Чёртов Ворон

      — Она имеет право на лечение, — холодно перебила Эстер. — На помощь, когда её разум затуманен неподходящими привязанностями.       Кабинет директора никогда не казался таким маленьким. Воздух был густым от напряжения, пахнущим страхом и старыми книгами.       Уэнсдей почувствовала, как Энид вздрогнула. Её пальцы сжали чужие ещё сильнее, чем было до этого.

не по плану. не по плану.

      В голове будто бы началась сигнализация, которая огромной красной блямбой высвечивается во все глаза, предупреждая о том, что всё идёт не так, как они задумали.       — Нет ничего неподходящего в том, что я люблю, — сказала она, но её голос начал дрожать.       — Любовь? — Эстер усмехнулась коротким, безрадостным звуком. — Это не любовь, дочь. Это болезнь. И мы вылечим тебя.       Мюррей вздохнул, сделав вид, что сожалеет. Хотя бы попытался это сделать.       — Энид, мы просто хотим тебе помочь. Центр, он специально для таких случаев. Для молодых оборотней, которые сбились с пути.       — Я не сбилась с пути, — прошептала Энид, вздрагивая. — Я нашла его, — но они не слушали. Они никогда не слушали.       Директор посмотрел на Уэнсдей, и в его глазах была настоящая жалость, которую последняя ненавидела всеми фибрами своей тёмной души.       — Нет, — сказала девушка и её голос прозвучал твёрже, чем она сама чувствовала себя в данной ситуации. — Она не поедет.       Эстер медленно поднялась. Её движение было плавным, хищным, она заговорила:       — Это не Ваше решение, девочка. Это решение семьи. Стаи, — она посмотрела на сидящего за столом мужчину, растягивая губы в мерзкой улыбке. — Директор, как родители, мы имеем право забрать нашу дочь для медицинского лечения. Даже если она совершеннолетняя, но в нашем случае ещё нет, то если есть угроза её психическому здоровью.       — Какая угроза? — вырвалось у кареглазой быстрее, чем она вообще могла обдумать стоит это делать или нет, но язык прикусывать уже было поздно. — То, что она любит меня?       — То, что она отказывается от своей природы, — ответила Эстер, не глядя на Аддамс. — От своего предназначения. От будущего, которое мы для неё подготовили. Вы думаете, что мы не знаем о том, что вы всё равно очень, до безобразия близко, контактируете? Хоть я её и отправила в ваше поместье, чтоб она тебя бросила как нерадивого щенка.       Женщина вынула из сумки папку, положила её на стол слишком уж вальяжно для дамы, которая испепеляет своим ледяным взглядом.       — Все документы здесь, — кивнула она на бумаги на столе директора. — Заключения врачей. Разрешения. Мы действуем в рамках закона.

нет. нет. нет.

      Мужчина открыл папку, пробежался глазами по бумагам. Его лицо побледнело мгновенно и он выдавил из себя:       — Я..я вижу.       — Значит, вы не будете препятствовать? — спросил Мюррей, и в его голосе звучала лёгкая угроза.       Директор посмотрел на Энид, на Уэнсдей, затем на родителей кареглазой девушки и снова на бумаги. Он вздохнул глубоко, устало.       — Я..я не могу. Закон есть закон.       — Отлично, — сказала Эстер, и это было концом обсуждения всего.       Она повернулась к Энид, холодно кинув напоследок так, что у ворона зашумело в ушах: — Собирай вещи. Машина ждёт.

план провалился. блять.

      Энид посмотрела на свою избранницу, и в её глазах было столько страха, столько отчаяния, что сердце остановилось на мгновение.       — Я не позволю, — сказала девушка, но даже так она слышала бессилие в своём голосе. — Я..       — Ты ничего не можешь сделать, — мягко сказал Мюррей, пожимая беззаботно плечами, и его мягкость была хуже любой грубости. — Это семейное дело, Уэнсдей.       Они увели её. Просто взяли и увели. Энид оглянулась на тёмное семейство в дверях. Один последний взгляд, полный слёз и немой мольбы, а потом дверь закрылась, и старшая осталась одна в кабинете директора, который не мог смотреть ей в глаза, а родители не могли сейчас препятствовать закону. По крайней мере сейчас.

***

      Аддамс не помнила, как добралась до своей комнаты. Помнила только ледяной холод, пронизывающий, который начался где-то глубоко внутри и постепенно распространился на всё тело. В голове всплывали воспоминания о той ночи, когда они обсуждали этот чёртов план и всё остальное, чтоб было для них важно.       Пальцы черноволосой всё ещё помнили тепло её кожи, будто на них остались невидимые ожоги от прикосновений. Она сидела на краю кровати, ощущая, как по её бледным ногам бегут мурашки — не от холода, а от того напряжения, что висело в воздухе между нами. Энид стояла на коленях перед ней, её голубые глаза смотрели снизу вверх с такой смесью желания и страха, что хотелось одновременно и притянуть её к себе, и оттолкнуть подальше от этой трясины, в которую она погружалась.       Они забрали её. Просто забрали. Как вещь. Как собственность. Твою ж сука мать.

«Моя мать ставила ультиматумы…»

      Её слова висели в воздухе, тяжёлые и липкие, как паутина. Уэнс чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное и ядовитое. Не гнев — гнев был бы слишком простой эмоцией сейчас. Это было нечто более древнее, унаследованное от поколений Аддамсов, которые всегда находились по ту сторону приемлемого.       Ворон наблюдала, как пальцы Эни сжимаются на её колене, как подушечка большого пальца выписывает невидимые круги на бледной коже. Каждое прикосновение было одновременно пыткой и благословением. Собственный яд кипел в венах, требуя выхода, но она сжимала зубы так сильно, что челюсть начала ныть, а зубы скрипеть.       Подойдя к своей кровати, она села на край — на их кровать и смотрела на пустую половину. На её подушку. На плюшевого волка, которого она всегда ставила у изголовья и которого Уэнсдей на виду не особо жаловала, говоря что это пылесборник, но когда Энид начинала его обнимать, наигранно обижаясь на девушку, то брала все свои слова назад. На следы её лака для ногтей на тумбочке, который оставался после мини войн за тумбочку, ну или же когда они с Вещью начинали свои эти непонятные спа процедуры. Хорошо что Вещи здесь нет, он бы первым понёсся спасать волчицу, но прошлого раза защиты им по горло хватило. А сейчас он хотя бы в безопасности рядом с Йоко, которая забрала его с собой в «отпуск».

«Я даже начала учить итальянский…»

      Уголки губ кареглазой дрогнули. Эта глупая, прекрасная волчица. Она учила язык, который Аддамс использовала в моменты слабости, когда обычные слова казались слишком грубыми для того, чтоб описать что она чувствовала. Dio, маленький волк не понимал, насколько это опасно — любить кого-то так безрассудно.       Её глаза метнулись к двери, будто ожидая, что она распахнётся и ворвётся эта Эстер Синклер. Уэнс представляла её: высокая, с холодными глазами цвета ледников, с тем же оскалом, что и у её дочери, но без того тепла, что делало Энид. Энид.

«Одна летучая мышь напищала…»

      Йоко. Конечно. Уэнсдей должна была знать, что она не удержит язык. Но в тот момент, когда Энид усмехнулась, назвав её по имени, что-то внутри ёкнуло. Она знала. Знала о разговорах, о слабостях, о тех ночах, когда та шептала в темноте о том, как скучает по её смеху, по её глупым шуткам, по тому, как её уши дёргались, когда она нервничала.       Она была везде. И её нигде не было.

«Мы со всем справимся вместе…»

      Ворон произнесла эти слова, но в глубине души сомневалась. Не в них — никогда в них. А в том, сколько боли придётся пережить этой солнечной девушке, прежде чем её мать отступит. И отступит ли вообще.       Пальцы сами потянулись к её лицу, и черноволосая почувствовала, как под ними дрожит её кожа. Она была такой тёплой, живой, в отличие от вечной прохлады кожи Аддамс. Когда их лбы соприкоснулись, она услышала, как её дыхание сбилось, как сердце забилось где-то там, под рёбрами, с бешеной частотой, недоступной когда-то её собственному, более медленному ритму.       Именно тогда пришло сообщение от Фестера. Тот самый ответ на сообщение, которое девушка успела послать в момент, когда родители обеих семейств уже были в холле школы.

«Я не могу, Эни, клянусь прахом своих родственников…»

      И это была правда. Каждая клетка тела кричала, требовала, умоляла позволить слабость. Губы ворона помнили вкус её — смесь чего-то сладкого и дикого, как лес после дождя. Её руки помнили, как чужое тело изгибалось под прикосновениями, как она стонала, когда её пальцы находили все эрогенные места и точки, от чего больше всего можно прочувствовать удовольствие.

[Слышал. Уже в пути. Готовься.]

      Она посмотрела на телефон, в светящийся экран, на эти короткие слова и что-то внутри сдвинулось. Сжалось. Приготовилось.

«Хочу целовать…»

      Шёпот Уэнсдей прозвучал как приговор. Она видела, как волчица сглатывает, как её горло двигается под тонкой кожей, как её губы — эти розовые, обкусанные губы слегка приоткрываются. Собственный рот будто бы наполнился слюной, и Аддамс провела языком по нижней губе, ощущая горьковатый вкус помады.       Они забрали её. Внутри чувствовалось опустошение похуже, чем когда её любимого скорпиона убили. Какое же блядство. Черноволосая сидела, закинув ногу на ногу и массируя переносицу пальцами, до крови кусала нижнюю губу, чувствуя металический привкус.

«Уэнс…»

      Имя на её устах всегда звучало как молитва и проклятие одновременно. Её вторая рука легла на бледное округлое бедро, и она почувствовала, как мышцы под ней напряглись. Она была так близко, что можно было разглядеть каждую ресницу, каждую веснушку на её носу, каждый оттенок голубого в её глазах — от цвета неба в ясный день до тёмного, как океан в шторм.       Вместо здравомыслия, бледные руки сами нашли её плечи, пальцы впились в ткань её рубашки, и ворон потянула ближе, пока их губы не оказались в сантиметре друг от друга.       Тёмная принцесса чувствовала её дыхание — тёплое, с лёгким оттенком мятной жвачки, которой она всегда пыталась замаскировать «волчий» запах, как будто это что-то постыдное.       Губы кареглазой сами потянулись к чужим, но таким родным губам и оставила там лёгкий, почти невесомый поцелуй, затем прошептав хрипло, тихо, в те же губы: — Вместе, моя волчица. Sempre insieme.       И в тот момент, когда их губы снова встретились, на этот раз мягко, почти нежно, внутри разбушевалась буря, будто гром и молнии хлестали по всем внутренним органам, заставляя сердце биться настолько бешено, что вот-вот и оно пробьёт грудную клетку. В тот же миг Уэнс поклялась себе, что сделает всё, чтобы защитить эту девушку. Даже если для этого придётся использовать самые тёмные секреты семьи Аддамс. Даже если придётся стать тем монстром, которым Эстер Синклер уже считала её.

«любовь — это не только цветы и поцелуи. Иногда это готовность стать тенью, что защищает свет. Даже если эта тень пугает всех, включая тебя саму.»

      Значит, они заберут её обратно. Каким то ни было образом. Даже если Аддамс придётся пролить кровь для этого, то она это сделает. Лишь бы защитить своё. Свою любовь.

***

      Ночь опустилась над «Nevermore», чёрная и беззвёздная. Ворон стояла у ворот, закутавшись в плащ, и ждала. Ждала назначенного времени и своего родственника, с которым они очень любили попадать в передряги.       Он приехал ровно в полночь. Не на катафалке, что удивительно, а на чём-то меньшем, быстром, почти невидимом в темноте. Машина остановилась без звука, дверь открылась и из неё появилась та самая блестящая лысина её любимого дяди.       — Уэнсдей, — подозвал и одновременно поздоровался с племянницей дядя Фостер, выходя из машины. — Всё готово.       — Они забрали её днём, — сказала она, и голос звучал чужим, казался не своим. — В кабинете директора. У них были бумаги. Разрешения.       Фестер кивнул, его лицо было серьёзным и он проговорил достаточно весёлым голосом: — Я знаю. Я уже всё проверил.       Он открыл багажник. Внутри был не набор инструментов, а оборудование. Странное, изогнутое, блестящее. И оружие. Не огнестрельное, а что-то другое. Что-то более аддамсовское.       — Мы едем к ним, — сказал мужчина, видя взгляд Уэнсдей. — В их логово.       — В поместье Синклеров?       — Да. — Он достал планшет, включил его. На экране появилась карта детальная, с отметками, стрелками, тепловыми сигнатурами. — Я изучил его. Всё. Системы безопасности. Расписание охраны. Слабые места. Он посмотрел на свою племяшку. — Они думают, что выиграли. Что она у них. Что они могут её «лечить».       Его губы растянулись в улыбку — той странной, односторонней улыбкой, которая появлялась, когда он придумывал что-то особенно безумное:       — Значит, они будут меньше всего ожидать гостей.       Младшая из Адамсов посмотрела на оборудование, на карты, на его лицо, сводя брови к переносице и скрещивая руки под грудью.       — Ты всё это подготовил?       — Конечно! — всплеснул мужчина руками, одаривая любимую племянницу безумной улыбкой. — С того момента, как ты написала, что у вас проблемы, — ответил он, важно подняв руку в значение «класс», а затем более серьёзно добавил: — Я подозревал, что так может закончиться.       Он закрыл багажник, оборачиваясь к девушке полу боком и отряхивая руки от невидимой пыли:       — Мортиша и Гомес, они тоже едут, паучок, — улыбнулся тот уголками губ, продолжая: — Но отдельно. Как отвлекающий манёвр.       — Отвлекающий манёвр? — изогнув вопросительно бровь, кареглазая усмехнулась, опуская голову и качая ей, а затем подняв, лучезарно улыбнулась дяде, явно довольная такой семейной работой. она прекрасна знала, что родители это не оставят просто так также, как и их дочь, которая любит оборотня всей своей чёрной душой.       — Они приедут утром, якобы с визитом вежливости. Чтобы обсудить ситуацию поподробнее. — Его глаза безумно блеснули в свете луны. — Пока они будут говорить в гостиной, мы будем действовать в подвале.       Девушка почувствовала, как что-то внутри оживает. Не надежда, а что-то более тёмное. Более острое. Месть. Планирование. Действие. Как же она по этому скучала. Действительно скучала.       — Что в подвале? Почему именно он? — спросила черноволосая, склоняя голову чуть набок, заинтересованно глядя на безумного мужчину.       Фестер снова включил планшет, показал другую карту, обводя пальцами все маршруты и камеры, которые вообще были показаны на экране.       — По описанию и по данным, которые я смог найти там находится то, что они называют «комнатой размышлений». Для новообращенных, которые сопротивляются своей природе.       Младшая Аддамс сжала кулаки, почувствовав знакомое покалывание под ногтями, цепляясь за пронёсшуюся мысль в голове: «Они заперли её там.»       — Скорее всего так и есть, гадючка, — Он посмотрел на неё обеспокоено, хотя раньше его не волновало это. Ну или же дядя слишком скрытный, что более вероятно. — Но, Уэнсдей, тебе нужно быть готовой. Это не игра. У них есть охрана. Настоящая. И они не будут церемониться.       — Я знаю, — сказала та уверенно, со сталью в голосе. И она знала. Знала, что это может закончиться плохо. Что их могут поймать. Что это может привести к войне.       Но глядя на карту поместья Синклеров, на эту крепость, куда они забрали волчицу, Уэнсдей понимала: никакой риск не был слишком большим.       — Когда мы выезжаем? — спросила племянница, разминая шею и с удовольствием слушая хруст шейных позвонков.       — Сейчас, — ответил Фестер быстро, без апелляционно. — У нас есть шесть часов до рассвета. До того, как Мортиша и Гомес приедут с «визитом».       Уэнсдей кивнула, забралась в машину. Салон пах маслом, металлом и чем-то ещё, чем-то электрическим, живым. Просто чувствовался комфорт от этого электричества, который буквально жил в её дяде. Фестер сел за руль, завёл двигатель. Машина тронулась почти бесшумно, скользя в ночь, как тень.       — Она говорила вскользь о смотринах, — сказала девушка, глядя в окно в тёмное пространство. — О том, что мама хочет ей встречу устроить. С альфой из соседней стаи.       Фестер кивнул, не отрывая глаз от дороги.       — Я знаю, паучишка. После «лечения». Чтобы закрепить результат.       — Они хотят выдать её замуж. Против её воли. Хотя она не совершеннолетняя.       — Они хотят контролировать её, — поправил дядюшка. — Её жизнь. Её будущее. Её любовь.       Она закрыла глаза, пытаясь представить её там. В этой «комнате размышлений». Испуганную и совершенно одну, думающую, что её бросили.       — Она, вероятнее всего, думает, что я не приду за ней. Не заберу от них, — прошептала тёмная принцесса, сжимая челюсти и играя желваками.       Фестер посмотрел на неё — быстрым, оценивающим взглядом, растягивая губы в улыбке во все зубы, что выглядело действительно бешено и безумно: — Тогда удиви её, тучка.       Машина ускорилась, врезаясь в ночь. Дорога вилась между деревьями, уводя их всё дальше от «Nevermore», всё ближе к поместью Синклеров. К логову волков.       Она смотрела вперёд, на тёмную ленту асфальта и чувствовала, как холод внутри постепенно сменяется чем-то другим. Чем-то острым. Опасным. Живым.       Они забрали её, думая, что это конец.       Они не знали, что семью Аддамс нельзя списывать со счетов. Особенно их первую дочь, которая унаследовала всё самое безобразное от обоих родителей.