жесте. — И не прикасался ни к чему. Майкл свалил в окно. Я — следующий на очереди, или мы можем поговорить? Он не ответил, просто ткнул пальцем в сторону межкомнатного телефона на стене, продолжая соскабливать слизь со столешницы. — Доппио на линии «2», — прорычал он, не глядя. — Скажи им… Скажи, что образец активировался и сбежал. Или его съели. Или он сам кого-то съел. Данных нет. Только гипотезы. Все проклятые гипотезы! Я кивнул и двинулся к телефону, стараясь не наступать на лужицы неизвестного происхождения. Набирая номер, я краем глаза заметил ту самую злополучную пробирку. Она лежала на боку, абсолютно чистая, будто ее только что простерилизовали. Ни капли той черной, пульсирующей слизи. Голос Доппио в трубке прозвучал как глоток здравомыслия. — Гарс? Докладывай. Роберт уже изобрел вечный двигатель на своей злости? — Хуже, — ответил я, глядя на то, как ученый теперь пропитывал пол дезинфицирующим средством с концентрацией, достаточной чтобы расплавить ботинок. — Образец… испарился, кажется буквально. Роберт в процессе тотальной зачистки. Советую держаться от лаборатории подальше. Майкл, кстати, уже на улице. В прямом смысле. На той стороне воцарилась тишина, которую можно было потрогать. Потом Доппио тяжело вздохнул. — Понял. Значит, «лужа» была живой или очень летучей. Встречаемся у машин через десять. Будем думать, что делать дальше. И… приведи этого идиота в чувство. Он нам еще понадобится. Живым. Трубка захлопнулась. Я положил ее на рычаг и обернулся к Роберту. Он уже снял перчатки и смотрел на свои дрожащие руки. В его позе не осталось и следа недавней истерики — только глубокая, всепоглощающая усталость. — Они идут сюда? — спросил он глухо. — Нет. Мы встречаемся у машин. Он кивнул, и по его осунувшемуся лицу пробежала тень чего-то нового, что я раньше у него не замечал. Не ярости, не опустошения, а… горького смирения. В этот момент я снова, про себя, подумал, что не знаю, зачем он, гений точных наук, математик и физик, пошел за нашей, скажем так, своеобразной компанией в церковную, оккультную ветвь. Наверное, чтобы доказать самому себе, что Бога нет, не было и не будет, что всему есть рациональное, научное объяснение. Но, судя по всему, он уже давно смирился с тщетностью этих попыток. Особенно после той жуткой истории с арендодателем. Тот старик, у которого мы в итоге и выкупили это здание под лабораторию. Никто из местных «специалистов», ни один батюшка не мог справиться с тем, что в нем поселилось, что мучило старика. Стены буквально плакали кровавыми слезами, которые при анализе оказывались плазмой неизвестного происхождения, по ночам доносился шепот на мертвых языках, а температура в комнатах падала до абсолютного нуля, вопреки всем известным законам термодинамики. Роберту пришлось самолично лезть в эту мясорубку. С тех пор он никогда не рассказывал, что там видел и что делал. Но он вышел оттуда с седыми висками и сжег все записи. Он не стал верить в Бога. Он просто принял, что есть вещи, которые его формулы описывают так же хорошо, как квантовая механика описывает сознание — то есть никак. Он смирился с иррациональным, как сказываются с неизлечимой болезнью. — Ладно, — он провел рукой по лицу. — Значит, у машин. Дайте мне минуту. Мне нужно… кое-что захватить. Он подошел к сейфу, вмонтированному в стену, и начал крутить сложную комбинацию. Я воспользовался моментом и вышел в коридор, давая ему пространство. От греха подальше. Через пару минут он вышел, держа в руках не планшет, а небольшой, почерневший от времени деревянный ящик с медной застежкой. Я никогда не видел его раньше. — Что это? — не удержался я. Роберт бросил взгляд на ящик, потом на меня. В его глазах читалась какая-то древняя, не его собственная усталость. — Страховка, — коротко бросил он и двинулся к выходу, не оставляя пространства для дальнейших расспросов. Я последовал за ним, с тревогой глядя на его спину. Когда ученый такого калибра начинает прибегать к «страховке» из дерева и меди, это значит только одно — формулы окончательно перестали работать. И впереди нас ждет ночь, полная того, с чем он когда-то смирился, но так и не смог принять. Я застал нашу компанию у машин. Алукард, прислонившись к бамперу, смотрел в сторону леса. Доппио что-то сердито диктовал в телефон. Майкл, отряхивая травинки, с виноватым видом потирал ушибленный локоть. И был он. Он стоял в тени церковной стены, неподвижный, как часть самого здания. Даже не двигаясь, Руф занимал все пространство вокруг себя. Его рост в двести семнадцать сантиметров заставлял дрогнуть даже самое черствое сердце. На глазу — черная кожаная повязка, лицо — высеченный из гранита невозмутимый профиль. Он был здесь незримо все это время, живя в потаенном помещении за алтарем, и появлялся только тогда, когда чуял ту самую, непоправимую несправедливость, которую нужно было выжигать каленым железом. — Руф, — кивнул ему Доппио, убирая телефон. — Решил, что пора? Гора мышц и молчаливой ярости медленно повернула голову. Казалось, тень последовала за этим движением. — Девочка, — пророктал Руф. Его голос был не просто басом. Это был низкочастотный гул, исходивший из самой груди, звук, от которого вибрировали стекла в машинах и сжимались легкие. Если бы он говорил в церкви через микрофон, старинные витражи высыпались бы из свинцовых переплетов дождем цветного стекла. — Из приюта. Пропала. Несправедливо. Он сделал шаг вперед, и Майкл невольно отпрянул, наконец-то прекратив улыбаться. Руф не был тактильным, не был добрым. Он был последним аргументом. Он не играл в добро — он его воплощал, и его воплощение чаще всего сопровождалось сломанными ребрами тех, кто эту справедливость нарушил. — Образец пропал, — добавил я, чувствуя, как мой собственный голос на его фоне кажется тенью. Единственный глаз Руфа, холодный и пронзительный, как шило, медленно перевелся на меня, потом на дверь, из которой должен был выйти Роберт. — Значит, связь есть, — произнес он, и эти два слова прозвучали как приговор. В его устах «связь» означала не научную корреляцию, а нечто гораздо более древнее и порочное. — Лес. Гора. Найдем. В этот момент из здания вышел Роберт, бледный, но собранный. Увидев Руфа, он лишь коротко кивнул — между ними существовало какое-то странное, молчаливое понимание двух антиподов, столкнувшихся с одним и тем же ужасом с разных сторон баррикады. — Страховка, — буркнул Роберт, поднимая деревянный ящик в ответ на безмолвный вопрос в глазах Руфа. Тот оценивающе посмотрел на ящик, и в уголке его рта на мгновение дрогнула мышца. Это было настолько близко к улыбке, насколько это вообще было для него возможно. — Ладно, — Доппио вздохнул, окидывая взглядом нашу разношерстную команду: истерзанный ученый-вампир, напуганный клоун, молчаливый пьяница, я, курильщик, и живое воплощение гнева божьего в виде двухметрового экзорциста. — Значит, план прежний. Едем к горе. Ищем девочку. И… — он бросил взгляд на Руфа, — …находим то, что посмело на нее охотиться. Руф медленно кивнул, и в его единственном глазу вспыхнул тот самый огонь, который заставлял демонов отступать в тень. — Найдем, — повторил он, и это прозвучало уже не как намерение, а как обет.