Одна забытая история

…

…

…

Ночь над Водопадьем была не просто отсутствием света. Она была живой, плотной субстанцией, вбирающей в себя шум падающей воды и превращающей его в далекий, непрерывный гул, похожий на дыхание спящего исполина. В лавке Герсона царил тот особый, тягучий покой, что бывает только в предрассветные часы, когда тени становятся длинными и обманчивыми, а воздух стынет до звенящей прозрачности. Шарли, Керли и Герсон не спали. Они сидели в том же самом кругу света, что и несколько часов назад, но теперь их молчание было иным — не парализованным ужасом, а сосредоточенным и усталым. На столе между ними, рядом с остывшими кружками, лежали два тусклых зеркальца. Время от времени одна из девушек машинально брала его, смотрела в мутное стекло, ловя в нем отражение зашторенного окна или темного прохода между стеллажами, и так же молча опускала обратно. Ничего. Только знакомые, искаженные полумраком очертания комнаты. Герсон, откинувшись на спинку своего скрипучего кресла, казался дремлющим, но его рука по-прежнему лежала на рукояти молота, стоящего у его ног. Его дыхание было ровным, но слишком тихим, слишком контролируемым для спящего человека. Он не спал. Он стоял на часах внутренним стражем, тем самым «Молотом», что когда-то крушил несправедливость, а теперь охранял хрупкий островок покоя от безмолвной, бесформенной угрозы. — Он еще вернется? — тихо, почти невыдохом, спросила Керли, разглядывая трещинку на столешнице. Герсон медленно повернул к ней голову. Его глаза в тусклом свете лампы казались двумя темными, глубокими колодцами. — Не эту ночь, — его голос был низким и хриплым от долгого молчания. — Оно доставило весть. Сделало свое дело. Теперь ждет. Они все любят ждать. Отсрочка — часть спектакля. Шарли, сидевшая, поджав ноги и обхватив колени, резко, почти порывисто подняла голову. — А что, если мы не пойдем? В этот переулок. Просто проигнорируем. Старик тяжело вздохнул, и в его вздохе был ответ, который она уже знала. — Игнорировать приговор — не значит отменить его, Огонек. Оно найдет другой способ вручить его. В твоей постели. В отражении чайной кружки. В шепоте воды из-под крана. — Он мотнул головой. — Нет. Теперь дорога одна — вперед. Через этот переулок. Он замолчал, давая словам повиснуть в ночной тишине. Где-то за стеной с глухим стуком упала капля воды. Все трое вздрогнули, потом, поймав себя на этом, переглянулись с горькой усмешкой. Нервы были натянуты струной. Керли взяла одно из зеркалец и, не глядя, повертела его в пальцах. — А что там может быть? На складе? — ее голос дрогнул. — Еще один… гонец? — Возможно, — Герсон не стал смягчать. — Возможно, ловушка. Или послание. Или дверь. Их Театр любит символы. «Переулок Звенящих Стеклышек»… Старое место, заброшенное. Там когда-то лавки стеклодувов были, весьма популярные. Теперь только пыль да битые осколки, что звенят под ногами, как кости. — Он посмотрел на них испытующе. — Но вопрос не в том, что там. А в том, готовы ли вы это увидеть. Он снова откинулся в кресле, и его взгляд утонул где-то в тенях под потолком. — Ночь — их время. А утро… утро будет нашим. Попытайтесь поспать. Я посторожу. Но сон не шел. Он прятался где-то за порогом сознания, пугаемый каждым скрипом половицы, каждым шорохом с улицы. Они сидели, трое людей в запертой лавке, отгороженные от спящего мира тонкими стенами и старыми заклинаниями, и слушали. Слушали тиканье невидимых часов, отсчитывающих время до утра. Слушали собственное сердцебиение. Слушали звенящую тишину, оставленную после ухода Безмолвия. И за окном, в густой, почти осязаемой тьме, ночь, казалось, прислушивалась к ним в ответ. Рассвет в Водопадье был не ярким прорывом света, а медленным, ленивым размыванием ночи в серовато-сизую муть. Воздух был влажным и холодным, пахло мокрым камнем и мокрыми лянами. Дорога к Переулку Звенящих Стеклышек пролегала через безлюдные, спавшие кварталы. Они шли молча, втроем, ощущая каждый звук своих шагов, отдававшийся эхом в каменных глотках переулков. Переулок оказался тупиком, зажатым между слепыми боками старых складов. Он полностью оправдывал свое название: под ногами хрустели осколки битого стекла и фарфора, словно кто-то давным-давно разбил здесь всю посуду в городе. Воздух звенел от тишины. Ничего. Ни гонцов, ни теней, ни загадочных дверей. Только ветер, лениво перекатывавший по земле пыльный мусор. — Пусто, — разочарованно прошептала Керли, нервно оглядываясь. Но Шарли, щурясь, указала пальцем в самый конец тупика, где стена склада образовывала неглубокую нишу. — Смотрите. Там, в тени, на аккуратно постеленном листе старой газеты, лежала небольшая картонная коробка. Она была настолько заурядной, что это казалось злой насмешкой. Никакого свечения, никакой ауры угрозы. Просто коробка из-под обуви, чуть помятая по углам. Они медленно приблизились. Герсон шел впереди, держа молот наготове. Он замер в шаге от коробки. — Никаких следов, — тихо произнес он. — Поставлена сюда… аккуратно. Шарли, не дожидаясь, опустилась на корточки и осторожно сняла крышку. Внутри, на мягкой стружке, лежали два предмета. Это был старый, компактный кинопроектор. Его металлический корпус был матовым, потускневшим от времени. Рядом с ним лежала одна-единственная катушка с узкой 8-миллиметровой пленкой. Вторая вещь — сложенный вдвое лист плотной, желтоватой бумаги. С замиранием сердца Шарли развернула его. Почерк был изящным, тонким, выведенным чернилами цвета старой крови.

Дорогие наши Победительницы!

Примите наши искренние поздравления! Ваша проницательность восхитила всю труппу. Вы заслужили не просто награду, а билет в партер. На самый главный спектакль.

Ваш приз — этот скромный аппарат. Инструкция проста:

1. Заправьте пленку.

2. Найдите темную комнату и чистую стену.

3. Направьте луч.

4. Смотрите. Все вместе. Ибо что за правда, не предназначенная для чужих глаз?

Следующий акт скоро начнется. Не опаздывайте! Занавес уже дрожит от нетерпения.

С любовью и надеждами, Ваши Вечно-Свободные.

Шарли молча протянула записку Герсону. Тот пробежал ее глазами, и его лицо окаменело. — Пленка… — хрипло произнесла Керли, касаясь пальцем катушки. Пленка была непрозрачной, матово-черной, словно вобравшей в себя всю тьму. Герсон взял в руки проектор. Он был тяжелее, чем казался. Холодный металл будто высасывал тепло из ладоней. — Темная комната… Чистая стена… — пробормотал старик. — Они хотят устроить сеанс. Принудительный просмотр. Для всех сразу. Они стояли в пустом переулке, среди звенящих осколков, и смотрели на коробку. Угроза из леденящего душу визита гонца превратилась в нечто иное — в коллективный, неотвратимый сеанс. В полночь им предстояло стать зрителями спектакля, режиссер которого прятался в статичном шипении между мирами. Герсон тяжело вздохнул и бережно, словно бомбу, положил проектор обратно в коробку, поверх зловещей катушки. — Что ж, — сказал он с ледяным спокойствием. — Похоже, у нас есть планы на вечер. Нам нужна темная комната. И крепкие нервы. Давайте вернемся. Он взял коробку, и они, не оглядываясь, покинули Переулок Звенящих Стеклышек. За их спинами осколки стекла по-прежнему лежали неподвижно, безмолвно отражая серое небо.

…

…

… Следующие несколько часов прошли в странном, вымученном подобии нормальности. Возвращаться к своим коллегам в Замке не хотелось — слишком далеко, слишком одиноко. Лавка Герсона, с ее густым запахом старины и надежными стенами, стала невольным убежищем. Девочки взяли парный отпуск, впервые за несколько лет, а может и десятилетий, никто не возникал, все видели, как после смерти их друга они медленно увядали, а недавно их мешки под глазами стали еще более четкими, вынуждая коллег буквально выметать их с рабочих мест. Утро начиналось с ритуалов, лишенных магии, но полных простого утешения. Герсон, кряхтя и бормоча под нос, растапливал печь, и в лавке постепенно разливалось тепло, от которого по стеклам витрин скатывались капельки конденсата. Шарли, с ее практичной хваткой, взяла на себя уборку — выметала пыльные уголки, наводила порядок на захламленных полках, ворча, что старик десятилетиями не протирал даже самые ценные экспонаты. Под ее руками хаос медленно отступал, превращаясь в подобие системы. Керли, чей ум всегда требовал точки приложения, нашла его в заваленных чертежами и схемами углах. Она разбирала старые, сломанные механизмы, которые Герсон десятилетиями собирал «на запчасины». Тихий щелчок шестеренок, звон паяльника и запах канифоли стали ее вкладом в этот временный быт. Иногда она помогала Шарли, и тогда их тихие, деловые переговоры о том, куда поставить ящик с окаменелостями или как лучше протереть хрустальные линзы, были самым обычным и самым нужным звуком на свете. Герсон наблюдал за ними с проницательной, отеческой теплотой. Он не лез с расспросами, но был всегда рядом — то подсовывал Шарли более удобную тряпку, то приносил Керли какой-нибудь диковинный инструмент из своих закромов. — Гья-гья, вот, девица, — говорил он, протягивая Керли витиеватый прибор, похожий на циркуль с глазами. — Астролябия подземных мореплавателей. Говорят, по пустотам земным направление искала. Может, поймешь, что у нее внутри заклинило. Обед был еще одним якорем реальности. Они ели простую еду — сыр, хлеб, тушеные на печке грибы, которые Шарли приносила с рынка. Сидели за тем самым прилавком, отодвинув в сторону пыльные фолианты, и говорили о пустяках. О том, что новый сборщик налогов оказался удивительно вежлив, о том, как светлячки в Пещере Водяных роз этой весной светят особенно ярко, о смешной шляпе одного из членов Совета. Но нормальность эта была хрупкой, как оконное стекло во время подземного толчка. Она трещала по швам в самые неожиданные моменты. Внезапно наступившая тишина, когда все одновременно замолкали, и в этой паузе незримо висел вопрос: «О чем мы, собственно, говорим?». Взгляд, невольно скользящий в угол, где на прочном сундуке, накрытый тем самым мешком, стояла картонная коробка с проектором. Вздрагивание, когда с полки нечаянно падала какая-нибудь безделушка, и ее грохот на секунду звучал как щелчок включающейся пленки. Они жили. Они улыбались. Они даже смеялись над шутками Герсона. Но под этой оболочкой повседневности текла другая, подспудная жизнь — жизнь ожидания. Каждый час, прожитый в спокойствии, был лишь отсрочкой. Каждая улыбка — шатким мостом над пропастью, зиявшей всего в паре метров от них, в той самой картонной коробке. И все же эти простые дела — мытье кружек, починка шестеренки, разговор о погоде — были не просто отвлечением. Но сколько не бегай, а все равно придется столкнуться с неизбежным. Невольно вовремя уборки была очищена целая стена, ровная, белая стена. Рядом с проигрывателем как на зло, расположились пленки из дома Бенди, или уже Бенджамина. Казалось это были две разные личности, с единым прошлым. Выбора не оставалось, стена расчищена, проектор настроен, пленки лежат рядом. Шарли, с мрачной усмешкой наблюдая за этой готовой сценой, потерла виски. — Что ж… — выдохнула она, и в ее голосе слышалась не бравада, а горькая усталость от всей этой театральности. — Ночь-кино? Подготовка к «ночи-кино» напоминала сборы перед научным экспериментом или распаковку давно разыскиваемой археологической находки. В воздухе витало не напряжение, а сосредоточенное, живое любопытство. Герсон, прищурившись, с видом знатока изучал устройство проектора. — Гья-гья, давненько в руках не держал такую диковинку, — пробормотал он с легкой ностальгией, проворачивая ручку завода. Механизм издал бодрый, исправный щелчок. — Вроде бы все в порядке. Лампа на месте, линза чистая. Шарли, отбросив мрачные мысли, с практичным энтузиазмом принялась обустраивать пространство. Она сдвинула ящики и стулья в удобный импровизированный амфитеатр, даже принесла из кладовки пару потертых, но мягких подушек. — Смотрите, чтобы спины не затекали, — деловито бросила она, оценивая результат своих трудов. Керли же, как настоящий исследователь, стояла перед двумя наборами катушек с горящими глазами. Она бережно перебирала архивные пленки Бенди, изучая пометки на коробках. — Смотрите, на этой написано «Запись 1», — прошептала она, показывая этикетку Шарли. — А эта просто помечена датой… Интересно, что важнее посмотреть в первую очередь? Фрагменты его работы или, возможно, личные записи? — пропищала Керли — Думаю… девчата нужно сохранять порядок. ставь первую пленку… Керли замерла с двумя катушками в руках, её взгляд метался между пометками. Но решительный тон Шарли вывел её из задумчивости. — Порядок так порядок, — согласилась она, и в её голосе снова зазвучали знакомые нотки любопытства и азарта. Она аккуратно отложила катушку с датой и, взяв в руки ту, что была помечена как «Запись 1», с лёгкостью и знанием дела вскрыла картонную коробку. Её пальцы, привыкшие к тонким механизмам, уверенно извлекли бобину с тёмной, узкой плёнкой. — Тогда начинаем с самого начала, — прошептала она, почти торжественно протягивая катушку Герсону. Старик принял её с одобрительным кивком. Его движения были выверенными и спокойными, когда он заряжал плёнку в проектор. Щелчок, которым катушка встала на место, прозвучал чётко и ясно, словно стартовый выстрел в долгом и важном исследовании. — Что ж, девицы, — сказал Герсон, положив руку на выключатель. Его глаза блестели в полумраке. — Давайте посмотрим, с чего всё начиналось. Он щёлкнул переключателем. Мотор проектора мягко зажужжал, и яркий луч света ударил в белую стену, превращая её в волшебный экран, готовый показать им первую главу из прошлого их друга. Воздух в лавке наполнился не тревогой, а нетерпеливым ожиданием открытия.

***

Мотор проектора мягко зажужжал, и яркий луч света ударил в белую стену. Сначала на ней заплясали случайные блики, тени и полосы — помехи, предшествующие изображению. Воздух в лавке замер, наполненный лишь ровным гудением аппарата. И тогда из динамика проектора, сквозь легкое шипение, послышались первые звуки. Не музыка, не речь, а хаотичное шуршание, скрежет и недовольное бурчание детского голоса, такого знакомого и такого неузнаваемо-юного: «Оно работает? Работает же? Бенджи? Или нас обманули? Не-е-ет, а что если нас обманули?!» Голос был полон отчаяния и детской драматичности. Затем раздался другой, более спокойный, но с явной ноткой раздражения: «Сенджи, сними крышку с линзы… и хватит бурчать, мне надо работать с этими каракулями, ты же хочешь обрести свободу?» Кадр дрогнул и наконец сфокусировался. В тусклом свете самодельного проектора стало ясно видно двух мальчиков, сидевших в полумраке пыльной комнаты. Они были двумя каплями воды, отражениями в кривом зеркале. Тот, что сидел за столом, склонившись над листами, испещренными сложными символами, был узнаваем с первого взгляда — те же черты, что позже отточатся в утонченном лице Бенджамина, но сейчас мягкие, детские. Его волосы были черными как смоль, поглощающими свет. А вот второй мальчик… Он вертелся вокруг проектора, его пальцы то и дело норовили коснуться линзы или механизма. И его волосы… они были ослепительно-белыми, словно первый снег или только что выпавшая известь. Они, казалось, не поглощали свет, а отражали его, создавая вокруг его головы слабое сияние в темноте. Сенджи. Сенджамин. Шарли застыла, впившись взглядом в экран. — Это же он… — прошептала она, и в ее голосе было нечто большее, чем удивление. — Но… такой… И кто это… Сенджамин? Брат-близнец? О нем ни слова… Керли, не отрывая глаз от стены, машинально поправила очки. Ее аналитический ум уже работал на полную катушку. — «Каракули»… Он уже тогда занимался этими символами? — Она повернулась к Герсону. — И что значит эта «свобода»? О какой свободе мог мечтать ребенок? Герсон молча наблюдал, его лицо было невозмутимым, но в глазах, прищуренных от яркого луча проектора, плескалась тяжелая дума. Он смотрел не на черноволосого мальчика, склонившегося над чертежами, а на беловолосого, на его беспокойные, порывистые движения, на его широко раскрытые, полные нетерпения глаза. — Свобода бывает разной, огоньки, — наконец тихо проронил он. — Для одного — свобода творить. Для другого… свобода от самого себя. Или от своего двойника. — Он мотнул головой в сторону экрана. — Смотрите. Слушайте. Первая глава всегда содержит семя всей истории. Слова Герсона повисли в воздухе, и словно в ответ на них, на пленке с новой силой вспыхнула перепалка между братьями. «Какая же ты бука! Свобода, свобода! Прими истину, Бендж! В отличии от них мы не были изначально свободными! Это судьба наша! Вечно быть запертыми где бы то ни было!» — голос Сенджи звенел отчаянием и обидой. Он размахивал руками, и его белые волосы, казалось, вспыхивали в такт его возмущению. Бенди, черноволосый, сидел с каменным лицом, но по напряженной линии его плеч было видно, что слова брата бьют точно в цель. Наконец, он резко дернулся, схватил со стола испещренные символами листы и карандаш и с силой швырнул их за старый, пыльный холодильник, стоявший в углу комнаты. «Доволен?» — его голос прозвучал ледяным шипением, в котором угадывались зачатки того холодного спокойствия, что будет свойственно ему позже. «Напомни, зачем ты вообще купил эту штуковину? Она влетела в монеточку. Театр еще столько не приносит, чтобы мы могли позволить такое». Сенджи на мгновение замер, его яркие глаза расширились. Казалось, он готов был взорваться новой тирадой, но вместо этого его плечи сникли, и он тихо, почти неслышно прошептал: «Чтобы оставить доказательство… Что мы были здесь. Вдруг… вдруг мы исчезнем, и никто не узнает, что мы существовали. Кроме этой пленки.» «Ладно, прости, Сенджи, ты же знаешь… Я люблю быть свободным… Я наслаждался теми часами когда мы сбежали от этих жалких церковников…» — его голос стал намного мягче, словно это было другое существо, его глаза застелила печаль и пара капель надежды Кадр дрогнул, и на смену тяжелым воспоминаниям пришел другой эпизод. Бенди, все такой же серьезный, пытался собрать сложный механизм из старых часовых деталей. Сенджи вертелся вокруг, держа в руках две щетки для обуви, привязанные к своим ботинкам. «Бенджи, смотри!» — крикнул он, начиная нелепо топать, скользя щетками по полу. «Я изобрел лыжи для подземелья! Для быстрого бегства!» Бенди даже не поднял головы. «Мы живем в каменных пещерах. Там нет снега.» «Ну и что? Можно скользить по пыли! Смотри!» Сенджи разбежался и с грохотом въехал в стол Бенди. Детали разлетелись по всей комнате. На лице Бенди появилось выражение крайнего раздражения, но Сенджи уже лежал на полу и хохотал. «Видишь? Мгновенное перемещение!» «Перемещение моего терпения в небытие,» — пробормотал Бенди, но уголки его губ дрогнули. Спустя мгновение чернильная волна, исходящая от Сенджи, вобрала в себя все разбросанные детали и сбросила их на стол. Но произошло это не аккуратно, а с комичным фонтаном брызг. Маленькие винтики и шестеренки, покрытые чернилами, устроили на столе настоящий хаотичный танец, несколько деталей даже прилипли к лицу Бенди, оставив забавные черные пятна на щеках и лбу. Сенджи замер в ужасе, ожидая взрыва. Но Бенди, с совершенно невозмутимым видом, осмотрел себя, потом посмотрел на брата. На его испачканном чернилами лице загорелись озорные огоньки. Чернила впитались в кожу Бенди не оставив и следа. «Что ж,» — сказал он, поднимая с пола банку с перламутровой краской, оставшуюся от какого-то старого ремонта. «Если уж мы начали перекрашивать мои изобретения, давай сделаем это правильно.» От Бенди вылетела более слабая волна чернил, однако, та была цветная, в сторону Сенджи. Та, коснувшись его белых волос — впиталась, окрасив его волосы в различные цвета. «Эй!» — засмеялся Сенджи, и из его ладони вырвался поток таких же разноцветных чернильных струй, устремившихся к Бенди. Через минуту в комнате бушевал салют из переливающихся чернильных волн, блесток и летающих перьев из разорванной подушки. Два брата, покрытые с головы до ног всеми цветами радуги, гонялись друг за другом, смеясь до слез. Даже серьезный Бенди, пытавшийся сохранить достоинство, в итоге просто сел на пол, размахивая окровавленной перламутровой кисточкой и неуклюже отбиваясь от нападок разноцветных чернил. «Капитуляция!» — наконец выдохнул он, отплевываясь от блесток. «Ты победил. Мое терпение не просто переместилось, оно эмигрировало.» «Зато твое изобретение теперь… сияет!» — прокричал Сенджи, запуская в потолок последний, гигантский радужный поток, который, лопнув, осыпал их серебристым дождем. Запись оборвалась. В лавке Герсона стоял хохот. Шарли и Керли держались за животы, а старик, вытирая слезу, пробормотал: — Гья-гья… Вот это да… Чернильные бои… — Герсон вытер слезу, навернувшуюся от смеха, но в его голосе теперь слышалась не только умиленность. — Уж лучше бы они дрались, как нормальные дети, кулаками и подушками, а не устраивали магический карнавал в своей спальне. Этак и до потопа чернильного недалеко. Шарли, все еще улыбаясь, кивнула, но ее взгляд стал внимательнее, аналитичным. Она прищурилась, вглядываясь в застывшее изображение на стене, словно пытаясь изучить его заново. — Подожди… Мне кажется, или у Сенджи магия… сильнее? — Она указала пальцем на экран. — Посмотрите на Бенди! Все его потоки… такие тонкие… аккуратные, почти что техничные. А у его брата… — она сделала жест, очерчивая в воздухе нечто мощное и необузданное, — они толстые… сильные, будто из пожарного шланга бьют. Он даже не концентрируется, просто… изливается. Керли, услышав это, тут же наклонилась вперед, ее взгляд инженера мгновенно переключился с общего сюжета на магическую «механику». — Ты права! — прошептала она. — Посмотри на ту волну, что он запустил в потолок. Объем, плотность… У Бенди все тоньше, целенаправленнее. Он не разбрасывается, он… вычисляет. А Сенджи… у него просто фонтанирует. Герсон хмуро сопел, глядя на двух разноцветных мальчиков, застывших в веселом хаосе. — Сила силой, — пробурчал он. — Но посмотри, как Бенди свою краску применил. Точно, в цель. А этот белый сорвиголова… — он ткнул пальцем в сторону Сенджи, — бьет из пушки по воробьям. Мощно, да. А контроль где? У одного — сплошной разбой, у другого — хирургический точность. Вход пошла «Запись 2»

***

«Запись 2» Та же комната, но стены были безупречно чисты, без следов недавнего чернильного побоища. Бенди, такой же молодой, сидел за столом, заваленным документами и схемами. Но на этот раз он был не один. Напротив него, развалившись в кресле, сидел невысокий фиолетовокожий монстр. Его белые волосы были коротко и небрежно подстрижены. На переносице покоились круглые черные очки, за которыми две желтые точки-зрачка плавно перемещались, следя за невидимой мыслью. На нем была потертая черная кожанка и полосатый свитер черно-фиолетовых тонов, создававший странное впечатление одновременно бунтаря и денди. «…свобода — это иллюзия, которую мы продаем зрителям за аплодисменты,» — говорил монстр, его голос был низким, с легкой хрипотцой и язвительными нотками. «Они думают, что могут выбрать, смеяться или плакать. Но занавес, реплики и развязку определяем мы.» «Это цинизм, Джан,» — не отрываясь от чертежа, парировал Бенди. «Свобода зрителя — в его интерпретации. Мы даем форму, но не диктуем чувства.» «Ах, какой идеализм!» — монстр, которого назвали Джан, усмехнулся, и желтые точки в его очках сузились. «Ты все еще веришь в эту сказку? Мы — кукловоды, милый мой. И чем искуснее кукла…» В этот момент в кадр ворвался Сенджи, размахивая сверкающей афишей. Его белые волосы были уложены с небрежной элегантностью, а глаза горели восторгом. «…тем громче аплодисменты! Вы не представляете, что творилось сегодня в зале!» — он упал в свободное кресло, теребя в руках лист бумаги. «Когда Спам вышел на ходулях, одетый в тот ужасный костюм светлячка… ах! Публика просто сходила с ума! А трюк с исчезновением фонтана? Я добавил в воду немного светящегося реагента, и когда он «пропал» — все взвизгнули!» Он говорил быстро, эмоционально, размахивая руками и совершенно не замечая, что прервал философский спор. Фиолетовый повернул голову, его желтые зрачки остановились на Сенджи. «Ты испортил нам дорогой ковер, маэстро. Светящаяся вода отмывается неделю.» «Но это же того стоило!» — воскликнул Сенджи, поворачиваясь к Бенди. «Правда, Бенджи? Искусство требует жертв! Хотя бы ковровых!» Бенди наконец оторвал взгляд от документов. Он посмотрел на восторженного брата, потом на язвительного Джана, и на его лице промелькнула тень усталой улыбки. «Искусство, возможно. А вот мой бюджет требует бережливости. В следующий раз, Сенджи, используй конфетти.» «Конфетти? Слишком банально!» — Сенджи скривился, но его глаза все так же сверкали. «Ладно, может, блестки? Нет, лучше перья! Радужные перья! Представь, когда они взлетят…» Монстр снова повернулся к Бенди, его голос стал суше. «Как я и говорил. Иллюзия выбора. Он все равно устроит потоп. Просто из перьев.» Бенди вздохнул и снова погрузился в изучение схем, в то время как Сенджи с жаром начал описывать свой новый, еще более грандиозный и беспорядочный план. Казалось, в этой комнате сошлись три силы: холодный расчет, циничный прагматизм и неудержимая, хаотичная творческая энергия. И пока Сенджи говорил о радужных перьях, было ясно, кто из них пока задает тон. — Я где-то его видел… этого фиолетового… — задумчиво протянул старик. Керли, не отрывая взгляда от фигуры в кожанке, медленно покачала головой, ее взгляд стал расфокусированным, будто она ловила ускользающий образ. — И я его… будто видела… — тихо проговорила она. — Не вживую, нет… Но его стиль, эта манера… Такое не забывается. Как будто слышала обрывки разговоров о таком… — Гья-гья, — хрипло отозвался Герсон, его взгляд на фиолетовом монстре стал тяжелым и подозрительным. — Сквозь годы и расстояния таких, как он, запах несет одинаковый. Пахнет слишком дорогим одеколоном, чтобы перебить запах старой крови. Ценитель «искусства», да. Того, что на грани с чем-то гораздо менее изящным. Шарли скрестила руки на груди, её взгляд скользнул с восторженного Сенджи на погруженного в бумаги Бенди и на язвительного Джана. — Это похоже на бизнес-встречу, нежели на дружеские чайные посиделки, — твёрдо констатировала она. — Взгляни на Бенди. Он не просто слушает, он изучает документы, схемы. А этот Джан… он не гость, он деловой партнёр. И судя по его репликам, партнёр жёсткий, циничный. — Они продавали своё искусство, — жестом Керли показала на проектор. — Или… своё умение его создавать. Этот Театр… Бенди — мозг и организатор, Сенджи — великой, но неукротимый актёр, а этот фиолетовый… управляющий на побегушках Бенджамина? Я отказываюсь воспринимать нашего Бенди и этого Бенджамина как одно живое существо! — голос Керли дрогнул, в нём звучали не только упрямство, но и боль. В лавке воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шипением проектора. Слова Керли повисли в воздухе, тяжёлые и значимые. Шарли обняла её за плечи. — Ты права, — тихо сказала она. — Тот, кого мы знали... он был другим. Более... цельным. Или просто лучше скрывал трещины. Герсон мрачно смотрел на пустой экран. — Люди меняются, огоньки. Особенно под грузом прошлого. Особенно когда это прошлое включает в себя пропавшего брата и деловые отношения с подонками. — Он тяжело вздохнул. — Но твой вопрос, девица, — он кивнул в сторону Керли, — самый верный. Не что с ним случилось, а кто он был на самом деле? И во что в итоге превратился? Ответ, я думаю, на следующей катушке. Он потянулся к проектору, чтобы зарядить «Запись 3». История только начинала раскрывать свои мрачные тайны.

***