Чёртов Ворон

      Два дня пролетели как один миг, наполненный напряжённым ожиданием и украдкой перехваченными взглядами. Каждый раз, когда гот видела, как Энид разговаривает с братьями, девичьи пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Они стояли вокруг неё как тюремная стража — высокие, широкоплечие, с одинаковыми холодными выражениями лиц, которые они, должно быть, унаследовали от матери.       Сегодня утром воздух в «Nevermore» казался гуще обычного. Даже птицы за окном пели как-то приглушённо, будто чувствуя надвигающуюся бурю. Уэнс сидела в столовой, наблюдая, как Энид завтракает со своими братьями. Она пыталась шутить, улыбаться, но её улыбка не достигала глаз. Они были тусклыми, как потухшие звёзды.       Пальцы обхватили чашку с чёрным кофе так сильно, что фарфор затрещал. Рядом с кареглазой сидел Юджин, тихо жужжа что-то себе под нос, но даже он чувствовал напряжение. Пришлось рассказать ему и Йоко, но последней срочно потребовалось улететь из школы по семейным делам и о возвращении пока неизвестно.       — Они приедут после обеда, — сказала девушка больше для себя, чем для него.       — Пчёлы нервничают. Они чувствуют гнев, — Юджин поднял на неё свои большие глаза, чуть сдвигая их к переносице и хмурясь.       Аддамс кивнула, не отрывая взгляда от Энид. В этот момент один из её братьев, кажется, Этан положил руку ей на плечо, и она увидела, как та вздрогнула. Не от страха, а от раздражения. Хорошо. Значит, её терпение тоже на исходе.       — Уэнсдей.       Черноволосая обернулась, взглянув на Ксавьера, который избегал её после того неприятного разговора у школы, но единственное что немного насторожило тёмную принцессу, так как его лицо было бледнее обычного.       — Можно поговорить?       — Нет, — отчеканила девушка, возвращаясь к наблюдению за волчицей.       — Это важно. Касаемо Энид, — он не уходил, стоял на своём, но было прекрасно видно как он нервничает и постоянно хмурится.       — Говори, — взглянув вновь на юношу, черноволосая заинтересованно склонила чуть голову набок.       Он оглянулся, будто проверяя, не подслушивает ли кто, и присел на корточки рядом со стулом, понизив голос.       — Я слышал, как братья Синклер разговаривали вчера вечером. Они… они не просто следят за ней. Они составляют отчёт для матери. Записывают каждое ваше взаимодействие, — он нервно сглотнул, удерживая равновесие, которое чуть не потерял от пролетевшей мимо пчелы Юджина.       Что-то внутри похолодело и отозвалось неприятной болью в груди, но она кивнула парню, мол «продолжай».       — Этан сказал, что если Энид «не образумится», — он сделал ковычки в воздухе, продолжая: — её заберут из школы до конца семестра. Отправят в какую-то программу. Для «исправления» новообращённых, которые «потеряли связь со своей природой», — закончил Торп, внимательно смотря сначала на Уэнсдей, а затем взглянув и на стол оборотней.       Короткие ногти впились в ладони так, что под тонкой кожей выступили капельки крови. Почувствовав затем знакомый металлический привкус на языке собственный яд, реагирующий на гнев, который достался от отца.       — Спасибо за информацию, Ксавье, — сказала она ровным голосом, в котором не дрогнула ни одна нота.       Ксавьер смотрел на неё со странным выражением, смесью беспокойства и чего-то ещё, что та не могла определить, но в итоге всё же добавил перед тем как уйти:       — Уэнсдей, будь осторожна. Эстер Синклер не шутит. У неё есть связи.       — У меня тоже есть связи, — ответила бледнолицая, вставая из-за стола, закончила: — просто мои обычно закапывают людей заживо.       Она в итоге оставила его сидеть с открытым ртом и направилась к выходу из столовой, будучи благодарной ему за информацию, которую он, видимо, пытался ещё сказать тем вечером, когда она ему влепила пощечину, как оказалось, за зря. По пути проходя мимо стола Энид, их глаза встретились всего на секунду, но в этой секунде было всё: обещание, предупреждение, и та глупая, неистребимая надежда, которая заставляла когда-то мёртвое сердце биться чуть быстрее.

***

      После обеда стоя у окна в их комнате в Офелия Холл и, наблюдая, как на территорию школы въезжают две машины, девушка сжала челюсти, играя желваками. Из первого автомобиля вышла семья Аддамс: отец с его безумной улыбкой, мать с холодной элегантностью. Отлично. Просто замечательно.       Из второй машины появилась она.       Эстер Синклер была высокой женщиной с осанкой королевы и глазами хищницы. Её светлые волосы были собраны в тугой пучок, а на лице не было и намёка на улыбку. Рядом с ней стоял мужчина, должно быть, отец Энид с усталым выражением лица, но одетый в костюм и взглядом уверенного в себе и своих действиях мужчины.       Она видела, как Энид вышла к ним, как её братья выстроились по бокам, как будто представляя её на аукционе. Мать обняла её. Жест, который выглядел скорее ритуальным, чем искренним. Потом её глаза поднялись и встретились с карими через окно.       Даже на таком расстоянии Уэнсдей почувствовала холод её взгляда. Это был не просто взгляд. В нём была ненависть, чистая, концентрированная, как яд скорпиона.       Единственное что сделала Аддамс, так это улыбнулась ей той самой улыбкой, которой научилась у отца: широкой, неестественной, с слишком большим количеством зубов, медленно помахав рукой.       Женщина отвернулась, будто увидела что-то неприятное, и взяла Энид за локоть, уводя её в сторону школы.       Девушка перед тем как спустилась вниз, запихнула куда подальше все эмоции и чувства как раз в тот момент, когда Эстер Синклер входила в главное здание. Директор уже ждал её в холле, его лицо было украшено профессиональной улыбкой, но в глазах младшая Аддамс заметила лёгкое напряжение. Её не так волновал вопрос о том, где сейчас ошиваются её родители, но сам факт того, что они здесь немного успокаивал даже расчётливую и убийственную девицу.       — Миссис Синклер, какой приятный сюрприз, — сказал он, протягивая руку. Рядом с главой семьи не было рядом Энид, от чего Уэнс почувствовала непрошеное напряжение, бегая взглядом по школьному холлу.       — Директор, Я надеюсь, моё внезапное посещение не доставит неудобств, — Эстер пожала её с такой холодной вежливостью, что по спине ворона пробежали мурашки.       — Нисколько, нисколько. Мы всегда рады родителям наших студентов, — пролепетал мужчина с дружелюбной улыбкой на губах.       Её глаза скользнули по холлу, пока не нашли Энид. Взгляд, который она бросила на дочь, был лишён какого-либо тепла, только оценка и холодный расчёт.       — Энид, — произнесла она, и это одно слово прозвучало как приговор.       Волчице пришлось подчиниться и на негнущихся ногах она подошла к матери, но голова её была задрана гордо вверх, глаза не источали страха или же безнадёжности. Голубые глаза искали Уэнс по всему холлу пока не наткнулась на взгляд этих пронзительных карих глаз, которые смотрели на неё с той же нежностью, которую они испытывают на постоянной основе, хоть Аддамс при других никогда этому и не признается. Они стояли не так уж и далеко друг от друга, чтоб не не увидеть промелькающее беспокойство в родных глазах.       Взгляд матери Эни наконец перешел на младшую Аддамс. Она чётко проследила за взглядом своей дочери и, чёрт бы их подрал, ворон увидела то, что они были того же цвета, что и у Энид, но где у дочери был океан с оттенками жизни, то у матери был лёд, холодный, непроницаемый, смертельный.       — И ты, должно быть, Уэнсдей Аддамс, — она произнесла фамилию с такой лёгкой, почти незаметной ноткой презрения, что только тот, кто вырос в семье Аддамсов, мог бы её уловить.       — Миссис Синклер, — девушка сдержанно кивнула, оставаясь с непроницаемой маской на лице, но могла бы поклясться умершими розами своей матери, что у неё пробежались неприятные холодные мурашки по позвоночнику.       — Может, пройдём в мой кабинет? Чаю, может быть? — если бы не директор, то война меж семьями началась бы с войны взглядов, но он вовремя обратил на себя внимание, кашлянув в кулак.       — Благодарю, но это не потребуется, — сказала Эстер, не отрывая взгляда от гота. — Я приехала по личному делу. Семейному— последнее слово она произнесла с особой интонацией, давая понять, что к этой семье Уэнсдей не принадлежит и никогда не будет принадлежать.       — Мама, мы можем поговорить наедине, — предложила Энид, её голос звучал ровнее, чем ожидалось.       Но единственное что блондинка сделала не по плану так это то, что подошла к своей бывшей девушке, смотря в родные глаза с уверенностью и непоколебимостью, что брови черноволосой сместились к переносице. Волчица стоя спиной к матери, провела подушечками пальцев по бледной руке, спускаясь к пальцам и переплетая их. Аддамс не задавала вопросов, она доверяла действиям Энид, хоть шли они не по плану, но и импровизацию никогда никто не запрещал.       — Нет необходимости, — ответила Эстер. Её глаза скользнули по их сплетённым рукам, и её губы слегка искривились в отвращении. — Я вижу, что ситуация развивается.       — Ситуация? — переспросила кареглазая, позволяя своему голосу звучать максимально нейтрально.       Эстер подошла к ним вплотную, и впервые та увидела в её глазах не просто холод, а нечто более опасное. Расчётливую ярость, сдерживаемую только хорошими манерами. — Молодая леди, я уверена, что вы понимаете, о чём я говорю. Отношения между вами и моей дочерью стали предметом обсуждения.       — Обсуждения? — повторила Энид, и в её голосе прозвучала первая нотка гнева. — Кто обсуждает?       — Это не важно, — отмахнулась Эстер. — Важно то, что подобные связи не приветствуются в нашей стае. Они отвлекают от более важных обязанностей. — а затем её голос стал ещё более ледяным, отточенным, — Директор, мы требуем немедленного исключения мисс Аддамс. Её влияние на нашу дочь разрушительно. Она… извращает её природу.       Слово «извращает» повисло в воздухе, тяжёлое, ядовитое.       Уэнс почувствовала, как её волчица напряглась рядом с ней. Но прежде чем она успела что-то сказать, заговорила успевшая вступить в начинающейся конфликт Мортиша.       — Извращает, миссис Синклер? — её голос был низким, бархатным, но в нём была сталь. — Интересный выбор слова. Я бы сказала, что ваша дочь просто наконец-то стала собой.       Эстер повернулась к ней. Их взгляды скрестились лёд против тёмного пламени.       — Ваша дочь — монстр. Она принадлежит к семье, которая…       — Которая что? — мягко спросил Гомес, который никогда не отходил от матери ни на секунду практически. В его за всегдашней улыбке внезапно не осталось ничего весёлого. Только оскал.       — О, какая трогательная сцена!       Из за колонны вышел человек, которого она сразу узнала. Мюррей Синклер, отец Энид. Он был одет в строгий костюм, его лицо украшала лёгкая, почти беззаботная улыбка, но в глазах была видна та же расчётливость, что и у его жены. Будто бы мужчину подменили после захода в школу.       — Папа? — прошептала Энид, её глаза расширились, а рука сильнее сжала девивью.       — Дорогая, — сказал он, не обращая внимания на дочь, подошел и положил руку на плечо жены. — Я же говорил, что не стоит быть такой категоричной.       Его глаза встретились с глазами Уэнсдей, и в них можно было прочитать предупреждение. Не угрозу, а предупреждение. Как будто он говорил: «Я знаю, кто ты. Знаю, на что способна твоя семья. И ты знаешь, на что способна наша.»       — Мюррей, — начала Эстер, но он мягко прервал её.       — Дорогая, мы приехали не для ссор. Мы приехали поговорить. Как семья, — мужчина будто бы вкинул напоминание о цели визита.       Он повернулся к директору, который выглядел так, будто готов был провалиться сквозь землю.       — Уважаемый, может, всё-таки воспользуемся вашим кабинетом? И чаем? Думаю, всем нам он не помешает.       — Конечно, конечно! Пройдемте в мой кабинет. — Директор кивнул с таким облегчением, что это было почти смешно.       Таким образом обе семьи и оказались в кабинете мужчины, которые снаружи выглядел спокойным, а внутри у него всё сходило с ума с данной ситуации, которая, по его мнению, высосана из пальца. Когда все расселись по креслам, а дочери каждой семьи встали посередине за их спинами, то отец Эни наконец вмешался в сам конфликт, расправив перед этим белоснежную рубашку.       — Она не подходит для нашей дочери. Энид — волчица. Её место с её родом. С её будущим мужем.       Слово «муж» ударило по животу с такой силой, что будто бы почувствовавшая то же самое, голубоглазая сжала руку Уэнсдей так сильно, что короткие ногти впились ей в кожу. Мускулы на её лице не дрогнули.       — Будущий муж? — переспросила Мортиша, поднимая одну идеально вычерченную бровь. — Как интересно. А Энид об этом знает?       — Это не её решение, — отрезала Эстер. — Это традиция. Это долг.       — Долг, — повторила Мортиша, и в её голосе зазвучала лёгкая, опасная насмешка. — Какое прекрасное оправдание для насилия.       Кабинет наполнился напряжением. Воздух стал густым, тяжёлым. Младшая Аддамс чувствовала, как её оборотень стоящий рядом как колона, вздрогнула, а сама её волчья природа бурлит под кожей, тот самый инстинкт бежать, драться, защищаться.       — Энид не вещь. Её нельзя продать или обменять, — ворон заговорила и её голос был тихим, но он разрезал тишину как лезвие.       — Молчи, девочка, — рявкнул отец семейства Синклер. — Ты не имеешь права.       — Она имеет все права, — перебил Гомес, и его голос внезапно стал громким, властным. — Потому что она любит её. А любовь — это единственное право, которое имеет значение.       В кабинете воцарилась тишина. Даже директор, казалось, замер.

Любовь.

      Слово повисло в воздухе. Живое, опасное, прекрасное.       — Это извращение. Волчица и..и эта, — мать Энид побледнела, скривив губы в презрении и отвращении, будто выплёвывая слова.       — Завершите свою мысль, миссис Синклер, — мягко сказала Мортиша. — Но будьте осторожны в выборе слов. Моя семья имеет долгую память. И мы очень обидчивы.       Угроза не была произнесена вслух, но она витала в воздухе — тяжёлая, тёмная, реальная.