беспокойные руки
9 апреля 2023 г., 23:02
Не занятые честным трудом руки тут же устремляются к неправедной наживе, пустым стремлениям и злодеяниям. Зачем нужны руки, которые крадут, убивают и разрушают? Из третьего запрета Аббатства Обывателей
В сыром песке на солнце сохнут кости… Иван Бунин
На следующее утро он проснулся по гудку. Как оказалось, это был приветственный гудок — мимо проходил китобоец, и корабли обменялись приветствиями. Время близилось к семи утра. Вместо того, чтобы идти в столовую, Корво поднялся на палубу, и первым человеком, которого он встретил, оказался Ирвин Дьюар. В окружении двух матросов, сочувствующих и подшучивающих в равной мере, он склонился над фальшбортом в приступе тошноты. — Слабый вы человек, — заметил один матрос. — Ну ничего, ничего, со всеми бывает в первый раз, — сказал второй. — Теперь вы, можно сказать, связаны с морем. Оно распробует то же, что и вы. Матросы переглянулись и загоготали, колотя Дьюара по плечам, будто бы призывая разделить с ними шутку. Дьюар приподнял голову, показывая бледное лицо, и ответил: — Связан ли тогда я с рыбой, которую привлечет моя еда? Увидев Корво, он приветственно приложил руку к съехавшей на затылок кепке. Матросы небрежно отсалютовали. — Морская болезнь? — спросил Корво. Дьюар обладал тонкими, изящными чертами, которым позавидовал бы любой аристократ. Его волосы гладкими волнами завивались над лбом, он брился начисто, за исключением острых усов, что придавали ему несколько щеголеватый вид. Одежда его была простой, но с элементами декоративности — и если декоративность могла быть скромной, то на Дьюаре она смотрелась именно так. Было в нем нечто, что совершенно лишало его налета тщеславия и делало его приземленным во всем его стремлении к искусности. И особенно приземленным он выглядел из-за болезненности, даже если она не искажала его простой красоты. — Я полагаю, — ответил Дьюар, чуть задыхаясь. — Я пытаюсь пережить тяжелый момент, и двое этих дружелюбных матросов помогают мне, тщательно надо мной издеваясь. — Смех и разговоры полезны, — объяснил первый матрос. — Будете смеяться, и ваш организм забудет, что с ним что-то не так. — Лечится ли чума свежим воздухом? — риторически вопросил Дьюар. — Не обессудьте, я проявлю искреннее уважение к этому методу, когда он сработает. — Когда я впервые поднялся на корабль, меня тоже схватила морская болезнь, — поделился Корво, хотя это и было больше тридцати лет назад. — Капитан бросил один взгляд на меня и посоветовал не смотреть на волны. Это не помогло, но стало легче. — Дело сказал, — произнес второй матрос и ткнул пальцем вверх. — Смотрите на небо, мистер. Дьюар поднял глаза. — Благодарю, — пробормотал он. — Надеюсь, этот совет сработает лучше предыдущего. Столовая в этот час была почти пуста, и не было неожиданным увидеть среди присутствующих уже знакомые лица тех, кто не желал бы завтракать за одним столом с матросами. Генри Кавендиш в напряженном раздумье склонился над своей чашкой кофе, Лаура Кроссен сидела напротив него и размеренным тоном, с равнодушным видом выговаривала что-то. Корво не знал, были ли они знакомы до плавания, но казалось естественным, что из всех гостей на корабле именно они сошлись между собой быстрее других. Оба видные люди в высшем обществе, не далекие от политики и сплетен. Карнака ли, Дануолл, такие, как они, всегда найдут друг друга. Эйвери Коэн вновь будто бы со стратегическим умыслом занял дальнее место в углу, откуда мог видеть всю комнату. Он сложил руки на столе перед пустой тарелкой и стаканом воды, взгляд был устремлен на табличку, запрещающую курить, что висела прямо над его плечом. Соколов с двумя профессорами из Академии занял стол посередине столовой. Он махнул Корво рукой, когда заметил его. Кок Чарльз Сатур стоял за дежурным местом и неспешно листал маленькую книжицу в заляпанной обложке, на которой не было ни названия, ни имени автора. — Лорд Аттано, — произнес он, закрывая книжку, когда увидел Корво. — Не ранняя пташка? У него был резкий морлийский акцент в сочетании с растянутыми на южный манер согласными, и это экзотическое, непривлекательное и в то же время сложное звучание делало его голос ошеломительным, как удар молотком, и таким же ясно звучным. Но говорил он спокойно, даже нарочито лениво. — Пользуюсь возможностью вставать после рассвета, — ответил Корво. В его сознании одна за другой пронеслись в мгновение ока картины ночей, когда он отдавал предпочтение прыжкам по крышам и поиску рун, а не сновидениям. Бездна не так уж часто приглашала его во снах. Он искал ее своими силами. — Что ж, — сказал Чарльз, уложив руки на пояс, — могу вам предложить холодные яйца, тосты, лучший сыр с комбинатов Старого Лэмпроу, немного мяса и кукурузы. Любой напиток по вашему выбору. Вероятно, не то, к чему привык лорд, а? — Все, что вы можете мне предложить, меня устроит. Чарльз поднял бровь. — Все? — Все, — повторил Корво. — Чем больше, тем лучше. Чарльз театрально развел руками, как бы говоря, что это не проблема, и принялся собирать ему две полные тарелки. Пока он возился с кукурузой, Корво спросил: — Что посоветуете во время морской болезни? — Когда Чарльз с сомнением оглядел его с ног до головы, Корво добавил: — Не для меня. — А, этот несчастный. Сделаю чай с лимоном и имбирем. Он протянул тарелки, и Корво поблагодарил его, после чего направился к столу Соколова, где тот сидел уже в одиночестве. Его буйная грива волос все еще казалась нечесаной, и в свете ламп в ней проглядывали седые пряди, пусть даже хорошо спрятанные. Но его внешний вид, как всегда, был более чем опрятным. Такой человек, как Соколов, выражал презрение самим своим существом: лицом, от рождения угрюмым, въедливым умом и природной проницательностью, противоречащими нормам принципами и скандальным образом жизни — но при этом он педантично сохранял свой костюм чистым в университетской аудитории, во дворце, в анатомическом театре и посреди океана. — Корво, — произнес Соколов, бросая незаинтересованный взгляд на его тарелки, переполненные едой. — Я почти удивлен, что вы все еще здесь. — Как бы я, по-твоему, ушел отсюда, Соколов? Украл шлюпку? — Зная вас, вы бы нашли способ. Дануолл и молодая императрица держат вас когтями за сердце. Я ждал, но все равно был удивлен, когда вы приняли приглашение. Значит ли это, что любопытство в конце концов взяло верх? — Я здесь не только из-за любопытства. Чуть меньше уверенности во всем этом предприятии, и я бы не согласился. Хотя теперь, когда я здесь, я все больше и больше сомневаюсь, что ты сам продумал все до конца. Пока Корво ел, Соколов принялся тщательно намазывать масло на хлеб. — У такой экспедиции, как эта, есть один недостаток и одно достоинство; и первое, и второе — одно и то же. Путешествие к берегам Пандуссии может стать билетом в один конец для каждого на этом судне. У людей есть причины купить этот билет, но нет гарантии, что они смогут купить и обратный. Мы все равны в условиях беспомощности и взаимозависимости. Это значительно ограничивает любое отрицательное обстоятельство, способное возникнуть в пределах корабля. — Ты говоришь, что не продумывал детали, потому что у всех одинаковый шанс умереть. — Не совсем одинаковый. У нас с вами самый малый шанс, если хотите знать. В этот момент Лаура Кроссен прошла недалеко от их стола, направляясь к выходу. Соколов приветственно поднял руку, чтобы привлечь ее внимание. — Мисс Кроссен, доброе утро. — Лорд-защитник, Соколов, — с прохладным уважением отозвалась она, подходя ближе. — Чем могу помочь? — Ваше украшение, — сказал Соколов, — заколка. Она из китовой кости, если я не ошибаюсь. Привлекла мое внимание еще вчера. Похоже на тонкую работу. Какой мастер сделал ее для вас? — Это был подарок от дома Хоффманов. Дуглас Хоффман, как мне сказали, вырезал ее. — Могу я взглянуть? Это было грубое предложение, и Лаура Кроссен едва не отшатнулась от такой прямолинейности. Но, из гордости или по другой причине, она с едва скрываемой брезгливостью вытянула заколку из волос и подала Соколову так осторожно, словно даже сам воздух вокруг него мог необратимо испортить ее. Соколов, профессионал и в худшие дни, достал из кармана пиджака чистый белый платок, встряхнул его и аккуратно взял им заколку, держа ее бережно, как драгоценность. Корво мог разглядеть символы, искусно вырезанные вдоль краев заколки. Дом Хоффманов был знаменит своими украшениями из натуральных материалов и ювелирной работой, но Корво сомневался, что кто-то из них, тем более Дуглас Хоффман, практичный и презирающий всякого рода ересь, мог вырезать на одном из своих изделий знаки древнего языка. — Эта вещь сделана с большим мастерством, — сказал Соколов. — Вы знаете, что означают эти символы? Лаура Кроссен посмотрела на него с недоумением. — Разве это не просто узоры? — Может быть, — Соколов протянул ей заколку. — Благодарю вас. Она одарила его скептичным взглядом, а затем удалилась. Соколов покачал головой и вернулся к своему хлебу с маслом. — Просто узоры, — проворчал он. — Ее кость гремит, как фейерверк на праздник Фуги. У этой женщины либо не хватает ума, чтобы лгать, либо достаточно ума, чтобы притворяться. — Она бы не сделала такое сама, — заметил Корво. — Своими руками она даже узел не скрутит. Но есть много людей, Корво, которые за деньги могут создать особенные вещи. О, Корво знал. — Ты в их числе? Лицо Соколова скривилось в отвращении. — Я не занимаюсь продажами или заказами. Все, что я делаю, исходит от стремления к познанию, а не от корысти и желания обогатиться. Тем не менее, ее амулет сделан превосходно. Человек, вырезавший его, был сведущ не только в гравировке, но и в черной магии. Корво быстро огляделся по сторонам. Кавендиш продолжал изучать бумаги — видимо, у него была привычка работать за завтраком, совершенно неподходящая к обстановке судовой столовой, — но Эйвери Коэн поймал взгляд Корво. Он сидел далеко и не обязательно слышал, о чем они говорили, но Соколов имел дерзкую манеру переступать через разумные границы общественных норм и говорить о ереси, как о научных достижениях, не понижая голоса. У Коэна в руках была маленькая записная книжка и карандаш. Через секунду он снова вернулся к записям. — Больше говори о черной магии, и ты не вернешься с «Ахава». — Я говорил о Чужом в лицо Юлу Хулану. Что касается капитана Траска, его больше интересуют морские чудовища, чем еретики. — Живем надеждой, — пробормотал Корво, отпивая из стакана. Грушевая вода, на его вкус, была слишком сладкой. После завтрака он нашел Ирвина Дьюара на баке. Он сидел, завернувшись в одеяло, и глядел на небо. Когда Корво протянул ему чашку чая с имбирем, Дьюар выглядел удивленным и растерянным, прямо как тогда, когда Корво впервые заговорил с ним. — Благодарю, — сказал он мягким голосом, принимая чай. — Это было необязательно, но очень любезно с вашей стороны. — Это долгое путешествие. Вы уверены, что не хотите сойти на «Ахаве»? — О, нет, я не хочу. Со мной все будет в порядке. Герой одной знаменитой трагедии сказал: «Все беды мимолетны, какими бы большими они ни были», и я склонен согласиться. — Похоже на серконосскую трагедию. Дьюар слегка рассмеялся, все еще бледный лицом. — Так и есть. Это «Мальчик в поле», по профессии мне полагается знать. Я работаю учителем. Если однажды вам захочется усладить слух поэмой, буду рад услужить. — Я запомню, — ответил Корво. — И все же. Если вы беспокоитесь о деньгах, то вам вернут сумму, которую вы внесли за плавание и место на корабле. — Дело не в деньгах, уважаемый лорд-защитник. — Это был редкий случай, когда слово «уважаемый», произносимое рядом с его титулом, звучало искренне, без всяких лишних смыслов. — Они легко пришли ко мне, и, если бы не эта экспедиция, я потратил бы их на что-нибудь еще. Я не богатый человек и не испытываю нужды в диких тратах ради удовольствия. Мне хотелось сделать что-то, чего, не имея таких денег, я никогда бы не сделал. Плавание к Пандуссии… — он улыбнулся. — Что ж, это было бы невероятное впечатление для скромного человека вроде меня. Что там легкая тошнота. Она пройдет через пару дней. Но когда-нибудь я мог бы рассказать внукам о континенте. И моим ученикам. Они были бы в восторге. — Вы же знаете, что континент опасен даже для опытных мореплавателей? — Конечно. Скажем так, в мире много болтунов, замечательных и не очень. Если меня не станет, мир потеряет всего лишь одного. Корво не стал говорить ему о том, что возможная смерть была не так романтична и безболезненна, как он, вероятно, себе представлял. Уйти из мира звучало легко, но умереть в мучениях от укуса ядовитого зверя не захотел бы никто в здравом уме. — Участие в экспедиции стоит недешево, — вместо этого сказал он. — Вы сказали, что вы небогатый человек. — О, это довольно забавная история. Я получил деньги совершенно случайно. В Уиннедоне каждый год проводятся Королевские чтения, в которых может попробовать себя каждый желающий. Полагаю, это похоже на Клинки Вербены, но более… интеллектуально, если позволите, и менее рискованно. Участники зачитывают свои оригинальные произведения, и жюри выбирает среди них самого талантливого сочинителя и харизматичного чтеца. Победить в таком соревновании — честь для любого уважающего себя оратора и поэта. — И вы победили? Дьюар пытался сдержать улыбку, но она все равно расплывалась на его губах. И все же отвечал он скромно. — Именно. Смешно то, что у меня даже не было денег для участия. Но мой величайший соперник Лорено Макколли настолько желал соревнования со мной, что оплатил за меня взнос. Я, разумеется, вернул ему сумму от выигрыша. Лорено был не слишком доволен этим жестом. Корво дернул уголком губ. — Могу себе представить. Светлые глаза Дьюара блестели весельем, хотя его измученный вид приглушал эмоции. Он отхлебнул чаю. — Почему Пандуссия? — Корво покачал головой. — Внуки, хорошо… разве нет чего-то более стоящего? — Много чего, — серьезно ответил Дьюар. — Пожертвования, обеспечение будущего, забота о себе… Но я так ни на что и не решился. Я думаю, когда в руки человека из среднего класса попадает много денег, он либо немедленно тратит огромные суммы, либо не знает, что с ними делать. Этим деньгам было уже почти полгода, когда собиралась экспедиция на Пандуссию. Я даже не знал о ней — откуда бы? Простой учитель из Колкенни, мне и в голову не могло прийти. И снова — забавная история. Однажды мне приснился сон. Я увидел корабль, и море, и китов. Давно во сне мне не являлось ничего такого умиротворяющего и в то же время захватывающего дух. Я проснулся, точно зная, что должен отправиться в морское путешествие. И через пару дней я узнал об экспедиции. Нечего и думать, решил я, это судьба. Вот я здесь. — И вы никогда прежде не плавали, — сказал Корво. — Нет, — подтвердил Дьюар. — Вам придется нелегко. — Уверяю вас, мне уже приходится нелегко, уважаемый лорд Аттано. Но я прочитал слишком много книг и теперь следую за судьбой, даже если в конце концов она посмеется мне в лицо. Вы, наверное, думаете, что я дурак? — Не мне называть вас дураком. Жизнь выкидывает разные трюки. Если бы вы были единственным, кто следует за своими снами. Корво покачал головой. — Вам это знакомо? — полюбопытствовал Дьюар. — Я знаю людей, которые живут своими снами. И поверьте, лучше быть дураком, чем сумасшедшим. — Сумасшествие имеет разные формы, — ободряюще сказал Дьюар. — Иногда безумие — это маска, которую надевают, чтобы свободно изобличать чужие пороки. Иногда — это время, в которое мы живем. Иногда безумие становится не более чем словом, которое кто-то произносит нам в лицо, просто потому что мы не такие, как все. Я видел праведных людей, которые называли безумцами еретиков, и еретиков, которые называли безумцами последователей Аббатства. Так что безумны либо мы все, либо никто из нас. Корво помолчал некоторое время, оглядывая измученное, но улыбающееся лицо Дьюара. — Хотел бы я посмотреть на детей в школе Колкенни. Дьюар засмеялся. — Вы будете разочарованы. Дети не понимают эту мысль так прямолинейно. Они приходят к ней, когда все сказано и сделано. Обучение всегда предполагает расширение границ, уничтожение однозначности, переворот знакомых вещей с ног на голову. Я просто должен показать, что слово проявляет много разных значений в зависимости от того, кто, когда и почему его произносит, и увеличить это до масштаба всей нашей жизни. Корво знал многих увлеченных людей. Натурфилософы, аристократы, некоторые секретари Эмили. Большую часть времени Корво чувствовал, что стареет, слушая их. Но увлеченность простого учителя из Колкенни была почти очаровательной в том, как была лишена даже крупицы гордости и исходила из естественного энтузиазма. — Значит, и вы не совсем дурак, каким предложили мне считать вас. — Именно так. Хотя элемент глупости в значительной мере сохраняется. — Пейте чай. Дьюар насмешливо отсалютовал ему чашкой. Послышался звучный гудок, прокатившийся по воздуху высоко над их головами. Он раздался с идущего мимо траулера, медленного и громоздкого, от которого, несмотря на теплый солнечный свет, исходил железный холод. С «Уайтхорна» раздался ответный гудок. Корво и Дьюар наблюдали, как траулер на медленном ходу входил в параллель достаточно близко, чтобы можно было разглядеть людей на борту. Фигуры китобоев в красной форме взирали на них сверху, с палубы, неподвижные. Пустые крюки были скручены на кранах, неиспользуемые, когда на судне не было добычи. Надпись белой краской «Стойкий-02159 93» тянулась по кроваво-коричневому борту. Когда корабль отошел, Ирвин Дьюар сказал: — Матросы кое-что рассказали мне об «Ахаве». По их словам, «Ахав» — это китобойня на воде. Корво слышал о судах вроде «Ахава». В водах Дануолла с месяца семян до месяца дождей располагались китобойные флотилии, центром которых являлись мощные, величавые корабли, созданные не столько для плавания, сколько в качестве базы для китобойцев, которые не могли заходить далеко в океан. Пока китобойцы охотились и возвращались с добычей, так называемая «матка» жила по законам берега: подъем по сигналу, посменная двенадцатичасовая работа, завтраки-обеды-ужины, кружки и клубы по вечерам, сон, снова ранний подъем. Но это была не совсем жизнь на суше и не совсем жизнь на море. Некоторые назвали бы такое существование пограничным, но правильнее было бы сказать, что оно не являлось ни тем, ни другим в равной степени. Изолированные в океане, контактирующие лишь с работой и коллегами, развлекающиеся самым простым доступным способом, чтобы не сойти с ума в огромной кроваво-механической замкнутости судна, — такими были люди на плавучих фабриках. — Они не ошибаются, — произнес Корво. — Если не переносите кровь, лучше не поднимайтесь на «Ахав». Они увидели «Ахав» только в четыре часа. Солнце наполовину закрывала густая серая стена облаков, ярко позолоченная сверху и растянувшаяся по всему горизонту. Над ней прозрачно-голубое небо простиралось ввысь, где становилось лавандовым, а затем темнело до предвечернего сине-фиолетового. Яркие солнечные лучи косо падали на «Ахав», высвечивая его до давно стершейся белизны. Издалека «Ахав» казался большим судном, но с каждым преодоленным километром он все более впечатлял своими размерами, расходясь вширь, в длину и в высоту. Не менее пяти траулеров могли находиться в его содержании. «Уайтхорн» прибыл почти в одно время с китобойцем флотилии — на «Ахав» по специальному гладкому трапу погружали мертвую тушу кита размером около двадцати метров. Вблизи можно было услышать стон натягивающихся стальных тросов, крюки которых были погружены в плоть и хвост. Работники, все в высоких резиновых сапогах, куртках и перчатках, смачивали трап водой, обеспечивая туше хорошее скольжение для облегчения тяги. Кровь, скатываясь с поверхности трапа, уходила в воду, создавая вокруг «Ахава» и китобойца красный ковер с сеткой белой пены. Посмотреть на швартовку спустились почти все пассажиры. Капитан Траск покинул капитанскую рубку и, обойдя палубу, занял место возле трапа. Команда шумела, все, кто был на вахте и вне вахты, вступили в работу, второй помощник Коултер проверял клюзы, кнехты и тросы, выкрикивал приказы. Корво стоял возле фальшборта и мог видеть Кавендиша у перил на полубаке; Меган Фостер в ее светлом плаще и низко надвинутой шляпе наблюдала за сближением с задней части корабля. Лаура Кроссен поднималась с нижней палубы в сопровождении Эйвери Коэна. Матросы на «Ахаве» также пришли в движение, перемещаясь на места, но прошло около пятнадцати минут после того, как кита втащили на палубу, когда капитан «Ахава» дал добро на швартовку, — прежде них пришвартовался пришедший с охоты китобоец. Полетели тросы; капитан Траск, слушая Коултера, поднятой рукой показывал в рубку знаки, также знаками обменивались матросы с «Ахава». После закрепления тросов закрутились вьюшки, натягивая их между судами, обеспечивая схождение. Вода шумела и качалась, дребезжали механизмы, в том числе и краны на «Ахаве», все еще работающие с тушей кита. Разделка происходила прямо на палубе — около десяти человек ковырялись в теле кита и делали надрезы для того, чтобы содрать шкуру и наслоения мягкой жировой ткани. Кровь стекала в специальные палубные люки и широкими струями лилась по трапу, который очищали двое рабочих. Когда швартовка завершилась, «Уайтхорн» слегка дернулся, столкнувшись с плавучим пирсом. Корво взялся за края фальшборта, чтобы не упасть. Пробегавший мимо матрос только слегка подпрыгнул, казалось, находя это больше развлекательным, чем опасным. — Мистер Коултер, — скомандовал капитан Траск, — возьмите документы, торговые листы и декларацию, потом за мной. — Есть! Капитан в сопровождении трех матросов начал спускаться по трапу. Некоторое время назад, после обеда, он собрал всех пассажиров на палубе, чтобы объявить дальнейшие планы. — Через три часа мы присоединимся к китобойной флотилии Карнаки, — ровно говорил он, сложив руки за спиной. — Остановка продлится до восьми. За это время моя команда должна в последний раз проверить все механизмы, запасы еды, воды и топлива и перегрузить часть припасов с «Ахава» на «Уайтхорн». Нежелательно, чтобы кто-нибудь ходил по кораблю и мешался под ногами у моих людей. Поэтому есть два варианта: либо вы остаетесь в кают-компании, либо идете на «Ахав» и коротаете часы, делая что душе угодно. Что бы вы ни выбрали, я настаиваю на небольшом уроке по технике безопасности. Даже ступая на «Ахав», вы находитесь под моей ответственностью. Мне бы не хотелось, чтобы вы получили штраф или случайно попали под пилу. Лаура Кроссен скривила губы, выражая отвращение не то к перспективе, не то к самому капитану. Кавендиш спросил: — Действительно ли мы можем попасть под пилу? Или это ваш способ пошутить? Капитан Траск невозмутимо посмотрел на него. — Это зависит от вас. Он кратко объяснил, что из себя представлял «Ахав», какая часть корабля была свободна для посещений, а куда ходить не следовало. В случае, если кто-нибудь из рабочих останавливал их, им следовало отрекомендоваться в качестве пассажиров «Уайтхорна». Но при повторном требовании покинуть зону им следовало подчиниться. О подготовке к отправлению уведомит гудок и поступит сообщение по внутренней связи «Ахава». Они переходили на «Ахав» группами, следуя за капитаном Траском. Пирс качался на волнах под их ногами, и Корво пришлось поддержать Лауру Кроссен, которая едва не поскользнулась на мокрой поверхности. Она благодарно кивнула ему, но быстро убрала руку. Эйвери Коэна рядом с ней не было — вероятно, он предпочел остаться на «Уайтхорне». Меган Фостер ступала по пирсу с твердостью опытного моряка, а перед ней двое профессоров из Академии следовали за матросами. Соколов шел последним. У «Ахава» их встретил рабочий в темно-коричневой грязной куртке. — Сэр, — сказал он, отдав честь перед капитаном Траском. — Разрешите проводить на палубу. — Ведите. Было что-то причудливое в том, как неукоснительно соблюдались даже самые незначительные условности между экипажами двух кораблей. Ступить с судна на судно казалось почти церемонией для капитана и его команды. Наблюдая за всем происходящим из-за спины Траска, Корво чувствовал себя так, словно снова сопровождал Эмили во время ее визитов в столицы. Несмотря на то, что Эмили была императрицей, приезжая в Морли, она действовала в соответствии с традициями Морли. Приезжая в Серконос, она слушалась традиций Серконоса. На «Ахаве» их встретил выполняющий обязанности капитана заместитель директора флотилии Айвен Штурм. Это был грузный мужчина, широкий в плечах, с густой бородой и непослушной копной волос, торчащей из-под фуражки. Его серая форма со знаками статуса была отглажена и тесно сидела на его внушительной фигуре. Он казался единственным светлым пятном среди моря крови и мяса, которое представляла собой верхняя палуба, и в этом море он стоял неподвижно и крепко, словно траулер, готовый взять на борт умирающего кита. Огромная китовая туша, привезенная китобойцем, возвышалась позади него, уже наполовину разделанная. Запах стоял отвратительный. Штурм пожал руку капитану Траску и вежливо поприветствовал его, затем мельком из-под козырька оглядел матросов и гостей. Его взгляд задержался на Корво, словно удивленный, но он не стал разыгрывать сцен, за что Корво был ему благодарен. — Приветствую вас на «Ахаве». В связи с долгой остановкой некоторые из вас, вероятно, захотят отдохнуть в наших жилых зонах. Я выделил человека, который проведет вас по судну. Не возбраняется посещать интересующие места, но прошу вас также присматриваться к предупреждениям: в некоторые помещения нельзя входить без должной защиты. На дверях, куда входить запрещено, висят соответствующие таблички. Надеюсь, конфликтов на этой почве не возникнет — мне бы не хотелось неприятностей. — Эти люди должным образом предупреждены, — сказал капитан Траск. — Рад слышать. Пожалуйста, пройдемте в мой кабинет. Господа, — Штурм обернулся к присутствующим, — приятного времяпровождения. Для меня честь приветствовать вас на этом судне. Вместе с капитаном Траском он удалился. Мужчина, что встретил их на пирсе, занял его место. — Я проведу вас в жилые зоны. У нас есть спортивные залы, музыкальные комнаты, комнаты для игр и библиотека. Сейчас там как раз ведет лекцию один наш профессор. — У вас здесь можно где-нибудь отправить письмо? — осведомился Кавендиш. — Конечно. Я покажу, где почта, когда мы будем проходить мимо. Во время обхода разделочной палубы им довелось как никогда близко увидеть работу мясников. Тушу разделывали методично, по точно заданной схеме, на каждую важную часть выделялось не менее двух человек. Особенно внимательно и осторожно с помощью ручных пил отсекалась часть между туловищем и головой. С головой обращались аккуратно, как с сокровищем, — она была источником драгоценной ворвани. Визжание пил делало невозможным расслышать голоса вокруг, а металлический запах крови, несмотря на усиливающийся ветер, не сходил с корабля. Их группа шла по специальному металлическому помосту, а под их ногами струились кровавые реки. Это напомнило Корво о сне, который он однажды видел. Он редко запоминал сновидения, еще реже в них случалось что-то необыкновенное. Но тот сон остался с ним надолго — одна из многих вещей, которые остались с ним после Колдриджа. В какой-то из дней, более тяжелый, чем другие, он задумался о том, каково это было бы, если бы голова Кэмпбелла лопнула. В ограниченном пространстве трех стен и решетки, где были лишь помои, крысы, грязь и мучительные звуки медленно сходящих с ума, мысли легко застревали в простейшем лабиринте сознания и повторялись, как заевшая пластина в аудиографе. И вот Корво думал и думал, как это — если бы голова Кэмпбелла вдруг лопнула. Образ был почти успокаивающим. Как утешение. Он не желал смерти Кэмпбелла, хотя и чувствовал к нему почти звериную ненависть, но мысль о его голове, которая с хлопком в одно мгновение исчезает, была близка к катарсису, как мечта о воплощенной справедливости — ни следа которой, конечно, не было в этой воображаемой сцене, и он понимал это. Той ночью ему приснилось, что Кэмпбелл позволил палачу посадить себя в камеру Корво, и они сидели вместе друг напротив друга, а потом Кэмпбелл сказал что-то (вспоминая, Корво думал, что это было: «Эта чертова шлюха откусила мне кусок уха», но память была хрупка, и он нисколько ей не доверял), и его голова взорвалась. Кровавые брызги разлетелись вокруг вместе с ошметками плоти. Это было неестественно: из него хлестало, как из кита, безостановочно, и кровь была на стенах, на одежде, на полу, только на Корво не попало ни капли. То ли он не мог ею наслаждаться, то ли не хотел, странная штука — подсознание. В камере остался только он с трупом Кэмпбелла, одетым в форму Верховного Смотрителя, и кровью, растекающейся вокруг, как закатное солнце. Внутренности «Ахава» были куда более просторными, чем у «Уайтхорна», но их пустынность и холодность напоминала о катакомбах Дануолла. Стены были толстым слоем окрашены в тусклый серо-голубой, на потолках светили маленькие лампы, накрытые металлической сеткой. Единственными яркими пятнами были таблички на дверях и большие карты с изображением помещений на том или ином уровне судна. Отовсюду и ниоткуда доносился шум — механизмы корабля глухо гудели, рычали и стучали из-за стен. Долго единой группой они не продержались. Кавендиш исчез на почте, Соколов увел Меган Фостер в направлении перерабатывающих цехов. Сам Корво остановился возле небольшого закутка с надписью «Типография» над арочным изгибом. За стойкой, наполненной стопками газет, равнодушно разглядывая стену курила женщина в потрепанном костюме. — Ты здесь новенький? — незаинтересованно спросила она, когда Корво открыл ближайшую газету. — Смотри тридцатую. Там юмористическая колонка. Все остальное пропаганда. — Пропаганда чего? — Вранья. Корво пролистал газету: последние новости «Ахава», обновленная статистика добычи с пяти китобойцев, работники месяца, каталог новых товаров в магазине, результаты шахматных соревнований, список последних и планируемых мероприятий клуба чтения. В каждой строчке — воспевание труда, утверждение доминанты рабочих сил, что, вероятно, должно быть утешением для тех, кто тратил жизнь и здоровье на такой тяжелой работе. И словно бы для того, чтобы привязать ум рабочих к «Ахаву», далее шли новости с берегов: повышение цен на ворвань, невпечатляющие перспективы сельскохозяйственного развития на теплые месяцы (статья была написана каким-то острым на язык идиотом), забастовки рабочих в Морли. Неприглядный облик целой Империи складывался из нескольких газетных страниц. В конце — юмористическая колонка. — Что общего у кита и миноги? — неожиданно спросила женщина. Корво поднял глаза. — Что? — Оба попробовали немного от старины Джека. Женщина снова уставилась в стену и затянулась сигаретой. После краткого обхода этой части судна, где кроме типографии находились также швейная мастерская и маленький магазин, Корво зашел в сердце «Ахава» — перерабатывающий завод, где остатки китовых костей дробились и растирались в муку, а мясо, жир и органы отправлялись в соседний цех, где очищались и размещались в соответствующих цистернах. В одном из залов, мимо которых он проходил, несколько человек измеряли сердце и мозг кита. Когда-то эти сердце и мозг были едины с тем живым организмом, который умел яростно сражаться с охотниками и беззаботно дремать возле поверхности. Как тот кит, которого Корво видел своими глазами прошлой ночью. На «Ахаве» он словно бы сам находился внутри большого кита — но разделанного на куски и переработанного. Там, где механизмы двигали усыпанную костями конвейерную ленту, Корво нашел Соколова. Тот разговаривал с мужчиной на голову выше его и вдвое шире. Мужчина, сложив руки на груди, оглядывал конвейер с костями и о чем-то говорил. — Скупает кости, — произнес женский голос рядом с Корво. Шаги Меган Фостер были нелепо, предупредительно громкими. Но она остановилась на расстоянии, которое можно было назвать «осторожным». — Следовало ожидать, — ответил Корво. — Хотя вряд ли он многое сможет сделать с ними на корабле. — Он мог бы, — сказала Меган Фостер. В ее голосе не звучало ни восхищения, ни осуждения. — Но не станет. Творить магию среди суеверных моряков — верный способ угодить за борт. Даже он это понимает. — Не помню, когда понимание останавливало его. — Я тоже. Она замолчала, наблюдая за тем, как Соколов торгуется за кости, прицениваясь к тем кускам, которые ему предлагал начальник цеха. Корво знал, что кости для амулетов попадали к последователям Чужого через нечистые руки китобоев, мясников с китобойных фабрик и скупщиков самого разного типа. Но то, как легко можно было выкупить кости посреди рабочего дня, давало повод задуматься, насколько широко распространялась такая торговая практика. Корво протянул руку. — Корво Аттано, — представился он. — Соколов сказал, что вас порекомендовал один его хороший друг из Карнаки. Меган Фостер взглянула на протянутую руку, затем подняла глаза. У нее был внимательный взгляд, пристальный и не скользящий, нацеленный и цепкий, как гарпун. Корво знал этот взгляд и к его обладателям зачастую испытывал либо подозрение, либо симпатию. Он остановился на симпатии, хотя и хрупкой, как и подобало любому первому впечатлению. Хотя Меган определенно знала его имя, она предпочла вежливость язвительности. — Его зовут Арамис Стилтон. Хорошего друга, — объяснила она и ответила на рукопожатие. Ее хватка была крепкой, но краткой. — Я несколько лет служила механиком на корабле, прежде чем оказалась в Карнаке и познакомилась с ним. Услышав об этой экспедиции, он сделал мне одолжение и свел с Соколовым. Меган Фостер. Можно просто Меган. — И все же почему вам захотелось на Пандуссию, Меган? Если вы не против, что я спрашиваю. — Если вы не против, что я спрошу тоже. Иначе это было бы похоже на допрос. Корво повел плечами. — Мне интересно, что Соколов найдет там. Он увлек меня своими рассказами. — О магии? Корво наклонил голову. — О древней цивилизации. Вас интересует магия? — Соколова интересует, — она посмотрела туда, где Соколов складывал кости в мешок. — Мне нет дела до Пандуссии. Магия или древняя цивилизация, все это существовало и будет существовать без моего вмешательства. — Она недолго помолчала. — Я здесь, потому что мне нравится путешествовать. Я провела годы в море. Сейчас редко кто пытается переплыть бесконечный океан за Пандуссией, поэтому эта экспедиция — самая длительная и далекая, которую видел свет за последние десятилетия. Можете считать это причиной, если хотите. Это не было причиной, и Корво догадывался, что Меган Фостер была достаточно проницательной и знала, что он понимал это. Но как бы он ни хотел на самом деле устроить допрос, здесь, с этими людьми, у него не было такого права. — Не хуже любой другой, — в конце концов сказал он. — Хотя вы говорите о Соколове, как будто давно его знаете. — В сорок третьем у меня появилось собственное судно, и несколько раз он просил об услугах, когда приезжал в Карнаку. Я также прочитала много книг. Его и о нем. И слухов предостаточно. Спрятаться от них сложнее, чем от чумы. — Разве Соколов писал книги о магии? Вместо того, чтобы сконфузиться, Меган Фостер ответила бесстрастно и с прямолинейной честностью: — Одну. Она популярна среди фанатиков, но Аббатству нет до нее дела, потому что там нет никаких полезных ответов. Корво знал эту книгу. Она лежала, ветхая, на одной из покосившихся полок книжного шкафа в доме Старой Ветоши, и он тихо положил ее во внутренний карман своего пальто. Старая Ветошь видела каждое его движение — следила за ним так явно и внимательно, как прожекторный свет следил за китом в ночи, но ничего не сказала, только вернулась к толчению листьев в своей чашке. Он прочел книгу первым делом, когда освоился со способностями после чумы. — Я не испытываю пристрастия к магии, если это то, что вы хотите знать, — сказала Меган. — Я спросила о ней, потому что Соколов, вероятно, интересуется Пандуссией и древней цивилизацией из-за истории Чужого. Он мог бы изучить весь континент и узнать, кто жил до нас, но суть магии вне его понимания, даже если он хорошо знает ее законы. — И это раздражает меня бесконечно, — добавил Соколов, приближаясь к ним. Кости натягивали холщовую ткань мешка, который он нес в руке. — Вы закончили сплетничать? Я бы хотел взглянуть на вскрытие желудка. — Я пас, — отозвалась Меган. — Мне нужен инженерный корпус. — Тогда тебе в другую сторону. Выйди вон там и взгляни на знаки. Карта висит в каждом помещении. Она махнула рукой на прощание и ушла в указанном направлении. Корво и Соколов отправились в цех сортировки. Это была такая же кровавая баня, что и на палубе, лишь немногим чище — несколько человек в окровавленных защитных костюмах, сапогах выше колена и перчатках до плеч безостановочно драили полы широкими швабрами. В течение часа пришел еще один китобоец с добычей, и через специальные люки внутренние органы отправлялись сюда, где их распределяли для переработки или отправки в лабораторию. — Здесь пристанище китологов, — объяснял Соколов, глядя на двух мужчин, ходящих вокруг огромной массы китового желудка. Один держал измерительную полосу, в то время как другой разрезал ткань. — Но в лабораториях заняты врачи. Из китовой печени добываются витамины для лечения инфекций и костей. Можно сказать, кит обеспечивает не только дома, кухни и дамский гардероб, но и аптеки. — Наша цивилизация построена на китах, Соколов, — сухо сказал Корво. — Благодаря тебе. Он имел в виду: «Наша цивилизация построена на смерти и мучениях китов. Бездна полнится воем». Но Соколов только хмыкнул. — Вы не слишком довольны этим, учитывая, что пользуетесь благами, которые дает вам эта цивилизация. Я уже прорабатываю планы восстановления популяций. Почему, по-вашему, мы стоим здесь и смотрим на эту дикость? Чтобы понять закономерности миграций, нужно разобраться в особенностях питания. Покажите мне, что он ест, и я покажу вам, где его искать. Корво кивнул на мешок. — Что ты собираешься делать с костями? — А что я могу делать с ними, Корво? Вырезать амулеты, конечно. Корво понизил голос. — Скажи мне, что ты не собираешься творить никаких ритуалов на корабле. — Это было бы затруднительно и непрактично. Почти безумие. «Ты безумен», — хотел сказать ему Корво. Но слова не шли на язык. В них ощущалась горечь лжи. Он был более безумен, чем Соколов. — Мне нужно подтверждение. Четкое. — Не собираюсь обращаться к магии и проводить какие-либо ритуалы. Будьте спокойны, Корво. Из нас двоих вы были бы первым… — Не заканчивай это предложение, Соколов. — Очевидно, нет нужды. Они помолчали. Корво думал о том, как часто Соколов стремился сравнить их. Между ними было мало общего, но одной найденной точки соприкосновения Соколову было достаточно; он вцепился в нее крюком и тянул уже много лет. Сколько он видел таких, как Корво? Наблюдал ли он за падением Веры Морэй, за тем, каких высот она достигла, невидимых Соколовым за туманом его собственного помешательства, прежде чем пала так низко, как Соколову, возможно, еще предстояло упасть? Старая Ветошь рассказывала ему о том единственном взгляде, который она бросила на континент много лет назад. Она также описывала множество снов, в которых ходила меж пещерами пандуссианских храмов, словно преодолевая пространство и время. «Дар моего любимого», — говорила она, и все ее тело смеялось, а она прикрывала рот ладонью, потому что «леди не может грубо хохотать». Корво наблюдал за тем, как Соколов о чем-то переговаривался с двумя людьми, что исследовали содержимое китового желудка. Краем уха он слышал что-то о планктоне, об остатках осьминога, о проглоченном случайно гарпуне. Его взгляд рассеянно скользил по очищенным сухим костям, которые, несмотря на свое омертвение, продолжали слабо гудеть Бездной. Он протянул руку и взял одну, поднял ее, чтобы осмотреть на свету, и повертел из стороны в сторону. Кость была рельефной, беловатой и гладкой, на одном крае у нее был острый скол, способный резать плоть. Голос Бездны усилился, и Корво подавил в себе желание поднести кость к лицу, прижаться к ней губами, языком слизать этот сверхъестественный зов. Он скучал по Бездне. Прошлой ночью она наблюдала за ним, но он не помнил ее. Он вернул кость на ленту. Они возвращались на «Уайтхорн» с заходом солнца, скрытого за темной облачной пеленой. Три китобойца были пришвартованы возле «Ахава», то вздымаясь, то опадая под натисками волн. Облака наплывали и сгущались, набухали, в воздухе висело тепло, предвещавшее дождь. Корво не понимал, какой угнетающей была атмосфера на «Ахаве», пока снова не ступил на «Уайтхорн», маленький и светлый, не испачканный кровью, лишенный постоянного шума. Он знал, что через день наверняка снова явственно ощутит тесноту этого судна, ограниченность жизни на нем, и все же он предпочел бы далекое путешествие на «Уайтхорне», нежели стабильный ход на «Ахаве». Столовая была пуста — но с камбуза к нему вышел Чарльз Сатур и наложил щедрую порцию риса с мясом и специями и нарезанную сладкую кукурузу. Вскоре подошла Лаура Кроссен, за ней — Соколов с одним из профессоров, кажется, Стоуном. К тому времени, когда их тарелки наполнились, Корво уже покидал столовую. Песня костей все еще преследовала его. Теперь ее поддерживала белая костяная заколка в волосах Лауры Кроссен. На палубе Корво встретил Ирвина Дьюара. Он восседал на деревянной коробке, а в его руках четырехструнная гитара издавала мягкие переливающиеся звуки. Матросы собрались вокруг него, привлеченные музыкой, и вели разговор. — Лорд Аттано, — произнес Дьюар, гораздо более бодрый и здоровый, чем несколько часов назад. — Вы уже вернулись. — Я вижу, вам стало лучше, — сказал Корво. — Я отдохнул несколько часов в своей каюте. Потом, на удачу, с «Ахава» сюда пришел доктор. Он дал мне что-то выпить, и теперь я действительно чувствую себя гораздо лучше. — О, живая музыка, — послышался голос Кавендиша. Он подошел к ним с бутылкой вина, которую, очевидно, выкупил в магазине на «Ахаве». — Я и не надеялся на такого рода культурное явление здесь. Как насчет того, чтобы разделить немного вина и послушать что-нибудь услаждающее? В конце концов, мы отчаливаем от последнего оплота цивилизации, пусть и одного из самых отвратительных, что мне доводилось видеть. Отпразднуем это. — Откажусь от вина, в моем состоянии это было бы вредно, — сказал Дьюар. — Однако, пожалуйста, буду рад сыграть для вас что-нибудь. Кавендиш перевел взгляд на Корво. — Лорд-защитник снизойдет до нас, простого народа? Отплываем же мы все вместе. — Может быть, позже, — ответил Корво. — Ну, как хотите. Спустившись к каютам, первым делом он привычно проверил замочную скважину на своей двери. Ключ входил и проворачивался без проблем. Затем он медленно приоткрыл дверь, чтобы не создать сильного порыва воздуха. Но в этом не было необходимости. Три пепельные полосы, которые он оставил возле двери, были стерты чьим-то неосторожным следом. Он вошел в каюту и, запершись на замок, направился к сумке, оставленной под столом возле стены. Он положил ее на кровать, расстегнул молнию и проверил содержимое. Вещи находились в том же порядке, в каком он их оставил, и он был в этом уверен. Затем он выложил сложенную одежду и пару книг, обнажил лезвие, завернутое в шерстяной платок, и разорвал потайной карман в днище сумки. Два амулета, которые он взял с собой, спокойно и бессмысленно шептались на языке Бездны. Он взял один из них и оглядел комнату. На полу ярко отпечатались ожоги следов. Они кружили ровным узором вдоль комнаты, вспыхивали на спинке стула, ящике стола, каркасе кровати, ручке двери. Все было уложено на места с большой осторожностью и умением. Деревянная панель под потолком, которую он выбил днем ранее и за которой прятал свой дневник, была чиста. Проверив, он убедился, что тот, кто ходил по его каюте, не обнаружил этот угол. Корво сел на кровать, положил амулет обратно в потайной карман, а потом, достав из сумки нитку и иголку, принялся методично восстанавливать вспоротые швы. Одновременно он размышлял. Через полчаса, умывшись и сметя с пола пепел, он покинул каюту и вышел на палубу. Темнота ночи сгущалась. Корабль был освещен, но за черной пеленой невозможно было разглядеть ни облаков, ни горизонта — только волны, с силой качающиеся под кораблем. Свет прожекторов храбро прорезал тьму, но никак не мог бороться с ней. Над кораблем разносились отзвуки музыки. Мелодия показалась Корво знакомой, но он никак не мог вспомнить названия, а в неровном и довольно грубом мужском исполнении едва ли можно было различить слова. Пройдя немного дальше, он увидел, как на сдвинутых коробках вокруг сияющих млечно-голубым светом фонарей собрались пассажиры и матросы. Некоторые из них пели. Дьюар задавал мелодию, перебирая гитарные струны. Суденышко врезалось в остров туманный, По берегу брел я на голос желанный… Тусклый свет мягко оглаживал черты и фигуры, углублял тени, придавал глазам таинственный блеск, а лицам — призрачную бледность. Все выглядели затянутыми в переживания, заключенные в песне. Корво бесшумно приблизился и занял место рядом с Соколовым, который молча принялся наливать ему в чашку из стоящей за ящиком бутылки. К счастью, похоже, это было не вино. Кратко оглядевшись, он заметил среди матросов Санто и знакомую группу приятелей второго помощника Коултера. Сам Коултер стоял на вахте неподалеку. Меган Фостер тоже была здесь — зарывшись носом в ворот пальто, она сидела неподалеку от Каведиша, хотя в руках у нее не было алкоголя. Рядом с ней Корво увидел первого механика Сэла, занятого резьбой по дереву. Даже Эйвери Коэн присоединился, по-прежнему непроницаемо серьезный, с прежним неясным грубым выражением, которое было еще больше испорчено тенями. Когда песня закончилась, Кавендиш, что сидел, накинув на плечи пиджак, с простой металлической чашкой вина в руках, произнес: — Вся эта большая метафора смерти, заключенная в рифму, заставляет меня задаться вопросом, почему каждая вторая мать считает нужным петь ее детям в качестве колыбельной. — Дети не боятся смерти, как мы, — ответил ему Дьюар. — И она не интересует их, как нас. — Главное, чтоб звучало красиво, — сказал один из матросов, которого, по-видимому, раздражала претенциозная критика Кавендиша. Тот только торопливо покрутил запястьем. — Ну же, давайте послушаем еще что-нибудь. Что вы можете предложить, мистер Дьюар? Дьюар в задумчивости чуть приподнял свою кепку с синей розой. — Не так много приходит на ум. Такое разнообразие песен, что в нем легко потеряться. Вряд ли я смогу исполнить что-нибудь тивийское. Рефрены и параллели довольно трудно запомнить. Соколов фыркнул. — Музыкальная культура Тивии отличается от культуры других островов. Ее возможно мастерски повторить, но ни одному музыканту без значительного опыта погружения в эту культуру не удастся создать что-то и близко похожее. — И кроме того, — значительно добавил Кавендиш, — все тивийские песни чересчур абстрактны и одухотворены. Уже одно то, что их называют «плачами», действует угнетающе. Чарльз Сатур сидел среди других матросов. В этот момент он предложил, обращаясь к Дьюару: — Как насчет «Девы на берегу»? — Очень хорошо, — согласился Дьюар. Он перебрал струны, вспоминая мотив. Тут же все замолкли, и песня, несмотря на возбужденный шум моря, раздалась ясно. У Дьюара был птичий напев — высокий и чистый, совсем не похожий на его обычный низкий тембр. Его интонации переливались оттенками чувств, словно смешанные краски на палитрах в мастерской Соколова. Корво не был большим ценителем музыки. Он любил песни и танцы, потому что был научен им с детства, но никогда не выносил эти умения за те пределы, где они становились искусством. Дануолл приучил его к претенциозности, к критике, к извечной оценке, продиктованной неясными критериями, и только в его далеких воспоминаниях песни были чем-то естественным, веселым, радостным. Иногда он напевал за работой — почти неосознанно и лишь наедине с собой. Однако слышать исполнение, достойное называться искусством, на «Уайтхорне», среди грубых матросов и дикого океана, вернуло ему это давно потерянное ощущение свободы — будто он тоже мог открыть рот и петь, и это была бы жизнь, и жизнь была бы искусством. Под южным солнцем, Под северным ветром Стоит на утесе Прекрасная дева, Прекрасная дева стоит, Любимого сторожит. Любимый морем Захвачен был, Корабль предпочел Дому предков своих. Дому предков корабль предпочел, К берегам далеким ушел. И тянет деву К утесу нагому, Где воды бурлят Под белой стопою, И птицы вьются Над головою Плача по морю, Пустынному морю. Матросы питали особенное чувство к музыке. Среди океана, где из звуков только приказы капитана, собственные мысли да шепот волн, музыка становилась для них чем-то большим, чем мелодия и слова. Это был способ сблизиться, способ организовать работу, способ собрать собственные ощущения в единое и выразить их. Уважение к мелодиям было почти бессознательно укоренено в них. Чарльз Сатур слушал песню спокойно, его рука лежала на той потрепанной книжке, которую Корво заметил у него утром. Лаура Кроссен смотрела в черноту за бортом, ее осанка была как всегда безупречна, а голова высоко поднята. Но такого мягкого выражения лица она себе раньше не позволяла. В этому минуту смотреть на нее было даже приятно. Глаза остальных были устремлены на Дьюара. Отстраненные взгляды, стеклянно стылые и мягкие, сосредоточенные ясные взгляды, наполненные чувством. Тонкие улыбки, похожие на изгиб лодочного борта, лица без улыбок. Дьюар мог бы, как крысиный пастух, певуче приказать всем выброситься за борт, и его бы послушались. Когда струны затихли, наступило мгновение тишины. Отзвук музыки повис над головами подобно вуали. — Очень хорошо! А вы талант! — захвалили матросы, и Дьюар слегка согнулся в поклоне, снимая кепку. Чарльз Сатур поднял свою кружку с ромом в его сторону. — Насколько я знаю, раньше эту песню пели по-другому, — Дьюар провел по своим волнистым волосам, а потом вновь натянул кепку. — Дайте угадаю, — произнес Кавендиш, — тогда героиня сбрасывалась с утеса. Это морлийская песня, не так ли? Очень узнаваемая манера трагичных концовок. Я чувствую, что из меня пытаются выдавить слезы. — Вы только жалуетесь, Кавендиш, — с явным презрением заметил Соколов. — Сочинили ли вы за свою жизнь хоть что-нибудь, кроме деловых записок? — Сочинение деловых записок нисколько не лишает меня вкуса. Просто подмечаю факты. Народные песни Морли прекрасны. Они не лишены ни красоты, ни идеи. Но этот способ рисовать мир через трагедию довольно угнетающий для тех, кто уходит далеко от дома. — Потому что уход из дома для некоторых людей — это трагедия, которую нужно прочувствовать, — справедливо отметил Дьюар. — Нет ничего необычного в том, чтобы выражать ее через искусство. — Скажите мне: вы чувствуете трагедию прямо сейчас? Дьюар несколько смешался. — Ну, — произнес он осторожно, — мне говорили, что путешествие может стоить некоторым из нас жизни. Кое-какая трагичность, на мой взгляд, здесь есть. Откуда-то сзади неожиданно послышался голос капитана Траска. — Мистер Кавендиш всего лишь хочет услышать что-нибудь из родных краев. Все обернулись. Матросы тут же начали кричать: «Капитан!» и «Сэр!» Манера была менее строгой, чем обычно, но капитан Траск не обратил внимания. Он стоял возле фальшборта и засыпал табак в свою трубку. — Откуда вы родом, капитан? — спросил Кавендиш. Он поднял выпивку, предлагая, но капитан Траск лишь косо взглянул на него, приподняв бровь. — Дануолл. — Из его рта шел едва заметный, уносимый ветром дым. — И если вы попытаетесь спросить, я уважаю поэзию Дануолла так же, как и поэзию любого другого города в Империи. — Обо мне сложилось неверное впечатление. Я вовсе не хотел проявить неуважение — но сравнения между культурами не избежать. Я могу сказать, что песни Морли глубже и поэтичнее, чем песни Серконоса, но при этом в серконосских песнях вы никогда не найдете сломленного героя. Лаура Кроссен чуть фыркнула, что заставило Кавендиша взмахнуть рукой. — Если не верите мне, давайте спросим у лорда-защитника. Лорд Аттано, — обратился он к Корво, — вы, если не ошибаюсь, уроженец Карнаки. Подтвердите мои слова. Все взгляды обратились к Корво. Он ответил честно: — Это правда. — Тогда какую песню вы хотели бы услышать, мистер Кавендиш? — спросил Дьюар. — «Побег в полночь»? «Страдания Шелли»? — «Старый Джон»! — выкрикнул Санто, и матросы одобрительно заголосили. — Парень знает толк, — согласился Кавендиш. — Вы не можете не знать этой песни, Ирвин. — Вы не найдете на всех четырех островах человека, который ее не знает, — ответил Дьюар. С первых нот становилось понятно, что эта песня будет отличаться от всех других. Пальцы Дьюра ловко дергали струны гитары, создавая бодрый, веселый мотив. Матросы, словно бы проснувшись, оживленно и громко вступили в песню уже на второй строке. Жил на свете великий мудрец, И звали его — Джон! Славный рыбак, жених и отец, Большим был счастливчиком он. Однажды у Джона случилась беда — Ему изменила жена! Сын умер, дом рухнул, «Ну и дела!» — Подумалось Джону тогда. Перед припевом послышался веселый смех. Корво видел, как Кавендиш с удовольствием подпевал, а Меган Фостер чуть отбивала ногой ритм. Ох, Джон! Ох, Джон! Старый ты дурак. Ох, Джон! Ох, Джон! Обычный карнакский простак. Стоял чесал голову славный наш Джон, И решил он махнуть рукой! Свободным был тот, кто все беды прошел, Человек без гроша за душой! Взял удочку, лодку пустил по волнам И тридцать ночей дрейфовал. Счастливым вернулся наш Джон к берегам — Громадную рыбу поймал! И вновь припев разнесся над океаном. Все пели, не жалея голосов. Ох, Джон! Ох, Джон! Старый ты дурак. Ох, Джон! Ох, Джон! Обычный карнакский простак. Матросы выли почти по-волчьи, вытягивая последние ноты, затем зашлись хохотом. — Полагаю, теперь ясно, о чем говорил мистер Кавендиш, — произнес Дьюар, когда смех стал тише. Послышался звон чашек — матросы чокались, словно песня была тостом. Соколов с иронией ответил: — Он, очевидно, хотел бы слышать эту песню в качестве колыбельной. — Вас так задела моя любовь к серконосской музыке, а не тивийской? — спросил Кавендиш. — Нет, я лишь насмехаюсь над вашим способом показать эту любовь. Создается впечатление, что в своей гордости вы не можете избежать пренебрежения и отчужденности по отношению к культуре других островов. — Значит, вы понимаете мои настоящие чувства, но мои слова вас не устраивают? Тогда я не вижу в этом ничего страшного, профессор. Уверен, вам не раз приходилось слышать подобное у себя за спиной. Они перебрасывались словами через Дьюара, который с несчастным видом принялся наигрывать танцевальный карнакский мотив, чтобы заглушить их. Отвлекаясь от нелепой ссоры, Корво обратил внимание на разговор матросов. Мало кого из них он знал по именам, но все лица были ему достаточно знакомы, каждое он видел далеко не раз за последние сутки. Чарльз Сатур рассказывал историю из своего опыта путешествия на траулере. — …Один из них самостоятельно отрезал от кита огромный шмат мяса — самого вкусного мяса, филейного, как раз того, которое у кита на брюхе, — и, прожарив, ел его, словно король, в полном одиночестве и с гордым видом победителя. Как будто мертвый зверь таким образом платил ему за причиненные неудобства и пару царапин на борте. — Есть у некоторых китобоев такое, — сказал один из матросов, красивый мужчина с задумчивыми глазами и мрачным, изможденным лицом. — После совершения убийства они кричат и машут руками, и все их ненавидят за то, как они гордятся собой. Кит уже умер, а они все продолжают разговаривать с ним и указывать, кто победитель, а кто проигравший. — Да-а, прямо на соревнование какое-то тянет. Я тоже немало повидал таких. Они, когда возвращаются, истории о своих подвигах рассказывают, пока в горле не встанет. — А чего бы и нет? Похвастать таким делом не дурно. — Это китобои. Они насмерть борются с этими китами. У них работа, которая иной раз жизни стоит. Конечно, они будут горды собой. Всякий, кто способен одолеть кита, достоин уважения. Молодой матрос, сидевший чуть в стороне, скромно заговорил: — У меня в деревне после охоты принято благодарить зверя. Даже если мы его убиваем, мы не хвастаемся этим, потому что мы оба одинаково заслуживаем ходить по земле, люди и животные. — Кит — священное животное, — задумчиво сообщил Сатур. Когда он говорил, матросы прислушивались к нему, как к мудрецу. — Нередко и для тех, кто плавает на китобойцах. — Для еретиков, — неожиданно произнес Эйвери Коэн, и все взгляды попытались отыскать его тускло освещенную фигуру. — Мир не делится на еретиков и слепых последователей Аббатства, — Сатур небрежно взмахнул рукой. Даже этот жест выглядел медлительным и спокойным, как полная волна, лениво наваливающаяся на берег. — Есть старые верования и старые божества. Они просто не на устах у власти, где о них все могут услышать и узнать. Чужой один из таких, но слишком ненавидимый. — Чужой, по-вашему, божество? — спросил Эйвери Коэн. — По-моему, Чужой есть Чужой. Божество он или выдумка, меня это не особенно волнует. Моя мысль в том, что кита почитают не только его последователи, но и те, вера которых гораздо сложнее. — А вы что, особенно презираете ересь? — вызывающе спросил у Коэна матрос с мрачным лицом. Эйвери Коэн слегка наклонил голову, как бы не понимая вопроса. — Не совсем. Я пытаюсь понять ересь. Хотя и не принимаю ее. — А что у вас делают с теми, кто насмехается над мертвым животным? — полюбопытствовал Санто, обращаясь к тому юноше, что рассказывал про свою деревню. Все затихли, тоже заинтересованные ответом. — Презирают, — ответил матрос. — Они у нас хуже и человека, и зверя. Пока они обсуждали ересь и обычаи китобоев, Меган Фостер негромко беседовала о чем-то с Сэлом Мероузом. Он говорил, короткими и скупыми жестами описывая что-то, пока Меган внимательно слушала и время от времени кивала. Лаура Кроссен говорила с единственной женщиной в составе команды. Ее звали Эллен, и, несмотря на некоторую грубость черт, она обладала своеобразной красотой, которую трудно было описать. Ее растрепанные светлые волосы, выжженные солнцем, были собраны под бандану, а на лице, от виска к скуле, ломаной линией тянулась татуировка созвездия кита. Во многом она, с ее несдержанностью, яркостью и бытовой грубостью, казалась полной противоположностью Лауры Кроссен. И все же разговор между ними выглядел любезным, если не сказать дружеским. — Как насчет «Тюремной песни»? — неожиданно предложил Ирвин Дьюар. Похоже, ему надоели Соколов и Кавендиш, с каждой чашкой все более распаляющиеся. Еще прежде чем раздалось согласие, он начал наигрывать мотив. Сначала несколько загадочный и лиричный, но затем, подходя к кульминации, разражающийся грубой музыкальной силой. Матросы, сразу же узнав песню, вступили с первых слов. На зеленом холме океана, На острове дальнем Балметт, Где звери, сплетаясь, сосали, Из человечьего мяса паштет, Там мне руки и ноги сковали И на дне тюремной ямы Сокрыли от глаз моих свет… О нет! Обесчещен, унижен и заперт Я в камере этой сырой, Крысиный писк угнетает, И холод мне зад жжет. Голодом морит охрана, Сокамерник жаждет бесед, Тюремная жизнь — отрава, Прямо как здешний обед! О нет! Послушен я был, терпел и не выл, Обиду свою молчаливо хранил, И что же за то мне мир наш всучил? Спел песню и в рожу кулак получил! Тогда и решил — прощай, тюрьма! Пока я опять не дошел до греха. Стащил ключи, исчез в ночи, И попробуй теперь меня отыщи! Припев повторялся несколько раз. Не заботясь ни о какой певучести, матросы весело рявкали его во все горло, словно желая докричаться до могильников под дном океана. Даже губы капитана Траска шевелились, пока он смотрел куда-то вдаль, где небо сливалось с горизонтом в непреодолимой тьме. Смерть! Смерть! Лучше на воле Встретить ее чем в тюрьме загнивать! Смерть! Смерть! Ищи на свободе — Там буду последний свой тост поднимать! Это была одна из самых известных серконосских песен. Еще в детстве Корво часто слышал, как в пабах Батисты ее дружно пели рабочие, для которых шахты были все равно что неосознанной тюрьмой. Тогда он не до конца понимал, о чем она, да и другие песни, важно было лишь то, что во время исполнения всегда становилось весело, все наполнялось смехом и каким-то единым благодушным настроением. Теперь же вся ирония была обнажена, и он чувствовал то, о чем хотел сказать, но не сказал Кавендиш: герои серконосских песен были так же трагичны, как герои морлийских, гристольских и тивийских песен, но в то же время они были полны иронии, которая возвышала их над трагичными обстоятельствами. Кавендиш предложил тост — за путешествие, которое дано предпринять немногим. Все подняли стаканы, выпили. Молчаливая солидарность исходила от вахтенных, от капитана Траска, что покуривал свою трубку, наблюдая за всеми ними от фальшборта. Только Лаура Кроссен задумчиво покручивала свой стакан, не разделяя общего воодушевления. — Скажите, профессор Соколов, — произнесла она, когда отзвенели удары жестяных кружек, — что известно о месте, куда мы направляемся? Этот город… Атакама. Мертвое место, как нам сказали. Тогда почему именно оно? Другие разговоры заметно затихли — всем было интересно послушать про Пандуссию. — Большая часть известной нам земли континента является мертвой, — ответил Соколов. — С демографической точки зрения, конечно. Но и это едва ли даже одна пятидесятая от всей Пандуссии. За последнюю сотню лет было предпринято около двадцати экспедиций. Каждая была нацелена на точку континента, в которой предположительно происходили цивилизационные процессы столетия назад. Только восемь из них оказались плодотворны. Благодаря им мы знаем берега, нам известны реки и проливы, мы изучили часть суши, рельеф и климат. Нам удалось открыть шесть поселений, из которых три выходят к океану, два находятся вдоль берегов рек и одно уходит вглубь континента. При этом только два являются полноценными городами. — Он чуть сощурил глаза и поправил себя: — Руинами городов, вернее. — Почему? — перебил Кавендиш. — Пандуссия огромна. И всем известно, что на ней есть жизнь. Если есть целые города, то почему они пусты? — Чума, — ответил Соколов, и в этом слове был большой и мрачный вес. — Живи мы с вами тысячу лет назад, мы смогли бы увидеть эпоху цветения Пандуссии. Живая культура в ее ярчайшем закатном свете — потому что все цивилизации умирают. Этой не было дано переродиться из-за чумы. Чума многое уничтожила. Конечно, не все, но оплоты цивилизации, великие столицы, вероятно, теперь больше напоминают города-призраки. Дануолл был бы таким же, если бы нами не было изобретено лекарство от чумы. — Да, да, ваше великое достижение, — пробормотал Кавендиш в чашку. — Мы точно не знаем, насколько велика часть Пандуссии, пострадавшая от чумы. Но теперь, имея лекарство, мы могли бы возродить эти города. Наладить связь с пандуссийскими народами. Конечно, это вопрос уже другого уровня и других экспедиций. Сейчас же, даже если наши нынешние достижения могут показаться малостью, благодаря тому, что мы обнаружили во всех исследованных точках континента, у нас имеются широкие перспективы дальнейшего освоения Пандуссии. Атакама — часть этой перспективы. Она упоминалась в деловых документах и исторических книгах, и, судя по содержанию разных ссылок, есть основания полагать, что в какой-то момент истории она была столицей южной части континента. Для нас это богатейшее хранилище культуры и истории. — Если только она не превратилась в пыль, — заметил Кавендиш. — А что, если там будут только песок и камни? — Значит, мы будем изучать только песок и камни, — категорически ответил Соколов. — Но зачем? Вы сказали, что открыли и другие города. Почему же мы не отправляемся туда? — По-вашему, все так просто. Собрать экспедицию стоит немалых трудов и огромных затрат. Конечно, нам следовало бы отправиться сразу вглубь Пандуссии и изрыть там всю землю, пока не раскопаем ее суть. Но пока все что мы можем — это отнимать крупицы от целого и создавать основу для более полных исследований, которые произойдут однажды. — Так вы, получается, работаете на будущее? — Кавендиш приподнял брови. — Никогда бы не подумал. Вы всегда казались мне жадным и самоличным владетелем истин. — Вы и представить себе не можете, как меня раздражает, что я имею всего две руки и ограниченные годы жизни. Это значительно усложняет процесс исследования. Приходится со скрипом делать что-то для потомков и надеяться, что среди них будут не одни кретины. Кавендиш насмешливо изогнул губы, удивленный такой откровенной грубостью. — Прошу прощения, профессор Соколов, — любезно вступил Дьюар, — что же нам все-таки ожидать от этой Атакамы? Похож ли этот пандуссийский город на какой-нибудь из известных нам городов на островах? — Вы будете удивлены, — ответил ему Соколов, — но Пандуссия, когда вы ступите на нее, не поразит вас. Вы увидите джунгли, среди которых живут серконосские племена, вы увидите пустыни, которых немало в Гристоле, вы сумеете найти руины, которыми полнится морлийская земля. Что такое Атакама? Это город, с одной стороны окруженный длинным хребтом, — он жестикулировал, ребром ладони проводя косую линию гор, а второй рукой, с чашкой, рисуя просторы, — а с другой выходящий к равнинам. Этому городу более двух тысяч лет, и он представляет собой всего лишь останки былого величия Пандуссии. Но если поселенцы еще не перебрались туда, мы найдем Атакаму в ее нетронутой древности. — А какие там люди? — поинтересовался один из матросов. — Вы все говорите, что это великая цивилизация, но я слышал только про дикие племена. — Аббатство любит распускать эти бредни, — фыркнул Соколов. — Только потому что считает, что Пандуссия — родина ереси, и не хочет, чтобы моряки к ней приближались. — Старый Сэл уже бывал на континенте, — сказал Чарльз Сатур. — И он своими глазами видел эти самые племена. Он расскажет вам об этом. Сэл мрачно взглянул на него исподлобья. Но все же, не отрывая ножа от дерева, произнес: — Мое поколение еще застало те времена, когда богачи засылали к дальним островам континента свои корабли, на которых потом привозили рабов. Это были люди и не люди: говорили на варварском языке, жили как варвары. Только убивали как звери. И умирали быстро, когда их прятали под землю, в шахты. Но были среди них и другие. Однажды мой приятель рассказал мне, что видел на тамошних брегах торговцев и ремесленников. Они все еще говорили на непонятном языке, но вели себя разумно, складно вели обмен и умели ткать, делать оружие и украшения. Люди на Пандуссии есть, — закончил он нерадостно, — но перегрызут ли они тебе горло или встретят радушно, не узнаешь, пока не ступишь на их землю. Поди пойми. Фигурка в его руках все больше напоминала кита. Он умело вытачивал хвост. — Мистер Мероуз говорит верно, — сказал Соколов. — Но Атакама — большой город. Дикие племена не поселяются в таких местах. Другие… что ж, мы с ними встретимся, если они там будут. Стоит помнить, — он серьезно оглядел всех собравшихся в тесном кругу, — что собственная безопасность должна быть приоритетом для каждого из вас. Я почти уверен, что все вы отправляетесь на Пандуссию, чтобы увидеть остатки древней цивилизации, а не чтобы умереть. Потому будьте осторожны и при неуверенности лучше вернитесь на корабль. Никто из них ему не ответил. В их выражениях была серьезность, но и отстраненность. Все думали о причинах, которые отправили их в это путешествие, несмотря на опасность. — Профессор, — сказал какой-то матрос, — а правда, что про Пандуссию говорят? Что там ядовитые рыбы выпрыгивают из воды и киты размером с траулер? — Правда. К сожалению для нас всех. — Мы знали, на что соглашались, — произнесла Эллен. — Не трусим, уж поверьте. — Не сомневаюсь в этом, господа. Капитан отрекомендовал вас как команду проверенных моряков. Это неожиданно повысило дух матросов. — Ну, если уж капитан! — Ха, прямо чувствую себя особенным. — Отставить самолюбование, — приказал капитан Траск. — Есть сэр! — Есть отставить самолюбование, капитан! — Для любого моряка, — сказал капитан, — даже самого опытного, такое плавание, как наше, может обернуться смертельным номером. Я набрал лучшую команду, какую мог. И все же профессору придется объяснить вам всем, что нас ожидает впереди. Висела тишина; все с уважением внимали ему. — Пока мы в знакомых, безопасных водах, — он поглядел на океан. — Но это ненадолго. — Я мало что слышал о Пандуссии, — честно сказал Дьюар. — И все же многие уверяют, что меня ожидает смерть. К каким же все-таки опасностям следует приготовиться? — Вам полезно было бы прочесть «Записки» мэтра Соколова, — сообщил ему Кавендиш. — Спросите. Я уверен, он везет хотя бы один экземпляр с собой. — Опасностей много, — ответил Соколов, не обращая внимания на выпад Кавендиша. — В основном — это природа. Ничто из того, что обитает на Пандуссии или в океане вокруг нее, не враждебно по отношению к нам, и все же опасно для нас само по себе, по факту своего существования. Ядовитые виды насекомых, агрессивные хищники, которые существуют и на островах, но здесь ведут себя непредсказуемо, незнакомые растения и грибы. Это только то, что мы можем понять. Однажды в плавании, еще прежде чем берега Пандуссии выросли перед нашими глазами, члены команды, с которой я путешествовал, начали потихоньку терять рассудок. Апатия, беспамятство, сонливость… один из матросов умер во сне, и на его лице была гримаса не то тревоги, не то глубочайшего удовлетворения. Установить причину я не могу по сей день. — Очень похоже на магию, — произнес Эйвери Коэн. Он был молчалив и незаметен, скрывшись среди присутствующих, несмотря на свою медвежью фигуру. Многие взгляды с удивлением обратились к нему, как будто бы все забыли о его присутствии. — Да, излюбленная притча всех еретиков, — посмотрев на него, небрежно ответил Соколов. — Чужой ожидает на Пандуссии, испытывает и зачаровывает моряков, что путешествуют к берегам его дома. Не более чем выдумка. — Выдумка или не выдумка, а может, отчасти правда, — сказал Кавендиш. — Все мы так или иначе связаны с Бездной в наших сновидениях. А в Бездне, как известно, хозяин Чужой. Возможно, он и способен лишать жизни, прикасаясь к нашему разуму, как всемогущее существо. Повисло неловкое молчание. Все понимали, что он поднял запретную тему, говорить о которой многие не решались. Те матросы, что постарше, более проницательные, серьезно, даже задумчиво смотрели на Кавендиша. Корво видел понимание на их лицах, даже за непроницаемыми выражениями. На мгновение ему удалось уловить искреннее презрение, исказившее губы Лауры Кроссен. Эта гримаса прорезала ее черты, как отблеск молнии, и, как отблеск, быстро исчезла. Корво бросил взгляд на Меган Фостер. Сидя в небрежной, тщательно расслабленной позе, она крутила в руках стакан с алкоголем, доставшийся ей от какого-то из механиков Сэла. Поймав взгляд Корво, она вопросительно наклонила голову. Среди всех тишину нарушил Эйвери Коэн. — Чужой когда-нибудь касался вашего разума? Его вопросы были тупыми, без тени любопытства. Как и все остальное, он произносил их с равнодушной, жесткой прямолинейностью. Кавендиш приподнял бровь и небрежно ответил: — Если бы я знал, — а затем выпил. — А хотели бы? На этот раз Кавендиш взглянул на него внимательнее, с непониманием. — Ну, это почти интимно, — ровным саркастичным тоном сказал он. — А вы бы хотели? — Нет, — ответил Эйвери Коэн. — Но я бы посмотрел на того, кто хотел и получил желаемое. Корво быстро отвел от него взгляд и уставился на отдаленную фигуру вахтенного Коултера, который был не более чем тенью в слабом отсвете прожектора. Когда он снова оглянулся на Коэна, тот уже смотрел на него, но скоро отвернулся. После еще одной песни начал, наконец, накрапывать дождь. Ветер уже давно стремительно поднимался и шумел в снастях. Матросы и близко не захмелели к тому моменту — у каждого в руках было всего по одной кружке предоставленного Чарльзом Сатуром рома. Они, невзирая на дождь, остались сидеть на палубе, обмениваясь историями, чтобы скоротать время до смены вахты. Кавендиш, встав с ящика, поежился от сырости, прохлады и алкоголя, гудящего в крови. Хотя по его виду и языку, работающему с прежней небрежностью, нельзя было сказать, что он пьян, походка несколько выдавала его. Чего нельзя было сказать о Соколове, которого не брала никакая выпивка. Однажды, когда они увлеклись, Корво упал лицом в стол быстрее, чем Соколов даже сделался пьяным. Корво подождал, пока Эйвери Коэн направится к каютам, и через минуту, обменявшись парой слов с несколькими матросами, незаметно последовал за ним. У Коэна была спокойная, размеренная походка и прямая осанка. Он не размахивал руками, когда шел, хотя его правая рука двигалась гораздо меньше, как бы прилипшая к боку. Ему определенно не хватало сабли на поясе. Когда они оказались в маленьком коридоре возле кают-компании, Корво толкнул Коэна к стене. Чтобы ошеломить такого человека, ему пришлось приложить существенную силу. Коэн был яростным в своем первом сопротивлении, но отказался от него сразу, как только узнал Корво. — Мне бы не хотелось вести этот разговор, — сказал Корво. — И меня действительно раздражает, что приходится. Не знаю, что именно вы пытались найти, но вам следует уяснить, что вламываться в чужие комнаты и шарить в личных вещах — это противозаконно. Коэн наклонил голову, и у него получился жест не то извинения, не то недоумения. С такого близкого расстояния становилось заметно, что его глаза, в отличие от жестких высеченных кривых его лица, были живыми и подвижными. — Полагаю, вы, как лорд-защитник, должны знать о законах все, — пробормотал Коэн. Корво едва удержался от того, чтобы недоверчиво выгнуть брови. Была ли это ирония? — Вы прямолинейный человек. Если вам есть что заявить, не стесняйтесь. — Заявлять мне пока нечего. Но я знаю, что вы не чисты на руку. — Для меня это новость, мистер Коэн. Объяснитесь. — Обязательно. Но я сделаю это прямо перед капитаном, когда у меня появится, что ему предоставить в качестве доказательств. — Я все еще не понимаю вашего обвинения. И вы думаете, капитан будет рад узнать, что на корабле завелась крыса, умеющая проникать под запертые двери? Коэна, похоже, это насмешило. Он слегка улыбнулся. Улыбка скупо и глупо выглядела на его лице, как будто всей его каменной маске нужно было потрескаться и раскрошиться, чтобы впустить эмоцию. — Кто из нас крыса, лорд Аттано? — он попытался оторваться от стены, используя внушительную силу, но Корво ни на секунду не ослаблял хватки, готовый сломать ему ребра, если понадобится. Тем не менее, сообщение дошло. — Я догадываюсь, кто вы и зачем вы здесь на самом деле. Мне не жаль ни репутации, ни личной свободы, чтобы доказать это. — Кто вы такой? — после недолгого молчания спросил Крово. — Сейчас — никто. Просто любопытный человек. Да и вы тоже. В море только один титул имеет значение, и ни одному из нас он не принадлежит. Поэтому предлагаю вам отпустить меня. Я вовсе не намерен драться. Корво отошел от него, легким движением локтя открывая полы своего пальто и обнажая рукоять клинка. — Вам же лучше. Рассеянным движением разглаживая куртку, как будто не знакомый с собственной одеждой, Коэн заметил: — Битва — это для дураков. Быть крысой умнее, не так ли? — Для вас — нет, — сухо отозвался Корво. — Даже крыса из вас никакая, мистер Коэн. Коэн только низко кивнул, словно знал это, и пошел дальше по коридору, как если бы этого момента между ними никогда не было. Корво смотрел ему вслед, пока он не исчез, затем направился в свою каюту.
Примечания:
я в первый раз нагрузила себя задачей придумывать песни, хотя даже никогда не писала стихи. так что если вы песенных дел мастер, то прошу не слишком меня ругать.
