Одна забытая история

***

Запись 3, эта пленка кажется была обрезана и склеена. Пленка и впрямь была обрезана и склеена самым грубым образом. Кадр дернулся, прыгнул, и изображение возникло уже в середине сцены. Сенджи возился перед камерой, поправляя что-то за ее объективом, но движения его были какими-то вялыми, лишенными привычной стремительности. Его белые волосы казались тусклыми в пыльном свете комнаты. В центре кадра, спиной к зрителю, стоял Бенди. Он пожимал руку невысокому, но плотно сбитому человеку в темных, строгих одеждах. Лица и фигуры незнакомца видно не было — лишь темный рукав и ладонь, которую сжимала рука Бенди. Ладонь… с идеально круглым, аккуратным отверстием посередине. Сквозь него проглядывала фактура стены за спиной незнакомца. Из-за кадра, со стороны двери, прозвучал голос — низкий, глубокий, вибрирующий, словно звук большого колокола. Он был знаком девчатам. «Могущество души сильно, но преувеличено, Бенджамин, помни это.» Раздался мягкий, но окончательный щелчок закрывающейся двери. Незнакомец исчез, так и не показавшись. Бенди, названный полным именем, провел рукой по вискам. Он медленно повернулся, и его взгляд, полный невыразимой усталости, скользнул по комнате, на мгновение остановившись на объективе камеры, а потом устремившись в запыленное окно. В его глазах была тяжесть, которую они никогда не видели у юного Бенди. «Давай закончим с этим, Сенджи, эта встреча меня вымотала, — его голос был безжизненным и плоским. — Трудно общаться с равным себе по характеристикам… очень трудно…» «Ты уверен? Не хочешь отдохнуть перед тренировкой?» — послышался голос Сенджи. Он был приглушенным, лишенным обычного огня. В его тоне сквозила не просто забота, а какая-то осторожная, почти тревожная подавленность. «Чем быстрее, тем быстрее я лягу и отдохну, мы почти решили это уравнение…» — его голова наклонилась к груди «решить легко, а вот дальше будет сложнее, где же человеческие души в этом месте?» — пробубнил себе поднос Бенджамин Кадр снова дернулся, но на этот раз это было движение самой камеры. Сенджи взял ее в руки, и изображение закачалось, превратившись в хаотичную тряску. Он нес камеру куда-то, открыл дверь, и на экране возник задний двор их убежища — заросший, замшелый, с разбросанными камнями и старыми, почерневшими от времени досками. Повсюду были видны засохшие, впитавшиеся в землю чернильные пятна, словно следы давних, жестоких битв. «Правила те, что и обычно: три пореза и выбываешь, — раздался усталый, ровный голос Бенди. Он вышел в кадр, расстегивая свой потертый пиджак. Под ним, на специальном поясе, висело несколько небольших стеклянных бутылочек с черной, маслянистой жидкостью. Пробок на них не было. — Постарайся контролировать силу, а не… утоплять все и вся, как тогда.» «Не могу обещать, бука!» — прокричал Сенджи, и в его голосе снова появился знакомый огонек, но теперь он звучал резко, почти агрессивно. Он встал в боевую стойку, его ладоши были направлены на брата.

Они хортом начали отсчет.

3…

2…

1…

Первый же ход был стремительным и безжалостным. Бенди не стал атаковать. Вместо этого он резким, точным движением раскидал свои бутыльки по территории. Стекло звякнуло о камни, и черные лужи мгновенно растеклись, словно живые, образуя причудливый узор на земле. В это же время Сенджи, не теряя ни секунды, выпустил в него сокрушительную волну чернил. Она была огромной, плотной, почти физически ощутимой даже через пленку, и неслась сметая все на своем пути. Но Бенди не стало ее встречать. Он сделал шаг назад — и просто провалился в ближайшую лужу, как в черную воду. Лужа не разбрызгалась, а поглотила его беззвучно. Волна Сенджи с грохотом врезалась в стену, залив ее сплошной чернотой. Мгновение спустя, прямо из тени за спиной Сенджи, из другой лужи, бесшумно возник Бенди. В его руке был тонкий, хлыст, из сгущенных чернил. Он провел им по спине брата — неглубоко, точно, оставив на одежде тонкую черную полосу. «Один!» — прокричал он, и его голос прозвучал ледяным и безжалостным, совсем не по-детски. Следующие несколько секунд были вихрем чернил и теней. «Хэй! Это нечестно!» — проворковал Сенджи, оскалившись в широкой, почти безумной улыбке. Казалось, он не почувствовал ни боли, ни даже прикосновения — лишь азарт и вызов. Но в глубине его глаз, за ликующим блеском, плескалось что-то дикое, на грани ярости. Он не стал разворачиваться. Вместо этого, резким движением плеча, он послал вдоль собственной спины новую волну чернил — более узкую, сконцентрированную, словно щупальце или хлыст, — прямо в то место, где только что стоял Бенди. Но Бенди уже не было там. Он вновь растворился в ближайшей луже, чтобы возникнуть из другой, уже с новой позиции для удара. Его хлыст из сгущенных чернил снова взметнулся в воздух. И в этот раз Сенджи был готов. Он не стал уворачиваться. Он резко развернулся, и из его распахнутых ладоней перед ним взметнулась не волна, а мгновенно сформировавшаяся стена из черной жижи. Она была не просто барьером; она казалась живой и вязкой. Хлыст Бенди вонзился в нее — и застрял. Стенка сомкнулась вокруг него, поглотив атаку, а затем, с мощным импульсом, вытолкнула обратно, послав сгусток энергии прямо в грудь его создателю. Бенди, застигнутый врасплох этой мгновенной контратакой, отпрыгнул назад. Но на этот раз — без помощи своих порталов-луж. Чисто физическим движением, почти падением на спину. Он приземлился на камни, тяжело дыша. На его лице мелькнуло не раздражение, а что-то иное — короткая вспышка уважения, смешанная с холодной переоценкой обстановки. Он не ожидал, что его методичный расчет наткнется на столь же быструю импровизацию. Сенджи стоял, слегка согнувшись, его грудь вздымалась. Ухмылка не сходила с его лица, но теперь в ней читался оскал. «Видишь?» выдохнул он, и его голос снова звенел привычным задорам, но с новой, металлической ноткой. «Я же говорил… нельзя просто прятаться. Иногда нужно встречать удар лицом к лицу.» Бенди медленно поднимался, отряхивая пиджак. Его взгляд снова стал непроницаемым. «Отмечено, — холодно произнес он. — Два.» Он не уточнил, что именно он отмечал — успешную контратаку брата или его внезапно удар хлыстом по ногам брата. И в этот момент Сенджи, все еще стоявший с оскаленной ухмылкой, резко опустил ладони к полу. «Да ты шутишь!» Не успел Бенди среагировать, как весь каменный пол пещеры с гулким шлепком был залит единым, вязким, пузырящимся ковром черной жидкости. Он не просто покрыл землю — он поглотил, растворил в себе все ранее созданные Бенди лужи-порталы, лишив его тактического преимущества в одно мгновение. Телепортироваться стало некуда. Бенди лишь нахмурился, его пальцы сжались в пустых воздухе, где секунду назад был рукоять его хлыста. Он принял оборонительную стойку, но его поза говорила о крахе всей его стратегии. «С моей силой… Сенджи, мне нельзя полагаться на прямые удары, — прорычал Бенджамин, и его голос звучал уже иначе — с хрипотцой, с надрывом. — Моя магия НАМНОГО слабее твоей, и ты это прекрасно знаешь!» Пока он говорил, с ним начало твориться нечто ужасное. Контуры его лица поплыли, словно чернильный рисунок под дождем. Нос, скулы, подбородок — все начало терять форму, расползаясь в черную, блестящую массу. «Ты же знаешь, что мои телепорты — это буквально самая малозатратная по энергии способность? Даже меньше, чем хлыст? Я переместился всего три или четыре раза, а хлыстом полоснул всего три… посмотри на меня!» Его голос превратился в булькающий хрип. Глаза, полные отчаяния и ярости, поплыли и исчезли в поднимающейся темной жиже. Рот растянулся в бесформенное пятно. Черная, вязкая жидкость хлынула из того, что секунду назад было его лицом, из ушей, из-под воротника. «Я уже с трудом держу контроль над формой!» На их глазах Бенджамин, холодный тактик, рассыпался в лужу собственной сущности. То, что стояло перед Сенджи, было уже не его братом, а черной, аморфной массой, бесформенно колышущейся на месте — истинной природной сущностью чернильного демона, лишенной воли и силы, чтобы удержать облик. Ухмылка с лица Сенджи исчезла мгновенно, сменившись шоком, а затем стремительным, всепоглощающим ужасом.

«Три…»

Запись оборвалась.

***

Тишина в лавке была иной — не шокированной, а глубокой, осмысленной. Воздух, только что дрожавший от напряжения, теперь застыл в ясном, почти холодном понимании. Первой заговорила Керли. Ее голос был тихим, но абсолютно четким, словно она наконец-то нашла недостающий фрагмент в сложном механизме. — Так вот в чем дело, — прошептала она, глядя на пустой экран. — Его человеческая форма… это не просто облик. Это постоянное, энергозатратное усилие. Удержание контроля. Шарли медленно кивнула, ее взгляд был обращен внутрь себя, к воспоминаниям. — Теперь все сходится, — сказала она, и в ее голосе не было тревоги, а лишь горькое прозрение. — Почему он никогда не использовал телепорты в быту. Почкие атаки были такими… экономными. Точечными. Он не просто не хотел привлекать внимание. Он не мог позволить себе растрачивать силы. Она посмотрела на Герсона. — Помнишь, как он однажды целый день просидел над сломанным механизмом, используя только отвертку и пинцет? Я тогда подумала, что он просто перфекционист. А это… это была необходимость. Малейшая утечка магии — и он рисковал потерять форму. Герсон тяжело вздохнул, и в его вздохе была вся горечь многолетнего неведения. — Гья… Все эти годы… вы думали, он просто скуп на магию по характеру. А он… — старик покачал головой, — он был на грани каждую секунду. Его «холодность», его «расчетливость»… это был не характер. Это был щит. Единственный способ сохранять себя. Керли жестом показала на проектор. — Сенджи мог позволить себе быть хаосом. Его сила била через край. А Бенди… его сила была в том, чтобы эту форму удерживать. Его величайшая магия заключалась не в том, что он творил, а в том, что он оставался собой. Вся его жизнь — это была одна непрекращающаяся, титаническая тренировка контроля. Они сидели в молчании, и теперь это молчание было наполнено новым, горьким знанием. Они наконец-то увидели не неуместную слабость их друга, а его величайшую силу. Силу воли, возведенную в абсолют. И понимали, что каждое его действие, каждая его улыбка, каждое проявление спокойствия — все это было вершиной айсберга, под которой скрывалась ежесекундная, изнурительная борьба за право быть человеком.

***

Запись внезапно началась снова, после довольно долгой паузы, заполненной лишь тихим шипением и случайными бликами. Кадр был статичным, снятым с одного угла комнаты. Бенди лежал на потрепанном диване, закинув руку на лоб. Его форма полностью восстановилась, черты лица снова были четкими, хоть и отмеченными глубокой усталостью. Он смотрел в потолок, его грудь медленно поднималась и опускалась в ровном ритме. А Сенджи… Сенджи сидел на полу, прислонившись к дивану, и что-то увлекательно рассказывал. Его голос, совсем недавно звеневший яростью и азартом, сейчас был мягким, живым, полным тепла и энтузиазма. Он размахивал руками, рисуя в воздухе невидимые картины. «…и тогда я говорю ему: «Но публика же этого не увидит!» А он мне в ответ: «А ты уверен? Они видят не глазами, Сенджи, они видят… ну, чем-то там еще!» — Сенджи фыркнул, и Бенди на диване едва заметно улыбнулся в потолок, не меняя позы. — Представляешь? Мы спорили полчаса о том, видно ли с последнего ряда, как у Спама дрожит левая перчатка! Я говорил, что надо сделать ее больше, а он — что надо просто играть так, чтобы никто на перчатку не смотрел!» Бенди тихо вздохнул, но в этом вздохе не было раздражения, лишь знакомое, почти отеческое снисхождение. «И чья взяла?» — спросил он, не глядя на брата. «Моя, конечно! Мы пришили к перчатке триста светящихся бусин! Теперь она дрожит так, что ослепляет половину зала! Джан чуть не поседел… ну, точнее, его фиолетовая кожа стала какого-то нездорового оттенка.» На лице Бенди промелькнула более отчетливая улыбка. Он опустил руку с лба и повернул голову к брату. «И публика?» «Обожала! — Сенджи почти подпрыгнул на месте от восторга. — Кричали «браво!» именно в тот момент, когда он этой перчаткой махал! А ты говорил — «ковры дорогие». Искусство, брат, оно не в коврах! Оно… в бусинах! Или в чем-то таком.» Он закончил свою тираду и замолк, уставившись на Бенди с ожиданием, словно ребенок, ждущий оценки. Бенди смотрел на него несколько секунд, а потом тихо рассмеялся. Это был не холодный, не расчетливый звук, а настоящий, уставший, но теплый смех. «Господи, какой же ты все-таки дурак, Сенджи.» «Зато какой эффектный!» — без тени обиды парировал беловолосый брат, и его собственная улыбка стала еще шире. В этом моменте не было ни тени недавнего ужаса, ни борьбы, ни страха потерять форму. Была лишь обычная, мирная сцена между двумя братьями, где один приходит в себя, а другой помогает ему самым простым способом — болтовней о пустяках, которые на самом деле были для них всем. Шарли смотрела на экран, и на ее глазах выступили слезы. Но это были не слезы горя, а слезы щемящего, горького понимания. — Он… он возвращал его, — прошептала она. — После всего этого. После того, как довел его до предела… он просто сидел и рассказывал ему смешные истории. Чтобы отвлечь. Керли кивнула, глядя на улыбающегося Сенджи с совершенно новым чувством. — Он его якорь, — тихо сказала она. — Не только источник проблем. Но и… опора. Когда все рушится, он находит самый простой способ напомнить Бенди о том, что помимо контроля и силы, есть еще и бусины на перчатке. Есть театр. Есть жизнь. Герсон молча наблюдал, и суровые складки на его лице смягчились. — Гья… — пробормотал он. — Две стороны одной монеты. Одна доводит до края, другая — возвращает с края. Без одного не было бы и другого. Вот такой вот горький баланс. Они смотрели, как на экране Бенди закрывает глаза, все еще с улыбкой, и слушает болтовню брата, и понимали, что видят не просто воспоминание. Они видят самую суть той странной, болезненной и прекрасной братской связи, что держала их друга на плаву все эти годы. И, возможно, именно эту связь им в итоге и предстояло понять.

***

Потертая пленка с цифрой пять, она выглядит достаточно новой, но в тоже время потрёпанной, будто ее не раз кидали об стену. Запись стартует не в доме, а в огромном зале, множество стульев и рядов из них, Сенджамин быстро отходит от камеры и взбирается на сцену, кулисы за его спинной раздвинулись, Бенди выпустил из них свою голову, что то сказал своему брату и вновь в них исчез. Послышались хлопки от единственного существа, что сидело в зале, первый ряд перед самым носом Сенджамина. Тот самый фиолетовый монстр в солнечных очках и кожанке, в руках он держал громкоговоритель. "ХВАТИТ БОЛТАТЬ, НАЧИНАЕМ СЦЕНКУ 1, ДУБЛЬ 1" Оглушительная команда Джана все еще висела в воздухе, когда по залу разлилась музыка. Но это была не просто механическая шарманка — это был сложный, многослойный звук, создающий атмосферу тревожного чуда. За пианино в оркестровой яме сидел Бенди, его пальцы порхали по клавишам с выверенной точностью, его лицо — маска сосредоточенности. И тогда, над всей сценой, из того самого блестящего гнезда, раздался Голос. Низкий, глубокий, вибрирующий, словно звук большого колокола. Тот самый голос, что когда-то говорил с Девочками через радио. Голос Диктора. «Давным-давно, две расы правили миром: ЛЮДИ и МОНСТРЫ…» Под этот голос и музыку Бенди сцена оживала. Чернильные потоки, послушные воле Сенджи, вздымались, формируя декорации — величественные врата, уходящие в темноту тоннели. Сенджи парил в центре, его фигура одновременно выражала и надежду, и обреченность. «Однажды между ними вспыхнула война. Победив, ЛЮДИ изгнали МОНСТРОВ под землю. Они заключили их за ВЕЛИКОЙ ПЕЧАТЬЮ…» На сцене появлялись безликие чернильные фигуры — то ли люди, то ли монстры, чьи схватки были стремительным, почти абстрактным танцем. Спам, белый манекен с разноцветными линзами очков, застывал в стороне, его слепой взгляд лишь подчеркивал всеобщее смятение. Джев в своем шутовском наряде беспокойно метался по краям, но его знаменитый капс сейчас был приглушен, подавлен весом повествования. «С тех пор прошли многие эпохи. Легенды гласят: те, кто сойдет в Подземелье, не вернутся обратно. Такова воля Судьбы. Такова ВЕЛИКАЯ ПЕЧАТЬ…» Музыка Бенди стала тягучей и скорбной. Сенджи стоял перед вратами, его рука была протянута вперед, будто пытаясь коснуться невидимой преграды. Его белые волосы сияли в луче рампы, словно одинокий маяк в подземном мире. «…но легенды говорят и о другом. О ангеле, что упадет в Подземелье. О ДУШАХ, что не принадлежат этому миру. И о ДРУЖБЕ, что способна разбить любую печать…» В этот момент голос Диктора изменился. В его ровном, безличном тоне появилась едва уловимая трещина, намек на нечто большее, чем просто чтение текста. Словно сама Судьба на мгновение задумалась. «Он — наша надежда. Он — наш приговор. Его СВОБОДА… станет нашей свободой. Или нашим вечным заточением.» Сенджи на сцене замер, его взгляд был устремлен в зал, прямо на Джана, сидевшего в первом ряду. В его глазах горел огонь — не отчаяния, а вызова. Он был живым воплощением этого пророчества, его главным действующим лицом и потенциальной жертвой. А Бенди, не поднимая глаз, выжимал из пианино последние, пронзительные аккорды, звучавшие как вопрос, на который у него не было ответа. Запись оборвалась.

***

В лавке Герсона воцарилась тишина, полная осознания. — Так вот откуда ноги растут, — наконец прошептала Керли. — Их Театр… он не просто развлекал. Он вещал. Пророчествовал. Шарли смотрела на Сенджи, застывшего в лучах рампы. — А откуда вообще пошло это пророчество? Герсон мрачно смотрел на пустой теперь экран, словно в нем все еще звучали слова пророчества. — От них и пошло, — хрипло пробормотал Герсон, всё ещё глядя в пустой экран. — Гья-гья... Никто не знал. Оно просто появилось. Как плесень на сырой стене. Как трещина в стекле. Все приняли его за истину... до сих пор принимают, даже я, когда-то верил в него. Он медленно повернулся к ним, и в его глазах читалась тяжёлая, неизбывная уверенность.

***

Запись 4 Кадр, наконец, стабилизировался, показав знакомые желтые стены их пристанища. Бенди, в кои-то веки, не склонился над чертежами. Он просто лежал на потрепанном диване, уставившись в потолок. В его позе читалась лень, хотя изначально показалась тягучая дума. Кадр, наконец, стабилизировался, показав знакомые желтые стены их пристанища. Бенди, в кои-то веки, не склонился над чертежами. Он просто лежал на потрепанном диване, уставившись в потолок. Сначала в его позе читалась глубокая дума, но теперь стало ясно — это была просто расслабленная лень, довольная усталость. А Сенджи, как вечный мотылек, кружил перед объективом, его глаза горели неподдельным, почти детским восторгом. «...Пророчество-пророчество, я не думал, что оно ТАК сильно повлияет на народ! — взахлеб рассказывал он, размахивая руками. — Я прям видел, как некоторые светились, когда покидали зал! Их глаза... в них была надежда! ТАК ПРИЯТНО!!!» Он сиял, переполненный счастьем от того, что его творение, его красивая ложь, смогла принести кому-то облегчение. Бенди медленно повернул голову на подушке, его расслабленное лицо исказил широкий, циничный оскал. В его глазах не было ни капли тепла, лишь холодное, самодовольное торжество. «И представь их реакцию, когда они узнают, что это выдумка, — его голос прозвучал тихо, но отчетливо, словно шипение змеи. — Хех. Они и вправду повелись на это. Такой искренней веры... такого отчаяния, цепляющегося за соломинку... Я такого не ожидал.» Он лениво потянулся, как сытый кот. «Мне кажется, Король теперь нам должен. Очень много должен.» «Бендж, нет! — Сенджи застыл в драматической позе, прижимая руку к сердцу. — Никто никому ничего не должен! Я сказал нет! Это святотатство! Ты не можешь торговать надеждой! Это... это как продавать воздух! Или... или гром после молнии!» Бенди приподнял бровь, его ухмылка стала шире. «Бенджамин. ДА. — Он сел, делая вид, что серьезно обдумывает идею. — И почему это нельзя? Воздух продают в баллонах для дайвинга. А гром... гром мы им предоставим бесплатно, в качестве бонуса. Скидку на апокалипсис сделаем.» «Апока-ЧТО?! — Сенджи всплеснул руками. — У нас пророчество о спасении, а не о распродаже в конце света! Ты все испортишь! Они же будут ждать ангела, а мы им... а мы им...» «...счет за электроэнергию, потраченную на свечение твоей перчатки с бусинами, — невозмутимо закончил Бенди. — И за химчистку ковра после твоего «светящегося фонтана». Кстати, о долгах...» Сенджи издал возмущенный писк и запустил в брата маленьким, безобидным шариком из чернил. Тот шлепнулся Бенди прямо в лоб, оставив смешное черное пятно. «Вот! — торжествующе прокричал Сенджи. — Мой первый гневный выпад пророка!» Бенди стер чернила, смотря на брата с притворным суровым видом. «Нападение на финансового директора Театра. Это тебе припомнится. Я добавлю это к твоему долгу за бусины.» «Да они же светились!» «А мой бюджет теперь плачет.» «Пусть плачет! Главное, что нам было весело!» — провозгласил Сенджи, подпрыгивая на месте с таким видом, будто только что разрешил все финансовые проблемы мира. Бенди смотрел на него, стараясь сохранять строгое выражение лица, но уголки его губ предательски подрагивали. Чернильное пятно на лбу делало его попытки выглядеть суровым смехотворными. «Веселье — статья расходов, не подлежащая налоговым вычетам, — парировал он, поднимаясь с дивана. — Каждая светящаяся бусина — это удар по нашему оборотному капиталу. Каждый „гневный выпад пророка“ — это расходы на химчистку.» «Но это же инвестиции в искусство!» — не сдавался Сенджи, следуя за братом, который направился к старому шкафу. «Искусство не платит по счетам за электричество, — безжалостно констатировал Бенди, доставая оттуда два пакетика и два стакана. — Зато... — он плеснул воды в стаканы и закинул пакетики - ромашковый чай, по акции, платит. Он протянул один стакан Сенджи. Тот взял его, скривившись при виде бледно-коричневой жидкости, от которой тянуло легким травяным паром. «Как ты это пьешь? Оно же горькое!» — поморщился Сенджи, осторожно пригубив. — «Дай хоть сладкого! Хотя бы кусочек! Один!» Бенди невозмутимо сделал глоток из своего стакана, глядя на брата поверх края. «Сахар — это роскошь, — заявил он с напускной серьезностью. — А мы с тобой, маэстро, не аристократы. Мы — предприниматели от искусства. Наш удел — горький чай и сладкие... перспективы.» Он едва заметно ухмыльнулся. «Если твое следующее пророщество принесет нам доход, превышающий стоимость килограмма сахара, я подумаю о том, чтобы выделить тебе... полкубика.» Сенджи фыркнул, но в его глазах заплясали озорные искорки. «Ладно! — с вызовом заявил он, отставляя стакан. — Новое пророчество! „Тот, кто вкусит горькое во имя искусства, вкусит сладкое в награду!“ Как тебе такое?» Бенди покачал головой, делая очередной глоток. «Слишком прямо. Слишком... буквально. Называй его „Пророчество о сахаре для пророка“, и мы навлечем на себя гнев налоговой. Думай тоньше.» «Ага, — Сенджи скрестил руки на груди. — А ты подумай о том, где мы возьмем нового актера, если я умру от твоего горького чая!» «Объявим кастинг, — парировал Бенди. — В графе „особые навыки“ укажем „устойчивость к ромашке“.»

***

Керли задумчиво покрутила в руках свой остывший стакан. — Никогда бы не подумала, что Бенди так щепетильно относился к деньгам, — проговорила она. — Он же держался как аристократ до костей. Хоть и не любил таковых, если верить его редким замечаниям... Хотя... Шарли подхватила ее мысль, ее взгляд был обращен в прошлое. — Хотя последние лет сто... да, он не раскидывался деньгами. Купил себе что хотел — обустроил пещеру, музыкальные инструменты, книги — и будто наглухо закрылся в ней. Вытащить его было не просто сложно... почти невозможно. Даже ромашку начал выращивать, лишь бы лишний раз не выходить. Герсон, до этого молча слушавший, тяжело вздохнул. — Гья-гья... А вы как думали? — старик отставил свою кружку. — Привычка — вторая натура. А уж если эта привычка — единственное, что держит тебя в форме и не дает рассыпаться в лужу... Она проникает во все. — Он ткнул пальцем в сторону экрана, где только что исчезла сцена с чаем. — Он не просто к деньгам щепетилен. Он ко всему так относится. К времени. К словам. К движению. Каждая трата — будь то монета, капля чернил или шаг за порог — для него была сделкой с самой собой. Оправдана ли она? Не станет ли это последней каплей, что нарушит хрупкий баланс? Он посмотрел на девушек, и в его глазах читалась старая, как мир, печаль. — Его пещера, его уединение... это была не причуда. Это был кокон. Последний рубеж обороны. Где он мог позволить себе не тратить силы на поддержание маскировки для всего мира. Где он мог быть... просто собой. Насколько это для него было возможно. А деньги... деньги были просто самым очевидным, материальным отражением этой его вечной экономии. Экономии себя.

***

Кадр сфокусировался, но звука не было — лишь немое, тревожное кино. Бенджамин, его лицо искажено редкой, неприкрытой яростью, что-то яростно доказывал, его руки резко жестикулировали, нарушая привычную сдержанность. Он был без своих знаменитых белых перчаток, и его обнаженные пальцы сжимались в кулаки. Напротив него, как стена, стояли Джан и Джев. Джев, как обычно, беззвучно хохотал, корчась от всего этого представления, его шутовская фигура подрагивала от смеха. Но Джан... Даже сквозь затемненные очки было видно, как его поза выражала ледяное, концентрированное презрение. Вся его фигура была направлена на Бенди, словно жалящая оса. Внезапно оба замолчали. Ярость на их лицах достигла пика. Резкое, почти инстинктивное движение — и они ринулись друг на друга. Со стороны Джана полетели белые, холодные снаряды, отливающие металлом — они напоминали искаженные, острые как бритва значки различных валют. В то же время со стороны Бенджамина не последовало ни одного чернильного выброса. Вместо этого он, как тень, проскочил мимо противника, и его обнаженная рука впилась в богатое, золоченое полотно картины на стене позади Джана. Из-под разорванного холста он вытащил странный, отливающий матовой белизной нож. Его лезвие светилось неестественным, холодным сиянием, болезненным для глаз. И в тот миг, когда его пальцы коснулись костяной рукояти, его собственное лицо исказила гримаса боли. От его обнаженной ладони потянулся легкий, едва заметный пар, словно плоть касалась раскаленного металла. Но взгляд его, полный решимости и вызова, был прикован к Джану. Джев перестал смеяться. Его лицо исказила неподдельная, хищная заинтересованность. В драку он не лез, лишь наблюдал, как зритель на кровавом спектакле. Джан, видя белый нож в дрожащей, обожженной руке Бенди, слегка отступил. Это был не шаг страха, а шаг переоценки. Он понял, что загнал противника в такой угол, где тот был готов сжечь сами основы своего существа, лишь бы дать отпор. Экран потемнел. В лавке повисла тишина, густая и тяжёлая, как смола. Они видели слишком много. Слишком глубоко заглянули в ту бездну, куда даже Бенди боялся спускаться. Спустя пару минут, показавшихся вечностью, видео продолжилось. Резкая смена кадра была как удар хлыста. Всё то же помещение, но теперь в кадре бушевал Сенджи. Он, сметая пыль и осколки декораций, с яростью выгонял за дверь притихших Джана и Джева. Его лицо было искажено не просто гневом, а какой-то животной яростью, смешанной с отчаянием. «ВОН! — его крик, наконец, прорвался через немое кино, хриплый и разорванный. — ВОН ОТСЮДА, ПРОКЛЯТЫЕ! И ЧТОБ Я ВАС БОЛЬШЕ НЕ ВИДЕЛ!» Джев, для разнообразия, не смеялся. Он лишь бросил на Сенджи длинный, нечитаемый взгляд и скрылся в темноте коридора. На глазах появилось два неглубоких вертикальных черных шрама. Джан уходил молча, его спина была прямой, но в ней чувствовалось напряженное, оскорбленное достоинство. Часть его уха отсутствовало, отрезано. Дверь захлопнулась. Сенджи прислонился к косяку, его плечи тяжело вздымались. А в центре комнаты, присев на корточки, Бенди с невозмутимым, каменным лицом вскрывал упаковку. Небольшую, аккуратную коробку, из которой он извлёк пару новых, ослепительно-белых перчаток. Тех самых, что стали его неотъемлемой частью. Нож лежал на столе, лезвие и рукоять были скрыты под белым платком. Камера дрогнула и приблизилась. И стало видно его ладони, прежде чем он скрыл их тканью. Кожа на них была покрыта причудливыми, ветвистыми узорами, которые слабо светились изнутри мертвенно-белым светом. Это не были ожоги в привычном понимании. Это были шрамы, но шрамы не от огня, а от чего-то чужеродного, святого, что выжигало саму его суть. Белый свет пульсировал в такт его дыханию, словно живая, больная плоть.