Одна забытая история

***

Две машины, шестеро людей. Было бы семеро, да вот одна из нас была в отъезде по учебе. Она единственная, на пару с Робертом, кто подумал об иной жизни. Жизни без церковной ветви, ну или без её главенствования. Может, это и к лучшему. Кто знает. Уж точно не я.

Я сидел в задней части автомобиля, рядом — Майкл. Он явно нервничал: теребил пальцы, стучал ногой. Всё, что я мог сделать — это предложить сигарету и положить руку на его вздрогнувшее плечо. Однако меня выпрут из машины, если я зажгу кончик, поэтому обошелся лишь рукой. Пальцы под кепкой сжимали не прикуренную самокрутку, ощущая шершавость бумаги. Благовония придется подождать. Майкл кивнул, судорожно сглотнув. Его плечо постепенно переставало дёргаться под моей ладонью. В салоне стояла та же гнетущая тишина, что и в лесу днём, нарушаемая лишь ровным гулом мотора и скрипом сиденья под Доппио, который вёл машину. Он пялился в лобовое стекло, его пальцы барабанили по рулю в такт невесёлым мыслям. Из динамиков тихо лилась какая-то забытая мелодия, но она не заполняла пустоту, а лишь подчёркивала её. Я смотрел на тёмный крестик, болтавшийся на зеркале заднего вида, и думал о том, что наша вера — или то, что от неё осталось — была такой же тонкой, как дым моей сигареты. Она не могла заполнить ту пустоту, что ждала нас впереди. Она лишь оттеняла её, делая ещё более зловещей. Машина свернула на грунтовку, и знакомые силуэты величественных деревьев поползли за окном, словно безмолвная стража. Мы снова были здесь. На пороге Ничего. И на этот раз ночь придавала этому Ничто новый, бездонный ужас. Майкл глубоко вздохнул и перестал стучать ногой. Моя рука всё ещё лежала на его плече, и я чувствовал, как его тело постепенно обмякает, смиряясь с неизбежным. Он кивнул в темноте, и я убрал руку. Сигарета так и осталась некуренной, зажатой в кармане пальто. Благовония подождут. Сначала предстояло встретиться с тишиной. — Как-то тут всё мрачно, не находите? — я подал голос, в попытках прогнать лёгкую тревогу со всех. — Мы, взрослые люди, живём на этом свете уже третий десяток, и нас пугает вечерний лес, полный людей? Серьёзно? Из-за руля Доппио коротко хмыкнул. Его пальцы перестали барабанить по рулю. — Людей? — он бросил взгляд в зеркало заднего вида. — Гарс, мы тут одни. И ты это прекрасно знаешь. Днём здесь может и были люди, но сейчас их подавно нет. Машина медленно катилась по грунтовой дороге, фары выхватывали из тьмы знакомые повороты. Я всматривался в оконную рамку, пытаясь разглядеть хоть что-то в сгущающейся тьме между деревьями. Ни огоньков, ни силуэтов. Только наша пара машин, несущая с собой островок неестественного шума и света в безмолвную чащу. — Может, она уже дома? — тихо, почти умоляюще, произнёс Майкл. — Может, мы просто... зря паникуем? Я снова положил руку ему на плечо, чувствуя, как он вздрагивает. — Может, — согласился я, но в голосе не было уверенности. Алукард, сидевший на пассажирском сиденье, беззвучно достал свою флягу и отпил. Глоток прозвучал оглушительно громко в давящей тишине салона. Я поймал взгляд Доппио в зеркале, он разделился на двое, один глаз выражал благодарность за то, что успокоил Майкла, второй же был... гневным? Да, глупо предполагать, что девчушка вернется домой после... уже... трех дней бегства в лесу? — Почему мы вообще на лес нацелились? — голос Майкла звучал уже не умоляюще, а с надрывом. — Может, она где-то в городе или уже в соседнем поселке? Напомните-ка? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный. Я убрал руку с его плеча. Взгляд Доппио в зеркале был однозначным теперь — оба его «глаза» выражали одно: усталую необходимость говорить очевидные вещи. — Камеры, Майкл, — тихо сказал я, отвечая не ему, а той части себя, что тоже цеплялась за простые объяснения. — Камеры на автовокзале, на выездах из города. Ничего. Её никто не видел. А её описание... зелёный свитер с жёлтыми полосками... Его бы заметили. Доппио резко повернул руль, и мы съехали с грунтовки на едва заметную колею, ведущую в самую чащу. — А ещё есть лес, — его голос прозвучал сухо, как скрип сухого дерева. — Который она знала. В котором бывала. И в который ушла. И из которого не вернулась. После трёх дней, да. Алукард хрипло выдохнул, закручивая крышку фляги. — И есть ощущение, — добавил он, и его слова упали в салон, как камни. — Которое не обманывает. Оно здесь. Машина остановилась. Доппио заглушил двигатель. Тишина, наступившая снаружи, была оглушительной. Не мирной. А выжидающей. Мы сидели в темноте, и теперь уже не было никаких сомнений. Лес за стеклом был обычным. Где-то летели птицы, где-то прыгали белки. Деревья колыхались от ветра, слышались голоса остатков поисковых команд, которые уже собирались уезжать по домам. Доппио вышел из машины, чтобы обговорить обстановку с одним из них. Майкл и Алукард вышли следом — если первый, чтобы хоть немного унять нервы и подышать воздухом, то второй, чтобы покурить... и я не смог ему отказать в этом удовольствии. Я вышел последним, и ночной воздух ударил в лицо прохладной сыростью. Он пах хвоей, влажной землей и дымом — сначала сигаретным от Алукарда, а потом и едва уловимым, сладковатым ароматом моей собственной, наконец-то прикуренной самокрутки. Благовония. После долгого перерыва они показались на удивление горькими. Я прислонился к капоту, наблюдая за сценой. Доппио, скрестив руки, разговаривал с уставшим на вид мужчиной в жилетке лесника. Тот покачивал головой, разводя руками — мол, ничего, никаких следов. Майкл, засунув руки в карманы, бесцельно пинал камешки у колеса, украдкой поглядывая на чащу, будто ожидал, что оттуда вот-вот выглянет то самое, пугающее Ничто. Но чаща была просто чащей. Алукард, отойдя в сторонку, стоял ко всем спиной. Свет фар второй машины выхватывал его худую, сгорбленную фигуру и струйку дыма, уплывавшую в темноту. Он курил с той же небрежной, отточенной грацией, с какой держал оружие. И в этой его отстраненности, в этом молчаливом ритуале было больше понимания происходящего, чем во всех наших тревожных разговорах. Я сделал глубокую затяжку, позволив дыму заполнить легкие. Обычный лес. Обычная ночь. Обычные люди, заканчивающие безуспешные поиски. И все же что-то щемило внутри — необъяснимое, глупое, упрямое чувство, что мы упускаем что-то важное. Что-то, что лежало на поверхности, но было скрыто самой своей очевидностью. Алукард повернулся, его взгляд скользнул по мне, затем по Майклу, по Доппио, по уезжающим машинам лесников. Он не произнес ни слова. Просто бросил окурок под ноги и раздавил его каблуком с тихим, окончательным щелчком. Этого жеста было достаточно. Поиски для всех закончились. Но не для нас. Приехала вторая машина, с нашим «ударным» отрядом: Руф, Роберт. Каким бы Роберт, с виду, задохликом не был, его версия «берсерка» была страшна. Надо поменьше общаться с Майклом, берсерки уже какие-то пошли... Дверь открылась, и первым появился Роберт. Он выглядел еще более бледным и осунувшимся, чем днем, но в его движениях была какая-то новая, стальная пружинистость. Он молча прошел к багажнику нашей машины, откинул крышку и начал что-то собирать из разложенных там приборов. Его пальцы, обычно такие неуклюжие в быту, сейчас двигались с точностью и быстротой хирурга. Он не смотрел ни на кого, полностью погруженный в свое дело. Эта тихая, сосредоточенная ярость ученого, загнанного в угол, была куда страшнее любой истерики. А потом из машины вышел Руф. Он не просто вышел. Он заполнил собой пространство. Ночной воздух, казалось, застыл вокруг его двухметровой громады. Он медленно обвел взглядом нашу группу, и его единственный глаз, бледный и пронзительный, как осколок льда, на мгновение задержался на мне. Взгляд был тяжелым и безразличным, как взгляд грозы. Он не спрашивал, что происходит. Он уже все понял. Поиски закончились ничем. Значит, пора начинать настоящую работу. Доппио, закончив разговор с лесником, подошел к ним. — Ну? — односложно бросил он. Роберт, не отрываясь от своих приборов, пробормотал что-то невнятное про «фоновые аномалии» и «остаточный след». Руф же просто медленно повернул голову в сторону самой темной части леса, туда, где деревья стояли плотной, непроглядной стеной. — У горы, — его голос пророктал низко, заставляя вибрировать кости. Не констатация. Констатация факта. Приговор. Майкл, наблюдавший за этой сценой, нервно сглотнул и отошел еще на шаг назад, к машине. Я понимал его. Когда в дело вступали эти двое, обычный лес переставал быть обычным. Он становился полигоном. Мишенью. И было страшно не за себя, а за ту тишину и нормальность, которые сейчас готовы были разорвать в клочья дождь из свинца, ярости и холодной, беспощадной логики. Я сделал последнюю затяжку и раздавил окурок, неважно, что травы надо беречь. Благовония кончились. Теперь пахло грозой. Приятно. Ну, что еще сказать, гора — так гора. Оставив машины, ибо они просто не проедут, мы двинулись к подножью. Красивое место — лес, поздний вечерний, намного лучше нашего поселка или уже города? Поселок городского типа, так точно не ошибусь. Воздух чистый, пахнет сыростью и хвоей, а не дымом и одиночеством, как моя конура. Звезды между верхушками сосен — будто кто-то рассыпал горсть бриллиантовой пыли на черный бархат. В другом месте, в другое время, я бы, может, и оценил. Сейчас же эта красота казалась насмешкой. Оправданием для того, чтобы забыть, зачем мы здесь. Чтобы убаюкать. Руф шел впереди, его спина была прямой и непроницаемой, как стена. Роберт, сжимая в руках какой-то жужжащий прибор, бросал по сторонам быстрые, голодные взгляды. Он искал трещину в этой идиллии. А я… я просто шел, чувствуя, как под тонким слоем нормальности зияет та самая пустота. Она не ушла. Она затаилась. И ждала, когда мы опустим охрану, поддадимся обаянию этого «красивого места». Мы шли к горе. И чем ближе мы подходили, тем тише становилось вокруг. Птицы умолкли. Ветер стих. Даже шелест листьев казался приглушенным, будто кто-то прикрыл лес стеклянным колпаком. Гроза приближалась. И это было приятно. Потому что тишина перед бурей всегда честнее любой пасторальной картинки. Алукард позади меня фыркнул. Я обернулся, чтобы поймать насмешливый взгляд. — Даже после того, как ты, Гарс, выбросил окурок, дым окружает тебя, словно ангел-чертов-хранитель. Его губы искривились в усмешке, но глаза оставались серьезными — двумя щепками льда в бледном лице. Я пожал плечами, стряхивая невидимый пепел с рукава пальто. — Старые привычки, Ал. И не ангел, — поправил я, глядя на струйку пара, вырвавшуюся у меня изо рта в похолодавшем воздухе. — Скорее, дымовая завеса. Я кивнул в сторону замершего леса. Тишина стала почти осязаемой, густой, как кисель. Роберт замер с прибором — стрелка на циферблате задралась до упора и замерла. Руф остановился, его спина выражала предельную концентрацию. Алукард фыркнул снова, но на этот раз без насмешки. С пониманием. — Завеса или нет, а пахнет от тебя, как от церковной лавки после небольшого пожара, — проворчал он, но его рука уже лежала на рукояти пистолета под пальто. Дым вокруг меня и впрямь висел в неподвижном воздухе, не желая рассеиваться. Благовония. Всегда благовония. Даже когда их уже нет. Может, Алукард был прав. Может, это и впрямь была моя единственная защита — не от того, что в лесу, а от того, как этот лес на меня давил своей фальшивой, мертвенной идиллией. — Идем, — прорычал Руф, не оборачиваясь, и тронулся с места, словно ледокол, ломающий тишину. И мы пошли за ним, в звенящую безмолвием чащу, где от церковного ладана в воздухе осталась лишь горькая нота, и где пахло уже не грозой, а чем-то другим. Чем-то древним и холодным, что только и ждало, когда дым окончательно рассеется.

***

Что вы не ожидаете встретить в около ночном лесу? Я вот не ожидал встретить мертвую рыбу посреди поляны, хоть и рядом был ручеек. Примечаю, что на рыбе было темное пятно, словно клякса, не более. — Роб, глянь-ка. — я кивнул в сторону рыбы. Роберт, не отрываясь от прибора, бросил усталый и слегка раздраженный взгляд. — Щука. Речная. Выброшена хищником. Или птицей. Обычное дело. — Не нагоняй мрак, — фыркнул Алукард, проходя мимо. — Рыба сдохла. Великая тайна. Но я не отводил взгляда. Пятно. Оно было не грязью и не кровью. Слишком... однородное. Слишком черное. Как та лужа, только в миниатюре. Роберт все же остановился. Вздохнул, как человек, которого отрывают от важного дела ради ерунды. Но его пальцы, поправляющие очки, замерли. Он присел, не прикасаясь, его взгляд стал острым. — Странно, — пробормотал он. — Не похоже на разложение. И не похоже на... вообще ни на что. Доппио, шедший сзади, криво усмехнулся. — Может, это она? Девочка? Обратилась в рыбу и сдохла? И не такое бывает. Но шутка не удалась. Воздух, и без того тихий, стал еще гуще. Пятно на боку рыбы казалось крошечным, почти незначительным. Но оно было здесь. В самом сердце этой фальшивой идиллии. И оно было того же цвета, что и Ничто, которое мы искали. Руф остановился так резко, что мы, как паровозик, врезались в его спину. Немного побагровев и пробурчав, мы кинули взгляд на гиганта. Он внимательно изучал обычную слегка иссохшую лиану, надвое разрезанную чьим-то острым лезвием Просто сочная зеленая мякоть, сочащаяся прозрачным соком. — Смотри, — его бас прозвучал как всегда глухо. — Срез не свежий, дня три. Роберт, разочарованно хмыкнув, отвернулся от лианы и снова уткнулся в свои приборы. Алукард равнодушно скользнул взглядом по разрезу. — Ну и что? — пожал плечами Доппио. — Лесничий проходил. Или турист с мачете. — В этом лесу? — я не удержался от ремарки. — Сомневаюсь. Руф бросил обломок лианы на землю. — Кто-то был здесь недавно, — констатировал он. — И шел сюда. — Он кивнул в сторону темнеющей чащи, ведущей к подножию горы. Повисла пауза. Обычная разрезанная лиана. Маленькая деталь в огромном лесу. Но в этой обыденности вдруг стало слышно наше общее напряжение. Мы искали хоть что-то, любую зацепку. И вот она — не совсем свежий срез на траве. Возможно, ничего не значащий. А возможно — единственная ниточка, ведущая к пропавшей девочке. — Что ж, — Доппио выдохнул, и его взгляд снова стал острым, охотничьим. — Значит, идем туда, куда ведет эта "хлебная крошка". Может, повезет найти больше таких меток. Мы снова двинулись в путь, но теперь в воздухе висело не только предчувствие, но и конкретная цель. Кто-то здесь был. Совсем недавно. И нам нужно было понять — кто. Мы поднялись на гору. Майкл и Алукард пыхтели, я же не обратил на подъем никакого внимания, даже удивительно, учитывая, сколько я курю. Даже жалко их. Майкл, красный как рак, оперся руками о колени, пытаясь отдышаться. — Гарс... да ты... вроде... дымишь как паровоз... — выдохнул он между тяжелыми вдохами. — Откуда... дыхание? Алукард, прислонившись к камню, с мрачным видом доставал свою флягу. Он не пыхтел, но по его бледному, покрытому испариной лицу было видно, что подъем дался нелегко. — Он же травы свои жжёт, — хрипло бросил он, перед тем как сделать глоток. — Не то чтобы ты понял. Я пожал плечами, с наслаждением чувствуя, как ровно и спокойно бьется сердце. Легкие, годами приученные к аду и целебным травам, не подвели. — Привык, — коротко ответил я, глядя на открывающийся с высоты вид. И тут же, будто в подтверждение своих слов, выпустил из носа две ровные струйки дыма. Дыма, которого не должно было быть. Я не зажигал сигару с самого входа в лес. Наступила секунда ошеломленной тишины. Все замерли, уставившись на меня. Майкл даже рот открыл. — Э-э, Гарс... — начал он, но замолк под тяжелым взглядом Алукарда. Алукард не удивился. Он изучающе смотрел на дым, медленно тающий в холодном воздухе, потом перевел взгляд на меня. В его глазах читалось не удивление, а мрачное понимание. — Так вот как, — хрипло произнес он. — Уже не куришь, а дымишь. Совсем плохо. Я и сам смотрел на бледные струйки с странным чувством. Это было не просто задержавшееся в легких благовоние. Нет. Дым шел изнутри, будто тлел я сам. Будто годы этой дымной аскезы, это добровольное погружение в ад, перешли некую грань. Тело стало фимиамником, а душа — вечно тлеющим углем. — Похоже, привычка въелась поглубже, чем я думал, — тихо сказал я, сжимая в кармане пачку не тронутых сигарет. Доппио свистнул. — Парень, да ты сам теперь ходячий кадильный дым! Без шуток! Но шутки были неуместны. Я смотрел, как последние клубы дыма растворяются в воздухе, и понимал: это не метафора. Это диагноз. Я окончательно и бесповоротно стал частью своих благовоний. И теперь, даже не куря, я носил с собой этот дымный саван, эту пелену между мной и миром. Возможно, это была единственная защита, что у меня осталась. Или проклятие. Или и то, и другое сразу. Доппио, слегка запыхавшийся, но державшийся молодцом, криво ухмыльнулся. — Ну что, старички? Отдохнули? — он кивнул на Руфа, который стоял чуть поодаль, не выказав и тени усталости, и изучал местность. — Наш локомотив уже готов к дальнейшему пути. Роберт, не обращавший внимания на физические нагрузки, тыкал пальцем в планшет, сверяя данные. — След... теряется, — пробормотал он. — Но общее направление — дальше по гребню. Мы снова двинулись в путь. Майкл, отдышавшись, бодро зашагал следом, а Алукард, спрятав флягу, с привычной мрачной покорностью поплелся за нами. А я шел и думал, что, возможно, мои благовония — не такая уж и плохая привычка. По крайней мере, пока они позволяют держать темп за двухметровой глыбой по имени Руф, не испытывая особых проблем.

***

Что ж. Это провал, мы ничего не нашли, конечно, приборы Роберта показали какую-то активность, но на этом всё. Единственная зацепка - иссохшая лиана, которая могла быть просто... чем? Ничем.

Мы облазили всю вершину этой горы, ничего не нашли. Разве, что странную пещеру где приборы Роберта сошли с ума, как и их владелец вследствие. Внутри пещеры была огромная дыра и очень много всяких лоз. Майкл чуть не провалился туда, поскользнувшись на мокрой зелени, слава Богу, наш любимый ледник Руф был рядом. После этого было решено покинуть то место, а вскоре нам, конкретно так, намекнули, что дело было закрыто и девчушка объявлена мертвой. Хорошая система, да? Я сижу у себя в берлоге. Снова. Дым снова хозяин здесь. Но теперь он другой. Он не успокаивает. Он горит внутри меня, как тление, не находящее выхода. Мы ничего не нашли. Мы встретили Ничто. И это Ничто победило. Я смотрю на тлеющий кончик сигары и понимаю, что мы искали не там. Не в лесу, не на горе. Мы искали след, а нужно было искать саму Пустоту. Ту, что теперь навсегда поселилась внутри. И я ношу её с собой, эту тихую, безликую чёрную дыру, прикрытую лишь пеленой дыма. Благовония. Последняя иллюзия.

***

Не долго моё самобичевание продолжалось. Буквально через пару дней ко мне ввалился Майкл — как всегда, радостный, солнечный, с лицом, на котором, казалось, никогда не было ни одной тревожной мысли. Неужто я докатился до состояния Роберта? Нет, чёрт возьми. Не-не-не, не дождётесь.

Дверь скрипнула, впустив не только его, но и поток свежего, не прокуренного воздуха. Я сидел в своём кресле, окутанный привычным маревом, но внутри уже не тлел — просто ждал. В его руках были те самые, знаменитые среди нашей команды, два стакана с розовым смузи с зелеными листиками. — Гарс! Слушай, у меня тут идея! — выпалил он, даже не поздоровавшись. — Надо срочно переставить мебель! И купить новый диван! Тот уже просел, как старая кляча. Я смотрел на него, пытаясь понять, не галлюцинация ли это. После всего, что случилось, после той пустоты... диван? — Мебель, — повторил я без интонации. — Ну да! — он уже ходил по комнате, оценивающе разглядывая закопчённые стены и груды книг. — И обои бы не помешало переклеить. Ты тут как в гробу живёшь, ей-богу. Света нет, воздуха нет... А у меня знакомый есть, таких как он с руками отрывают, дёшево сделает! Он говорил с такой искренней, горящей уверенностью, будто перестановка мебели была единственным разумным занятием в этом мире. И в этой его простой, бытовой настойчивости было что-то целительное. Он не пришёл говорить о деле. Он пришёл отвлечь. Вытащить из трясины мыслей силой чистой, неоспоримой бытовухи. — И занавески эти чёрные — выбросить! — продолжал он с революционным пылом. — Купим что-нибудь светлое. С цветочками. Я медленно поднялся. Костлявые пальцы нашли в кармане пачку сигарет. — Майкл, — сказал я тихо. — У меня горят травы. Церковные. Цветочки... не приживутся. — Фигня! У Алукарда трубы горят и ниче такого! — отмахнулся он. — Проветрим! Давай, вставай, поедем со мной в магазин, посмотрим на образцы. Он стоял передо мной — живой, шумный, настоящий. И его вера в то, что всё можно исправить новым диваном и светлыми занавесками, была настолько же непоколебимой, насколько тщетными были все мои попытки найти смысл в пустоте. Я вздохнул. И впервые за несколько дней уголок моей губы дрогнул в подобии улыбки. — Ладно, — сдался я. — Покажи мне свои образцы. Но предупреждаю — цветочки я на дух не переношу. Иногда спасение — не в том, чтобы найти ответ, а в том, чтобы позволить кому-то утащить тебя за собой в мир, где ответы не нужны. Хотя бы на время. Я вздохнул. И впервые за несколько дней уголок моей губы дрогнул в подобии улыбки. Воздух в комнате сгустился, став ареной для борьбы двух реальностей: моей дымной, обреченной крепости и его ослепительного, навязчивого мира с цветочками и розовым смузи. — Ладно, — сдался я, поднимаясь с кресла. Кости затрещали, словно протестуя против этой капитуляции. — Покажи мне свои образцы. Но предупреждаю — цветочки я на дух не переношу. — Вот и славно! — Майкл сиял, как будто только что одержал победу мирового масштаба. Он сунул один стакан смузи мне в руку. Конденсат с холодного пластика капнул на пальцы, и я невольно вздрогнул от неожиданной прохлады. — Держи, это тебе! Витаминчиков! Я взял стакан. Он был ледяным, живым в моей привыкшей к теплу тлеющей сигареты руке. Майкл тем временем уже деловито осматривал мое царство. — Так... этот стол точно надо передвинуть к окну. Свет будет падать лучше. А эти книги... — Он ткнул пальцем в стопку фолиантов на полу. — Можно в коробки, да? Освободим пространство! Он говорил, жестикулировал, и его слова были такими же быстрыми и неостановимыми, как его смузи — сладкими, фруктовыми и совершенно чуждыми моему миру папиросной бумаги и пепла. И самое странное — это работало. Мысль о той, зияющей пустоте, что поселилась внутри, на мгновение отступила, задавленная этим шквалом бытовой банальности. Я сделал маленький глоток. Смузи был приторно-сладким, с кислинкой. Совсем не то, что горький дым моих трав. Но... сносный. — Ну что, поехали? Он на рынке обитает! — Майкл уже стоял в дверях, помахивая ключами. Его фигура на фоне светлого прямоугольника двери казалась иконой какого-то другого, простого и понятного бытия. Я поставил недопитый стакан на стол, оставив мокрый круг на пыльной поверхности. Возможно, это и было кощунством. Но иногда спасение — не в том, чтобы найти ответ, а в том, чтобы позволить кому-то утащить тебя за собой в мир, где ответы не нужны. Хотя бы на время. — Поехали, — сказал я и, впервые за долгие дни, вышел из комнаты, не закурив на прощание. Дым подождет.

Может еще в приют заглянуть, так, детишек повидать, да с Элизой переговорить. Давно я к ней не захаживал. Надо и детишкам, что нибудь взять. Возьму с собой Майкла, кто-кто, а ребенок ребенка поймет. Я в этом уверен. А ещё тот малец, Бруно, вроде, да. Элиза говорила, что у него опять пошла волна предсказаний, милый малый, больше бы таких людей на этом свете, на замену таких как я...

Машина свернула к рынку. Майкл, что-то тараторил про важность ремонта и как выбирать материалы. Солнце било в лобовое стекло, и я прищурился. Дым ждал. Но сейчас, в этой машине, пахнущей жвачкой и наивной надеждой, его присутствие ощущалось как что-то далекое. Как старая, не до конца зажившая рана. А впереди был приют, дети и тихий, знающий взгляд мальчика Бруно, интересно, предскажет ли он наш визит? Скорее всего да. Не у каждого ребенка, далекого от родословной церкви пробуждаются какие-либо способности, особенно такие яркие как у него, предвиденье во снах. Обычно способности имеют пассивный характер, как например, природное понимание Даны, иногда казалось, что она волшебный друид, из старых сказок, который способен разговаривать с деревьями, травой и живностью в целом, но такого не бывает, так ведь?