Чёртов Ворон

      Комната была белой. Совершенно, абсолютно белой. Белые стены, белый потолок, белый пол. Даже свет — холодный, флюоресцентный казался белым. Как будто кто-то взял все цвета мира и вымыл их, оставив только эту пустоту.       Энид сидела на кровати, единственном предмете мебели в комнате, если не считать прикрученного к стене стола и стула к полу. Матрас был тонким, жёстким. Одеяло — грубым, серым пятном на белизне.

      «Комната размышлений» так назвала её мама, когда охранники, члены их же стаи привели к её сюда, подумала про себя, грустно хмыкнув. Голос Эстер был спокойным, почти ласковым, но глаза были холодными, как лёд.

      «Побудь здесь, дочь. Подумай. Вспомни, кто ты. Кем должна быть.» — отозвалось болезненное воспоминание в голове. Она-то думала что стала увереннее в себе, лучше, чем было. Так и было на самом деле пока её мать не сломала её. Снова.

      Дверь тогда закрылась с тихим щелчком. Не громким, не угрожающим. Просто окончательным.       И вот она здесь. Уже сколько? Часы? Дни? Часы слились в одно белое пятно времени. Не было окон. Не было часов. Только белизна и тишина.       Тишина. Это было самое страшное. В «Nevermore» всегда был шум, смех, разговоры, музыка из их комнаты, где они жили вместе несколько лет. Её печатная машинка, стук каблуков по полу. Даже ночью были звуки, ветер в деревьях, крики ночных птиц, чьё-то дыхание в соседней комнате и они. Просто вдвоём в своём собственном мире. Они могли ругаться, мириться, когда словами, когда действиями, а когда это всё сплеталось воедино, то заканчивалось страстью после того, как они наконец начала встречаться и притёрлись друг к другу. Даже если яркость волчицы раздражала ворона, то она просто шла на компромисс, поэтому на кровати Энид теперь есть чёрный балдахин, который весит сверху.       А здесь? Здесь не было ничего. Абсолютно ничего. Как будто мир за этой дверью перестал существовать.       Девушка обняла себя, почувствовав дрожь, которая не прекращалась с того момента, как они увели её из кабинета директора. Из последнего места, где она видела Уэнсдей.       Её лицо. Её глаза — тёмные, полные ярости и бессилия. Как она смотрела на неё, когда дверь закрывалась. Как будто хотела сказать что-то, но слова застряли где-то внутри.

«Я не позволю», — говорила она. Но позволила. Потому что не могла ничего сделать. Потому что закон, бумаги, разрешения, всё было на стороне моих родителей.

      Оборотень закрыла глаза, пытаясь представить её. Её чёрные косы. Её бледное лицо. Её губы, которые могли быть такими твёрдыми, такими холодными и такими нежными, когда она целовала.

«Это болезнь», — сказала мама. Вновь откликнувшееся болезненное напоминание о происходящем настигло девушку.

      Но это не болезнь. Это было как дышать. Как просыпаться утром и знать, что где-то в этом мире есть человек, который понимает тебя. Который принимает тебя — всю. И волчицу, и девушку. И яркие цвета, и тёмные мысли.       Уэнсдей никогда не пыталась изменить её. Никогда не говорила, что она должна быть более «волчьей» или более «девчачьей». Она просто принимала. Со всеми её противоречиями. Со всеми страхами. Со всей этой путаницей и тревожностью внутри.       А здесь от неё требовали быть только одним. Только волчицей. Только дочерью альфы. Только частью стаи. Девушка встала, прошлась по комнате.       Четыре шага в одну сторону. Четыре в другую. Клетка. Пусть и белая, пусть и тихая, но всё же клетка.       Дверь была металлической, без ручки с внутренней стороны. Только маленькое окошко на уровне глаз, закрытое снаружи. Иногда, очень редко, в нём появлялось лицо. Охранника. Или мамы. Они смотрели, оценивали и уходили восвояси.

«Думай, Энид, — сказала мама во время одного из таких визитов. — Вспомни свою природу. Своё предназначение.» — губы девушки искривились в презрении от вспомнившихся слов.

«Моё предназначение — быть счастливой, — ответила Энид, но её слова звучали слабо даже в собственных ушах.»

«Счастье — это выполнение долга, — сказала она. — Долга перед стаей. Перед семьёй.»

Она ушла, оставив её всё с теми же белыми стенами и тишиной.

      Блондинка снова села на кровать, уткнулась лицом в колени. Слёзы? Она уже перестала их сдерживать, они текли по щекам, оставляя тёмные пятна на сером одеяле.

«Что, если они правы? Что, если это действительно болезнь? Что, если любовь к Уэнсдей это просто… ошибка? Сбой в программе? Нет. Нет, не может быть.» — подумала голубоглазая, стирая с щёк тыльной стороной ладони дорожки от слёз.

      Потому что когда она была с ней, то чувствовала себя целой. Не наполовину волчицей, наполовину человеком. Не наполовину дочерью, наполовину бунтаркой. А просто была собой. Энид. Со всеми её частями, которые наконец-то сложились в единое целое.       Но здесь, в этой белой комнате… части снова начали распадаться. Волчица хотела вырваться, сломать дверь, разорвать стены. Девушка хотела плакать, молить о пощаде, согласиться на всё, лишь бы выбраться отсюда. Дочь хотела хотела просто сделать так, чтобы мама снова посмотрела на неё с любовью, а не с этим холодным разочарованием.       Энид сжала кулаки, почувствовав, как когти пытаются пробиться наружу. Но нет. Не здесь. Не в этой комнате, где каждый мой шаг, каждый звук, вероятно, записывается, анализируется.       Внезапно тишина прервалась.       Не громко. Не резко. Просто изменилась. Как будто где-то далеко, за стенами, что-то произошло. Что-то сместилось.       Она подняла голову, прислушалась. Ничего. Только привычная тишина. Но нет было что-то. Едва уловимое. Как вибрация. Как будто где-то включили оборудование. Или выключили.       Эни встала, подошла к двери, прижала ухо к холодному металлу. Ничего. Только собственное дыхание, отдающееся эхом в маленьком пространстве.       Может, показалось? Может, это просто её разум, сходящий с ума от тишины, начинает слышать то, чего нет?       Снова. На этот раз ясно, где-то сработала сигнализация. Коротко, один раз, и сразу же отключилась. Как будто её перехватили.       Сердце забилось быстрее. Не от страха, от чего-то другого. От надежды. Глупой, безумной, невозможной надежды.       «Уэнсдей…» — прошептала в надежде девушка.       Нет. Не может быть. Она не знает, где она. Не знает, как сюда попасть. Даже если бы знала, то она не смогла бы. У них здесь охрана. Системы. Всё.       Но она Уэнсдей Аддамс. Она та, кто раскрыла тайну убийств в «Nevermore». Та, кто противостояла монстрам и выжила. Та, кто никогда не сдаётся. И та, которую полюбила волчица.       И её семья Аддамсов. Она видела и слышала их в тот день, когда они приезжали в «Nevermore». Видела, как они смотрят на Уэнсдей с этой странной, тёмной, абсолютной любовью. Видела, как они смотрят на неё, сначала с подозрением, потом с принятием.

«Если ты важна для нашей дочери, если она всё же почувствовала любовь, — сказала ей как-то Мортиша, когда остались наедине на пять минут, — то ты важна и для нас. И мы будем любить и принимать тебя такой, какая ты есть.»

      В тот момент волчонок не поняла. Подумала, что это просто вежливость. Теперь она понимала. Это была не вежливость. Это было обещание.       Снова прислушалась. Тишина. Но теперь она была другой. Напряжённой. Как будто мир за дверью затаил дыхание, готовясь к чему-то.       Шаги. Да, точно — шаги. Быстрые, лёгкие. Не тяжёлые шаги охранников, которые будто хотят пол разнести в клочья. Не размеренные шаги матери. Что-то другое. Они приближались, остановились прямо за дверью.       Девушка отступила, сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже сквозь металл. Когти вышли сами собой. Острые, блестящие в белом свете. Волчица проснулась, настороженная, готовая.       Щелчок. Тихий, почти неслышный. Как будто что-то вставляют в замок.       Ещё щелчок. Ещё.       Дверь дрогнула.       Голубоглазая замерла, не дыша. Глаза прикованы к металлической поверхности, которая вдруг перестала казаться такой незыблемой.       Третий щелчок. Громче. Чётче.       И дверь открылась.       Не широко. Всего на пару сантиметров. Но достаточно, чтобы в щель проник свет из коридора тёплый, жёлтый, такой отличный от холодной белизны комнаты. И лицо. Знакомое лицо. Бледное. Серьёзное. С тёмными глазами, которые смотрели прямо на меня.       Уэнсдей приложила палец к губам, мол «тише». Её глаза быстро осмотрели комнату, девушку, вновь комнату и вернулись к ней. В них было что-то такое интенсивное, такое сосредоточенное, что у оборотня перехватило дыхание.       Она проскользнула внутрь, закрыла дверь за собой. Не полностью, а оставила небольшую щель.       — Ti ho trovato, mia lupa, — начала горячо шептать черноволосая, оказавшись в мгновение ока рядом с девушкой. — Sono venuta per te.       — Уэнсдей, — хрипло шептала девушка, убрав когти, волчонок взяла свою возлюбленную за прохладные щёки руками, впиваясь в чужие губы своими, а затем также тихо прошептала: — Onestamente, non speravo, tesoro, ma sono felice, molto felice.       — Энид, — прошептала она, глядя в голубые глаза цвета океана, и её голос был тихим, но твёрдым. — Мы уходим.       Девушка могла только смотреть на неё. На её чёрную одежду, которая казалась ещё чернее на фоне белых стен. На её волосы, заплетённые в тугие косы. На её лицо бледное, решительное, прекрасное.       «Ты пришла, — повторила голубоглазая на выдохе, и голос сорвался на полуслове.       — Я обещала, mio lupo — просто сказала она. Кареглазая сделала ещё шаг, её руки поднялись, коснулись чужих щёк. Её пальцы были холодными, но это был самый тёплый прикосновение, которое девушка чувствовала за. сколько там уже прошло? — Ты ранена?       Та покачала головой, не в силах говорить. Слёзы снова потекли, но на этот раз от облегчения. От этой невозможной, невероятной реальности: она здесь. Она пришла за ней.       — Как ты… — начала она вновь, не в силах держать эмоции.       — Позже, — перебила Аддамс. — Сейчас нужно уходить. У нас не так уж и много времени, — она оглядела комнату, её взгляд остановился на оборотне, на её простой серой одежде, на босых ногах. — Обувь?       — Нет, они её забрали, — шепнула Синклер, опуская взгляд в пол.       Губы Уэнсдей сжались. Она сняла с себя чёрный плащ, накинула его на свою девушку, прошептав: — Надень. И тихо пошли.       Она послушно накинула плащ, почувствовав родной запах чернил, старые книги и что-то металлическое. Запах дома. Запах безопасности.       Уэнсдей снова подошла к двери, заглянула в щель, сказав хрипло, но тихо: — Коридор чист, но не надолго. Системы безопасности отключены, но опять же ненадолго.       — Кто ещё? — спросила волчица шёпотом с явным намёком.       — Фестер. — она обернулась, и в её глазах мелькнула тень улыбки. — Он взломал всё, что можно было взломать. Мама и папа… они в гостиной. Отвлекают твоих.       — Тётя Морт и дядя Гомес здесь? — её удивлению не было предела, брови сразу же сдвинулись к переносице.       — Да, — девушка снова посмотрела в коридор, а затем продолжила: — они приехали с якобы визитом. Чтобы обсудить моё неподобающее поведение, — последнее она сказала более ворчащей интонацией.       И в тот же момент в её голосе была та самая сухая ирония, которую Энид так любила. В этой белой комнате-тюрьме, она почувствовала, как что-то внутри оживает. Как будто часть её, которую пытались убить этой белизной и тишиной, снова начала дышать.       — Готовься, — сказала Уэнсдей, оборачиваясь на неё. — Мы выходим. — Она открыла дверь шире, выглянула и кивнув, сказала: — сейчас.       Блондинка сделала шаг вперёд из белой комнаты в коридор. Из тишины в то, что ждало снаружи. Коридор был длинным, слабо освещённым. Стены каменные, старые. Это был подвал. Тот самый подвал, о котором мама всегда говорила с каким-то особым почтением.

«Место, где стая собирается в трудные времена.» — трудные времена, да, определённо.

      Уэнсдей взяла за руку девушку, их пальцы сцепились, крепко, уверенно.       — За мной.       Обе девушки двинулись по коридору быстро, но бесшумно. Шаги Уэнс были лёгкими, почти неслышными. Энид же были громче, но она и правда старалась.       На повороте Аддамс остановилась, прижала к её к стене. Из-за угла доносились голоса. Приглушённые, но узнаваемые.       — …понимаете, миссис Синклер, мы просто хотим понять ситуацию, — говорил голос Мортиши — спокойный, вежливый, но с той самой стальной ноткой, которая заставляла слушать. — Наша дочь очень расстроена.       — Ваша дочь, — ответила мама, и её голос был напряжённым, — оказывает неподобающее влияние на мою.       — Влияние? — это был голос Гомеса — весёлый, но с подтекстом. — Они просто друзья, миссис Синклер! Молодые девушки, у них бывают такие… привязанности!       — Это не привязанность, — холодно сказала мать. — Это болезнь.       Уэнсдей сжала чужую руку сильнее. Её карие встретились с голубыми, и в них было предупреждение, мол «Тише. Не двигайся.»       Они так и стояли, прижавшись к стене, слушая, как их матери спорят о них. Как будто бы они были шахматными фигурами, а не людьми.       — Они в гостиной, — прошептала Уэнсдей на ухо, обдавая то горячим дыханием. — Значит, путь наверх свободен. Но ненадолго.       По всему телу пробежались непрошеные мурашки. Волчонок слишком соскучилась по ней за такое количество времени, что и правда была готова бы упасть на колени перед тёмной принцессой, но сейчас явно не тот момент.       Старшая снова заглянула за угол, кивнула и они побежали быстро, тихо по лестнице наверх. Из подвала в главный холл.       И именно тогда всё пошло не так.       Сигнализация. Громкая, пронзительная, разрывающая тишину.       Красные огни замигали по всему холлу. Голоса в гостиной замолкли, потом стали громче, встревоженнее.       — Что это?! — крикнула мама.       Уэнсдей выругалась на итальянском тихо, но ясно. Она посмотрела на меня, и в её глазах было то же самое, это острое, живое осознание опасности.       — Нам нужно бежать быстрее, — черноволосая потянула за собой, держа крепко за руку к главному входу. Но дверь была закрыта. И не просто закрыта, а заблокирована. Они видели, как металлические щиты опускаются за стеклянными панелями.       — Запасной выход, — сказала Уэнсдей, будто вспомнив и сменяя направление. — Через кухню.       И они побежали по коридору мимо картин с изображениями предков, мимо трофеев, мимо всего этого наследия, которое должно было быть именно у Энид, но которое теперь казалось чужим, враждебным.       Из гостиной выбежали люди: охранники и Эстер. Её лицо, когда она увидела дочь, увидела их вместе, то это было картиной чистой ярости.       — Энид! Стой!       Но волчица не остановилась. Не могла. Потому что рука Уэнсдей была сильнее, чем любой приказ. Потому что её «бежим» было важнее, чем любое «стой».       Две девушки ворвались в огромную кухню, блестящую, пустую в этот поздний час. Уэнсдей бросилась к задней двери, потянула ручку.       Заперто.       — Чёрт, — выдохнула она, оглядевшись, её взгляд остановился на окне. — Туда.       Но было уже поздно.       Дверь из коридора распахнулась и они вошли. Мама. Отец. Трое охранников. И Мортиша с Гомесом, которые выглядели скорее озадаченными, чем испуганными.       Они оказались в ловушке. Зажатые между ними и запертой дверью.       Альфа смотрела на свою дочь и в её глазах был не только гнев, было разочарование. Глубокое, болезненное разочарование.       — Энид, — сказала она, и её голос дрожал не от эмоций, а от сдерживаемой ярости. — Что ты делаешь?       Голубоглазая посмотрела на неё, потом на Уэнсдей, которая стояла рядом с ней, её спина прямая, а лицо каменная маска.       — Я ухожу, — сказала оборотень, и голос звучал громче, твёрже, чем ожидалось. — С Уэнсдей. С Аддамс.       Мама сделала шаг вперёд, но Мортиша Аддамс мягко, но твёрдо, положила руку на её плечо.       — Миссис Синклер, — сказала она, и её голос был тихим, но он заполнил всю комнату. — Может, дадим им поговорить?       — Нет разговоров! — выкрикнула мама, сбрасывая её руку. — Она моя дочь! И она остаётся здесь!       Именно тогда произошло то, чего никто не ожидал.       Из тени в углу кухни вышел Фестер со странной улыбкой. В руках у него было что-то и явно не оружие. Что-то другое.       — На самом деле, — сказал он, и его голос был спокойным, почти весёлым, — я думаю, она уже приняла решение.       Он нажал кнопку на устройстве в руках.       И все огни в поместье погасли.       Наступила темнота. Полная, абсолютная темнота.       И в этой темноте Энид почувствовала, как рука Уэнсдей снова находит её. Как её губы касаются уха горячим дыханием.       — Теперь, — прошептала она, явно улыбаясь. — Бежим.       И они не просто побежали, а рванули в темноту. В неизвестность. В свободу.       Потому что иногда, чтобы найти свет, нужно пройти через самую густую тьму. И сегодня ночью она была на их стороне.