Чёртов Ворон

      Тишина в поместье Синклеров была искусственной. Слишком чистой, слишком отполированной, как будто кто-то взял настоящий мир и вычистил из него все шероховатости, все случайные звуки, все следы жизни. Это была тишина контроля. Тишина порядка. Тишина, которая давила.       Уэнсдей стояла в тени большого дуба, наблюдая за домом. Окна были тёмными, за исключением нескольких на втором этаже. Гостиная и, вроде, кабинет. И подвал, там горел свет. Именно там, по информации Фестера, они держали Энид.       Девичье сердце, обычно такое спокойное и размеренное, билось с непривычной частотой. Это было не волнение. Не страх. Это было ожидание. Острое, режущее, как лезвие бритвы.       — Системы безопасности отключены, — прошептал Фестер в микрофон у моего уха. — Но ненадолго. У тебя десять минут.       — Достаточно, — ответила девушка, не отрывая глаз от дома, её губы дрогнули в подобие улыбки.       «Мама и папа уже внутри. Они отвлекают.» — пронеслось в темноволосой голове.       Ворон кивнула, хоть дядя и не мог этого видеть. Её родители были в гостиной с мистером и миссис Синклер. Обсуждали «неподобающее поведение» их дочери. То есть её.       Ирония была настолько густой, что её можно было резать ножом.       Девушка двинулась вперёд бесшумно, как тень. Через сад, мимо фонтана, к заднему входу. Дверь в подвал была заперта, но Фестер уже позаботился о замке. Он открылся с тихим щелчком, как будто приветствовал Аддамс.       Лестница вниз. Каменные ступени, холодные под ногами. Воздух пах старым камнем, пылью и чем-то ещё. Чем-то знакомым. Её запахом — сладким, как мёд, с горьковатой ноткой волка.       Коридор был длинным, слабо освещённым. Она точно знала, куда идти. Фестер дал план. Комната в конце.       «Комната размышлений» — какое лицемерное название для тюрьмы хмыкнула гот.       Она подошла к двери, прислушалась. Ничего. Только тишина. Но не та искусственная тишина из дома. Другая. Тишина одиночества. Тишина отчаяния.       Пальцы нашли отмычку — маленькую, изящную, сделанную дядей Фестером. Вставив её в замок, почувствовала сопротивление, а потом — щелчок. Ещё один. Ещё.       Дверь дрогнула.       Уэнс открыла её всего на пару сантиметров. Заглянула внутрь.

И увидела её.

«Я обещала.»

       Её руки поднялись сами собой, пытаясь коснуться мягких щёк. Чужая кожа была тёплой, мягкой. Слёзы текли по щекам, оставляя влажные дорожки.       — Ti ho trovato, mia lupa, — начала горячо шептать черноволосая, оказавшись в мгновение ока рядом с девушкой. — Sono venuta per te.       — Уэнсдей, — хрипло шептала девушка, убрав когти, волчонок взяла свою возлюбленную за прохладные щёки руками, впиваясь в чужие губы своими, а затем также тихо прошептала: — Onestamente, non speravo, tesoro, ma sono felice, molto felice.       — Ты ранена? — спросила кареглазая, хотя уже знала ответ. Ранена — да. Но не физически.       Волчица покачала головой, не в силах говорить. Её глаза смотрели на черноволосую, и в них было столько всего: благодарности, страха, боли, и что-то тёплое, такое живое, что младшей Аддамс захотелось прижать её к себе и никогда не отпускать.       Но времени не было.       Она сняла плащ, накинула на неё. Ткань была чёрной, тяжёлой, пахла ею — чернилами, книгами, тьмой.       Она накинула плащ, и в этот момент их пальцы коснулись. Кожа была горячей, а её холодной. Контраст был таким резким, таким правильным.       В голубых глазах мелькнула тень улыбки. Слабая, но настоящая. Как будто часть её, которую пытались убить, ожила.       — Готовься, — сказала девушка. — Мы выходим, — она открыла дверь, выглянула и кивнула, давая знак. — Сейчас.       Она сделала шаг вперёд, из белой комнаты в коридор. Из тишины в то, что ждало снаружи.       Уэнсдей взяла её за руку — их пальцы сцепились, крепко, как будто боялась, что исчезнет. Её рука была тёплой, живой. Кареглазая же чувствовала слишком много. Слишком много тепла. Слишком много жизни.       — За мной, — прошептала та серьёзно, твёрдо, но всё же улыбаясь уголками губ. — И тихо.       Они двинулись по коридору. Шаги Энид были неуверенными сначала, но потом она нашла ритм. Девушки бежали почти бесшумно — ворон впереди, волчица за ней, её дыхание у темноволосой за спиной, тёплое и прерывистое.       На повороте Аддамс остановилась, прижала девицу к стене. Из-за угла доносились голоса.       Уэнс прислушалась, но не к словам. К дыханию её оборотня. К тому, как оно учащалось, когда она слышала голос матери. К тому, как её тело напряглось рядом с ней.       Повернув голову набок, их лица оказались совсем близко. В полумраке коридора глаза блестели — синие, как океан в шторм, а губы были приоткрыты, дыхание касалось чужой кожи.       — Тише, — прошептала ворон, и её губы почти коснулись чужого уха, обдавая то горячим дыханием.       Девушка кивнула, но не отодвинулась. Наоборот, она прижалась ближе. Её тело было тёплым, мягким. Старшая почувствовала, как по спине пробежала дрожь, но не от холода, а от возбуждения.       Голоса в гостиной продолжали спор. Слова доносились обрывками. «…болезнь…» «…влияние…» «…друзья…»       Энид сжала чужую руку сильнее. Её пальцы впились в кожу, но не больно. Скорее, как якорь. Как будто она была единственным, что удерживало её здесь, в реальности, а не в той белой комнате.       — Они в гостиной, — прошептала та ей на ухо вновь. Губы почти касались чужой кожи, и она почувствовала, как Эни вздрогнула. — Значит, путь наверх свободен.       Кивнув, её глаза не отрывались от вороньих. В них было что-то такое интенсивное, что у кареглазой перехватило дыхание.       — Идём, — сказала девушка, отрываясь от своей возлюбленной, хотя каждая клетка тела протестовала.       Они снова побежали. По лестнице наверх. Рука в руке, а шаги в унисон. И снова это чувство: тепло, дыхание, её присутствие так близко.       Потом — сигнализация.       Громкая, пронзительная, разрывающая тишину. Красные огни замигали.       — Фостер сказал, что у нас есть ещё десять минут, — выругалась девушка, а затем на итальянском.       Младшая Аддамс посмотрела на волчицу, и в этот момент, среди этой суматохи, среди этой опасности, увидела её настоящую. Не ту испуганную девушку из белой комнаты. А ту, кого знала. Ту, которая могла быть сильной. Которая могла бороться.       — Значит, нам нужно бежать быстрее, — сказала Уэнсдей, крепче держа за руку.       Она потянула её за собой к главному входу. Но дверь была заблокирована. Металлические щиты опускались.       — Запасной выход, — сказала вдруг темноволосая, меняя направление. — Через кухню.       Они не то что побежали, а рванули по коридору. Шаги громко отдавались в тишине, а руки всё ещё были сцеплены.       Потом — голоса. Шаги. Они приближались.       Они побежали. В кухню. К запертой двери.       И там их настигли.       Они вошли: её родители, охранники и Гомес с Мортишей. Оказавшись в ловушке и стоя рядом с ней, чувствуя чужое плечо, касающееся бледного плеча, страха не чувствовалось. Уэнсдей чувствовала ярость. Чистую, холодную ярость.       — Энид, что ты делаешь? — крикнула её мать.       — Я ухожу, — ответила Энид, и её голос был твёрдым и уверенным. — С Уэнсдей.       И в этот момент, когда она сказала это, когда она выбрала, выбрала их, что-то внутри сломалось или, может, наоборот, встало на место.       Потом — Фестер. Темнота.       И в этой темноте кареглазая снова нашла её руку. Их пальцы сцепились не как раньше. Иначе. Крепче. Как будто это было не просто «держи меня». А «я никогда не отпущу».       — Теперь, — прошептала гот на чужое ухо, и губы коснулись её кожи намеренно, на этот раз. — Бежим.       И они побежали. В темноту. В неизвестность.       И именно тогда, в этом беге, в этой опасности, это случилось.       Синклер споткнулась, а Уэнсдей повернулась, чтобы поймать её, и они оказались лицом к лицу. В темноте коридора, при свете мигающих красных огней.       Их тела прижались друг к другу. Грудь к груди и дыхание на чужих губах.       Время остановилось.       На секунду. Всего на секунду.       Но в эту секунду девушка почувствовала всё. Тепло чужого тела сквозь тонкую ткань одежды. Биение сердца, быстрое и живое. Запах: мёд и волк, страх и решимость.       И глаза. Глаза смотрели на неё и в них не было страха. Было иное. Что-то тёмное, тёплое, опасное.       — Уэнсдей… — прошептала она и её голос был настолько хриплым, что у тёмной принцессы засосало под ложечкой.       Бледные руки всё ещё держали девушку одной на её талии, другой на плече. Она чувствовала, как чужие мышцы напряглись под пальцами. Как дыхание участилось.       Она должна была оттолкнуть её. Должна была сказать «бежим». Но не сделала этого.       Вместо этого пальцы сжались сильнее. Вместо этого ворон наклонилась ближе и их лбы почти соприкоснулись.       — Позже, — прошептала Уэнс, и её голос был низким, хриплым от нарастающего возбуждения, которое очень не вовремя настигло, продолжая шептать: — сейчас мы должны бежать, mio lupo.       Блондинка лишь кивнула, но не отодвинулась. Её губы были так близко, что Уэнс могла почувствовать их тепло.       — Позже, — вторила она, и в её голосе было то же обещание.       Они разорвали контакт, но не полностью. Их руки снова сцепились, и на этот раз девичьи пальцы впились в чужие так сильно, что было почти больно. Но на этот раз девушки бежали вместе. И эта темнота, которая всегда была домом Уэнсдей Аддамс, теперь она была их домом.