в поклоне

Бродяжные ноги не дают хозяину покоя. Бродят повсюду, нарушая границы чужой земли. Уносят в дальние края, откуда человек возвращается с душой, оскверненной страданиями и злом. Зачем нужны такие странствия? Разве станешь ты ходить по горящим углям или битому стеклу? Из четвертого запрета Аббатства Обывателей.

Я зарастаю памятью, Как лесом зарастает пустошь. Давид Самойлов

      Открыв глаза, Корво увидел склоненное над ним лицо Старой Ветоши — громадные, едва не выпученные глаза, карту глубоких карьеров и рыболовных сетей на иссушенной, припудренной коже, глубокие тени, что прятались в морщинах, красные от помады губы. Зловоние исходило от нее, смешанное с приторным парфюмом. Он едва удержался, чтобы не отползти подальше, но он уже привык к ней, к кривизне ее угасшей красоты и необъяснимым порывам. Единственным его беспокойством было проснуться однажды без руки или без ноги, если бы ей вдруг захотелось использовать его тело для создания рун. Хотя она всегда боязливо отстранялась, если он сам надвигался на нее, у нее не было страха, только что-то затаенное, жадное и голодное. Иногда, впадая в странное настроение, она смотрела на него откуда-нибудь из угла, как крыса. Он не помнил, когда именно, но в какой-то момент он словно бы ясно понял: она ждала, что он умрет, или раз за разом воображала это. Ее нежность и материнство быстро сменялись ревностью.       Ее лицо исчезло; она отошла, что-то бормоча. Корво приподнялся и, оглядевшись, увидел на полу комнаты белый круг с таинственными символами. Старая Ветошь быстрыми движениями разминала в ступе ядовито-желтые цветы вместе с птичьей печенью, стук пестика по граниту и скрип старых половиц казались оглушительными. Над головой Корво звучали шепотки: их издавали амулеты, свисающие со скрученного пурпурного полога, словно украшения. Он поднял руку и осторожно прикоснулся к ним, пока Старая Ветошь расхаживала вокруг своих рисунков.       — Иди сюда, мальчик, — позвала она, маня его костлявой рукой.       Он поднялся со старого матраса и подошел туда, где она рассыпала черные перья в одном из начерченных кругов. Там же, тускло светясь, словно фосфор, лежал скелет человеческой кисти. Закончив, Старая Ветошь потянулась и похлопала Корво по щеке. У нее были холодные пальцы, испачканные в крови и пыльце. Он понял, что забыл надеть маску, но, что удивительно, не нашел нужным бежать и прятаться. У него было ощущение, что те, кто мог видеть его, уже знали о нем все.       Пока он осознавал себя, Старая Ветошь начала напевать за работой.       «Бедный рыбак, нищий мальчишка,       Таков был любимый мой…»       Ее голос звучал хрипло и как-то злобно.       — Знаешь, как сделать хорошую руну, дорогуша? — спросила она. Затем вдруг схватила его за руку и полоснула по ладони ножом. — Дай богу то, что ему нравится!       Капли его крови попали на перья и белые кости, лежавшие в центре круга. Он резко отнял руку и рассмотрел порез. Рана была глубокой и жгучей, хотя почти не кровоточила.       Старая Ветошь небрежно облизнула пальцы.       — Здесь рак, а здесь змея… вот и кит.       Только отойдя чуть дальше Корво смог различить рисунок на полу. Это было звездное небо.       — Когда звезды сдвинутся с места, притягиваемые Бездной, народы впадут в безумие. Мудрецы и дикари начнут убивать. Но истинно проницательные, ведающие магией и словом, создадут бога, который возьмет звезды в ладони и удержит водоворот вселенной. Звучит красиво? Многие соблазнялись. Но сущность Бездны не есть Бездна, а бог не есть вселенная.       Она помолчала и вдруг ровным, безжизненным голосом произнесла:       — Какая падаль.       На этом Корво проснулся. Рассвет озарял его каюту золотисто-желтым. Все казалось насыщенным и чересчур обнаженным при свете солнца. День за днем он просыпался, видя одни и те же стены и мебель, — это казалось повторяющимся сном, но чем дальше, тем четче и реальнее становился мир вокруг. И все же трудно было думать об этой маленькой каюте как о чем-то своем. Ее деревянные панели и хлипкая мебель не внушали защищенности, и их не хотелось защищать. Корво скоро обнаружил, что скучал по тайному сейфу в своем кабинете. Он охранял этот сейф много лет и был уверен, что содержимое долго не найдут даже после его смерти. Особенно если он умрет после Соколова.       Он поднялся с постели, связал жирные волосы на затылке, а затем потянулся к одной из панелей под потолком и из ее глубины вытащил свой дневник. Будучи из тех, кто привык делать записи по работе и для развязывания тяжелых узлов разума, на корабле с избытком свободного времени он в подробностях расписывал каждый свой день. Если не для себя, то для Эмили, которая будет гореть желанием узнать, что он увидел в этом путешествии. Последние три дня каждая запись начиналась с описания сна. Он знал, что это Бездна взывала к нему, но не мог понять ее слов. Поэтому он записывал все. Может быть, картина сложится в один из дней.       Он точно помнил угол в доме Старой Ветоши, где висели амулеты. Раньше там было святилище, пока Корво не украл руну. Старая Ветошь перенесла святилище на верхний этаж, а угол заполнила амулетами. Ночами, дожидаясь Самуэля, Корво дремал там. Однажды Старая Ветошь проводила при нем ритуал, словно забыв о его существовании, но никогда не прикасалась к нему. Может быть, этот сон приснился ему из-за бесконечных разговоров Соколова. Бездна смешивала явь и реальность в причудливой театральной постановке, пряча свой голос за знакомыми лицами и местами.       С тех пор, как он получил метку, Бездна много говорила с ним, но ее слова были похожи на шепот, и чаще всего он просыпался, не запоминая ни образов, ни картин, как если бы это было совершенно неважно. Иногда, реже, он видел Чужого, слышал его голос, хотя язык его, ясный во сне, терял смысл при свете дня. По сравнению с теми снами то, что снилось ему теперь, напоминало крик или настойчивый указ.       В его дневнике был расписан каждый сон. Скупыми, неприметными фразами он перечислял события последних дней. За последние шесть дней он заполнил не более пятнадцати страниц — случилось не так много примечательного, хотя он определенно потратил время на составление портрета каждого из членов экипажа. Над заколкой Лауры Кроссен был поставлен большой вопросительный знак — она каждый день носила ее, но оставалось неясным, знала ли она о ее силе, а если знала, то как и для чего ее использовала.       На третьи сутки, ночью, небо разверзлось и исторгнуло из своего черного чрева молнии, каких не видел ни один житель островов. Корво стоял на прогулочной палубе под козырьком и наблюдал, как ослепительно белые кривые стрелы рассекают горизонталь мира и врезаются в бурлящие холмы волн, неровно вздымающиеся и опадающие. Вода казалась серой и мутной в ярких вспышках света, пена кипела на поверхности, скручивалась, растягивалась. Молния появлялась со звуком разрывающейся под плетью плоти, со звуком старой ломающейся кости, со звуком оседающего дома — резким треском, наводящем на мысли о разрушении, и этот треск вел за собой такие густые и сильные громовые раскаты, что казалось, будто они пронизывали все существо и доходили до самого сердца, бились с ним в едином стуке, содрогались в одной дрожи.       Один из матросов рассказал Корво легенду о первых людях, которые, построив корабли и узнав океан, решили, что мир есть не более чем внутренность громадной рыбы, и если плыть до конца горизонта с востока на запад, то можно найти ее ребра, а если с севера на юг — то конец мира в ее хвосте.       — Получается, можно выбраться из рыбы через рот, если плыть на север? — предположил Корво. — Каким тогда они представляли мир вне рыбы?       Матрос пожал плечами. Он был, как и Корво, весь мокрый с головы до ног. Волосы прилипли к черепу, по густым бровям к носу стекали струи воды, губы были синие, а лицо бледное, как рыбий плавательный пузырь. И все же более живого человека трудно было найти даже среди прожорливых аристократов в квартале особняков.       — Бесконечный океан, что же еще? — сказал матрос. — С кучей других огромных рыб.       Когда он с иронией улыбнулся, Корво узнал в нем того мрачного мужчину, который прошлым вечером рассуждал о нравах китобоев.       Шторм длился целый день. Волны хлестали по бортам, вода скользила по кренящейся палубе. Все люки пришлось задраить. Матросы находились на своих местах, все сосредоточенные, замерзшие, но быстрые и громкие, когда надо. Некоторые напоминали статуи там, где несли свою вахту. Корво не мог не чувствовать уважения, когда видел, с каким стоицизмом, а иногда даже оптимизмом они переносили холод, грохот и безумное движение в пучинах океана. Никакого страха, ни единой жалобы, только чистое послушание, методичность и серьезность, нарушаемая лишь грязными ругательствами и шутками время от времени. Корво уже видел шторм однажды во время путешествия в Карнаку; он также видел людей на кораблях, которые непрестанно обрушивали обиду и злость на плохую погоду. Здесь такое поведение казалось еще более сюрреалистичным. Ни один матрос не проклинал шторм, задерживающий их путь и грозящий опасностью. Наоборот, казалось, они испытывали уважение, как гости по отношению к хозяину. Никто из них не считал себя хозяином океана, как любили заявлять о себе пираты или флоты. Все они выживали в морской стихии, готовой сомкнуться над их головами.       В течение дня на корабле было почти тихо. Корво не видел никого, кроме капитана, матросов и Дьюара, который, несмотря на беспокойство, не мог не уступить своему любопытству перед природой в ее естественном, хотя и внушающем ужас состоянии. Казалось, шторм отбил у всех голод, и никто из пассажиров даже не сошел к ужину.       Ночью буря утихла, но дождь продолжал идти с удивительной силой. Океан покрылся рябью и весь как будто бы задрожал, в то время как мир беспокойно переваливался, как напившийся вина толстяк, с боку на бок, порождая ленивые горбы волн. Корво почти не спал, сидя за столом в своей каюте и прислушиваясь к странному монотонному шуму дождя. Его дневник лежал перед ним, перо застыло на строках с описанием рыбьей легенды, что якобы сочинили первые мореплаватели. Он опирался подбородком на ладонь и смотрел на черную округлость, которую создавало его окно. Маленькая голубая лампа тускло мерцала, пока он пытался разглядеть в черноте неба — а может быть и в черноте собственного разума — столь же темную фигуру Чужого. Иначе он не мог объяснить, почему ночь манила его так, как никогда прежде. Он почти мог услышать этот тихий, размеренный голос, который направлял его сквозь океан, но предпочитал думать, что это была игра воображения. Никогда нельзя было сказать наверняка, что было его собственным желанием, а что — игрой Чужого.       На четвертый день Корво рассказал Соколову об угрозах Эйвери Коэна и собственных подозрениях на его счет. Соколов проявил не больше заинтересованности, чем перед знакомой вдоль и поперек разделанной лягушкой. Вместо этого он продолжал ковырять, строгать и резать китовую кость, работая над ней, словно ювелир, заполнял свои собственные дневники, выполнял расчеты, составлял заметки о Пандуссии, расшифровывал какие-то документы, о которых уже несколько раз пытался рассказать Корво, но Корво слушал только из вежливости, а не из интереса. Даже то, что Коэн мог быть заинтересован в Чужом не меньше, чем Соколов, оставило Соколова равнодушным. Он считал, что океан был другим миром с другими законами, и пусть бы Коэн был хоть герцогом Серконоса или королем Тивии, это не имело бы никакого значения за пределами Империи.       Профессора, путешествующие с Соколовым, оказались более сговорчивыми. Даниэль Торн, лингвист, угостил его хорошим кофе и объяснил, что они занимались расшифровкой пандуссийского языка времен до Великого Хаоса. Насколько точно был стар этот язык, они сказать не могли, ибо ничего похожего не встречалось даже на самых старых табличках, найденных на островах, а Пандуссия была слишком мало исследованной, чтобы делать какие-то твердые выводы, однако части некоторых символов алфавита встречались на осколках китовых костей более чем тысячелетней давности. Торн предложил Корво любую из их научных книг по этому вопросу.       Корво позавтракал с Дьюаром, и тот со смехом рассказал, как Коэн, проходя мимо, взглянул на него сверху вниз, — это напомнило ему, по его словам, «взгляд горы на маленького путника».       — И все же я думаю, — добавил Дьюар после того, как нервно огляделся и убедился, что Коэна не было поблизости, — что он интересный человек. Ведь он отправился к Пандуссии с какой-то целью, не так ли?       — Почему не спросите у него? — поинтересовался Корво. Он был бы рад вытянуть хоть какую-то информацию через вторые руки.       — Мне как-то неловко. Он всегда как будто поглощен своими мыслями. Знаете, есть такие люди, которые невольно выстраивают вокруг себя стену. Говоря о мистере Коэне, я никогда не видел, чтобы эта метафорическая стена была настолько близка к реальной. Как будто если я подойду к нему, то ударюсь обо что-то невидимое.       Однажды, в то время, когда с назначения Юла Хулана Верховным Смотрителем прошло еще не больше года, Соколов сказал о нем: «Кусается, не лая». И попал в точку. Глядя на Эйвери Коэна, Корво вспоминал эти слова, и ему казалось, что он мог видеть дрессированного пса той же породы, которую разводили на Белом Утесе.       Словно отозвавшись на его мысли, в столовой появился Коэн. Их взгляды ненадолго встретились, прежде чем Коэн направился к Чарльзу Сатуру, расслабленно листающему свою книгу за прилавком. Дьюар тоже заметил его и поспешил сменить тему.       — А вы, лорд Аттано? Какая у вас цель? Я вдруг понял, что не спрашивал у вас, хотя это так необычно — видеть лорда-защитника столь далеко от столицы. Если вы не сочтете мой вопрос грубым. В ином случае прошу извинить мое любопытство.       Корво легким движением покрутил салфетку на столе, думая, как следовало ответить.       — Моя дочь позволила мне отправиться к Пандуссии.       — Ваша дочь… — начал было Дьюар, но затем понимание отразилось на его лице. — Ах. Значит, вы хотели увидеть знаменитый континент?       — Да, — Корво не стал исправлять. Он знал, что Дьюар был тем, кто, вероятно, понял бы его, но ему даже не пришла в голову мысль сказать что-то близкое к истине. Эта истина была похоронена внутри него так давно и глубоко, что вытащить ее на свет в чистом, первозданном виде казалось невозможным.       После завтрака Корво немного побродил по кораблю с Санто. К утру дождь прекратился, и показалось небо такое чистое, такое пронзительно голубое, что на него невозможно было смотреть дольше нескольких мгновений. С улучшающейся погодой команда несколько ожила — в качестве игрального стола матросы вытащили на палубу пару деревянных ящиков, и начались одна за другой партии игры в кости. Играли по три, шесть человек, меняясь. Второй помощник Коултер, склонившись над столом, курил и наблюдал за игрой, выступая своего рода судьей, комментатором и одновременно вахтенным на палубе.       Санто объяснил Корво, что игра называлась «сглаз». Мужчины выбрасывали по двенадцать раз пять костей каждый с целью получить ту или иную комбинацию, за которую давалось определенное количество очков. Победителем становился тот, кто умнее всего рассчитывал комбинации и набирал больше всех очков. Правила были достаточно ясны, чтобы к игре мог присоединиться любой, — по крайней мере, именно это заявили матросы, когда увидели Корво и втянули его в игру. Он пытался отказаться, но Санто, этакий подлец, хлопнул его по спине и сам сел рядом с ним за стол.       Играли втроем, и Корво удалось выиграть одну партию, прежде чем матрос по имени Лоуэн заявил, что игра без ставок — детское развлечение, не достойное настоящих мужчин. Команда вокруг в предвкушении зашумела, развеселившись от вызова. Корво никогда не был азартным человеком — но у него были деньги, была гордость и был ум, уставший от бумажной волокиты лорда-защитника; кроме того, если бы он отказался, то упал бы в глазах команды быстрее и сильнее, чем если бы проиграл. Поэтому он принял вызов. Как оказалось, деньги не слишком интересовали матросов. Но вот гордость — вполне.       — Три победы, — сказал Лоуэн. — Вы же большая шишка, как я слышал. Если побеждаю я, вы берете на себя все мои обязанности в течение дня.       — Поосторожнее, — предупредил Коултер. — Это лорд-защитник, не какой-то коридорный служка.       Лоуэн пожал плечами.       — Никакого мытья туалетов. Но если уж на то пошло, давайте у него и спросим. Если лорд-защитник согласится, то почему бы и нет?       Коултер коротко махнул рукой, давая добро, и Лоуэн посмотрел на Корво с недоброй улыбкой.       — Что скажете, лорд-защитник? Моя работа ниже вас? Или, может быть, вы испугались?       — Я могу потребовать за выигрыш все что угодно? — спросил Корво.       Несколько мгновений висела тишина, пока кто-то не завыл в волчьем возбуждении, быстро подхваченном остальными. Как охотники, загоняющие зверье по знакомым тропам. Лоуэн, расслабленный, ухмылялся. Корво чувствовал себя почти смиренно: в конце концов, садясь в общий круг, он знал, что нельзя играть с моряками.       — В пределах разумного, — весело ответил Лоуэн.       — Я вижу, что пределы разумного здесь довольно широки, — пробормотал Корво. Он задумчиво приложил ладонь ко рту и прошелся взглядом по Лоуэну. Затем чуть поднял указательный палец, направляя его на грудь Лоуэна.       — Ваши сигары. Я заметил, что вы курите тивийские.       Лоуэн поглядел на свой нагрудный карман, затем усмехнулся, вытащил портсигар и положил его на стол.       — Идет.       Корво не ждал выигрыша, но надеялся на него. Он сумел получить две победы, на одну опережая Лоуэна, когда тому улыбнулась удача и двумя последовательными победами он оставил Корво проигравшим. Несколько матросов со смехом похлопали его по плечам, и Корво поднял руки, признавая поражение.       — Добро пожаловать в команду, лорд-защитник.       — Как нам теперь вас называть? Третий помощник Аттано?       Раздался хохот. Лоуэн тоже рассмеялся, но теперь это был приятный грубый смех, лишенный всякого яда. Он протянул руку, которую Корво пожал.       — Еще партию? — предложил Лоуэн. — Дней еще много. А сигары действительно хороши.       — Как-нибудь в другой раз.       Когда капитан Траск узнал об этом, он лишь приподнял бровь и спросил у Корво:       — Разве вы не знали, что нельзя играть с моряками? Впрочем, это хорошо, что вы согласились. Мистер Шэд, проследите, чтобы Лоуэн не наседал на лорда Аттано. И не отправляйте его к Чарльзу. Мы же не хотим есть на обед скорлупу от яиц.       К полудню небо окончательно прояснилось. Голубой полог тянулся во все стороны до самого горизонта. Наступил штиль, и океан был тих, как уснувший в жаре змей, как чудовище, которым овладела лень. Вместе со спокойствием пришла жара. Солнце застыло над их головами, двигаясь по небу мучительно медленно. Кое-где возле голого металла корабля подрагивал, плавясь, воздух.       Вместе с жарой замедлилась и деятельность на корабле. После полудня Лоуэн подошел к одному из матросов и попытался обменять вахту в грузовом отсеке на вахту на юте. Матрос, Харпер — седеющий мужчина, покрытый татуировками, с тяжелым взглядом и равнодушным лицом, выслушал его, сложив сильные руки на груди, а когда Лоуэн кончил, произнес:       — Нет.       — Да ладно тебе, — теряя всю шутливую манеру, сказал Лоуэн. — Я вычищал чертово днище за тебя или нет?       Харпера это не впечатлило.       — Ты хотел чистить днище.       — Нет, я не хотел таскать ворвань через весь пирс. По-твоему, я наслаждался чисткой днища? — Когда Харпер не ответил, Лоуэн раздраженно указал на Корво. — Я буду тебе должен. Со мной здесь лорд-защитник, будет держать свою первую вахту.       Харпер создавал впечатление невозмутимого человека, но, когда Лоуэн рассказал ему об игре, он оказался достаточно развеселен, чтобы в конце концов согласиться. Корво чувствовал себя трофейной свиньей и пытался сохранять все возможное достоинство, изображая спокойствие.       — Удачной вахты, — сказал ему Харпер перед уходом. — Самое тяжелое — это компания.       — Проваливай, — рявкнул тому в спину Лоуэн.       На юте было тихо, не считая шума корабля и крика птиц, кружащих вокруг и парящих в воздухе. Первая шестичасовая вахта в жизни Корво началась с игры в «Нэнси». Лоуэн, исчерпав кровожадность, предложил играть на анекдоты.       — Вы побеждаете — я рассказываю немного баек из моих рейсов. Если побеждаю я — вы рассказываете забавные случаи из жизни лорда-защитника. Я бы послушал пару историй о дворянах, падающих на свои задницы. Что скажете?       — Достаточно благоразумно для меня, — согласился Корво. — Хотя и не для некоторых дворян.       Но здесь Лоуэн оказался не так хорош. Корво играл в «Нэнси» отлично, потому что играл с детства. Его худшим соперником был Джефф Карноу, совершенно беспомощный в любых карточных играх, а лучшим, как ни странно, Джеймсон Карноу, который не стеснялся своим талантом наживаться на играющих аристократах и заодно прислушиваться к сплетням. Лоуэн был неплох, но не выиграл ни одной игры, и после седьмой он послал Корво к черту.       — Что бы я мог рассказать вам, лорд? — задумчиво протянул он, откидываясь назад. Его загорелая дочерна шея побелела от давления перил. — А! Есть у меня кое-что. Это история о Гассенди. Однажды, еще совсем юным, он был морлийским рыбаком и попал в плен к пиратам. Команда казнила всех рабочих по одному, но капитан корабля приказал оставить его напоследок. С ним они хорошо поиграли, и говорят, что за каждую игру он лишался пальца на своей руке. Потом его заставили прогуляться по доске. На его счастье, корабль проходил мимо необитаемого острова — ничего, кроме песка и камней среди океана, и парень доплыл туда из последних сил, а потом наблюдал, как корабль уходил все дальше и скрывался за горизонтом.       Тогда-то и началось самое интересное. Дело в том, что Гассенди не был обыкновенным человеком. Три раза в своей жизни он встречал торговца, который предлагал ему интереснейшую сделку: любое желание в обмен на его тень. Неудивительно, что первые два раза он не согласился, ведь это звучит как чистой воды мошенничество, если не выдумка сумасшедшего. В восемь лет, став сиротой, Гассенди отказался, потом в шестнадцать, когда умер его первый ребенок, отказался. В двадцать четыре, на необитаемом острове, торговец явился ему в третий раз, и Гассенди, убедившись в его сверхъестественных умениях, согласился. Тогда его тень навсегда исчезла. Зато он обрел способность обращаться в левиафана и крушить суда.       В двадцать пять Гассенди стал великим пиратом, самым знаменитым от серконосского архипелага до холодных гор Тивии. Корабли падали под его могучими силами, люди трепетали от страха и восхищения, все хотели стать частью его команды. Самый молодой капитан за всю историю пиратства в Империи.       Но все было не так просто. Оказалось, потеря тени означала нечто большее, чем потеря отражения на солнце. Он больше не был человеком, даже особенным. И хотя он бесстрашно бороздил моря и океаны, грабил имперские корабли и побеждал в любой схватке на суше и на воде, без тени ему приходилось не сладко. Даже морскому дьяволу, чтобы подняться на корабль, надо стать человеком, понимаете, о чем я говорю? Этот мир, наш мир, не создан ни для левиафанов, ни для дьяволов.       Гассенди прожил короткую жизнь, всего лишь тридцать четыре года. Девять лет он пиратствовал, а на десятый год отправился на поиски своей тени, взяв с собой только самых верных ему людей. Много где он побывал за то время, со всякими людьми пообщался. На борт его корабля ступали самые образованные люди Империи, самые большие охотники за сокровищами и приключениями и самые опасные еретики. И все же что за человек был тот торговец, так никому из них и не довелось узнать, хотя узнали они вот что. Где лучше всего было бы спрятать тень? Там, где так темно, что среди теней найти одну невозможно. Тень Гассенди была спрятана в таком месте, в котором никогда не сверкают лучи солнца, — на самом глубоком океанском дне. Что же сделал Гассенди? Он бросил все: команду, репутацию, жизнь — и нырнул в океан. Там он обратился в левиафана и отправился на поиски своей тени в мире извечной темноты. Нашел ли он ее? Кто знает. Да и вряд ли об этом станет известно.       Лоуэн был так увлечен своим собственным повествованием, что впервые взглянул на Корво, только когда история подошла к концу. Выражение лица Корво его не порадовало.       — Что, не впечатляют вас такие истории, лорд?       Корво, щурясь от солнца, повел плечами.       — Я думал, вы хотели рассказать реальную историю, а не байку, которая старше нас с вами по крайней мере на пятьдесят лет.       — А, не совсем. Во всякой байке есть своя доля правды, и я рассказал вам то, что в этой истории абсолютная правда.       — Неужели? По-вашему, действительно существует некий скупщик теней, обменивающий их на магию?       — Доподлинно известно, что Гассенди умел обращаться в кита и не отбрасывал тени. Два этих факта, как ни крути, связаны, и любому это ясно.       — Аббатство в свое время утверждало, что Гассенди был отмечен Чужим, — заметил Ковро. Эту историю он слышал еще в детстве, но чем старше он становился, тем больше правдоподобности она теряла в его глазах. Всякие безумцы и одаренные были на свете, он знал об этом больше других, и все же слишком много в этой легенде было украшения, чтобы соответствовать правде. Вероятно, правда была похоронена на глубине так же, как и сама тень Гассенди.       — У нас, морских волков, все не так, — усмехнулся Лоуэн. — Слышали когда-нибудь о Пожирателе?       — Старом морском звере?       — Да, о нем. В годы пиратства Гассенди заработал себе имя — Пожиратель. За свою свирепость. Ну и, уверен, он не одного человека в свое время сожрал. Многие думают, что старый морской зверь — это Гассенди в своей форме левиафана. Хотя он вроде как с щупальцами.       — И чем это отличается от версии Аббатства?       — Тем, лорд, что для Аббатства Гассенди — еретик. Для нас, моряков, он пират, который продал свою тень и остался навсегда привязан к морю.       — Одно не исключает другого.       Лоуэн взмахнул руками, как бы сдаваясь, и, закрыв глаза, поднял лицо к солнцу.       — Нет, — протянул он с насмешкой. — Вы не понимаете.       — Я понимаю.       Лоуэн повернул к нему голову и приоткрыл один глаз.       — Серьезно?       — Да, серьезно. Но объясняете вы… — Корво только покачал головой.       — Ну, черт, — засмеялся Лоуэн, — стану я слушать претензии от какого-то лорда? Вы и сами выглядите так, как будто… — он остановил себя, продолжая дерзко ухмыляться. — А, хрен с ним. Не хочу, чтобы меня арестовали.       Корво приподнял брови.       — Тогда продолжайте.       — Хотите, чтоб я закончил?       — Да, давайте послушаем.       — Выглядите вы так, как будто что-то туго застряло у вас в заднице. На несколько лет. Готов поспорить, истории вы рассказываете так же. От одной наверняка язык бы засох и свернулся. Может, мне и повезло, что вы ни разу не проиграли.       Лоуэн по-акульи щерил зубы и явно с удовольствием ожидал взбучки, словесной драки. Корво только утер пот со лба, чувствуя, как солнце колотит ему в лоб.       — Я действительно паршивый рассказчик. Но с задницей у меня все в порядке.       Лоуэн расхохотался.       — Задница — это метафора души, вы же знаете?       — Это не придает глубины тому, что вы сказали.       — Думаю, да. Может быть, лишает.       Когда Корво, морщась, прижал пальцы к переносице, Лоуэн снова загоготал.       Они перебрасывались репликами здесь и там еще примерно четверть часа, прежде чем за бортом показался кит. Лоуэн даже указал на него пальцем, привлекая внимание Корво. Киты среди океана были обычным делом. Они появлялись несколько раз за день, иногда выбрасывали свои грузные тела из воды, показывая белое брюхо, и снова падали на волны, как огромные кренящиеся башни. Корво мог слышать их песню почти постоянно, громкую и ясную. Где-то в Бездне мертвецы тоже слушали ее, дрейфуя сквозь пустоту.       Но Лоуэн оживился не просто так. Среди китов существовал один, которого все моряки называли самым свирепым хищником океана, — с темной шкурой, небольших размеров, несколько необыкновенно сложенного, но очень подвижного. Свою грозную репутацию он приобрел за счет привычки нападать на собратьев и отрывать от них целые куски острыми зубами. Опасный для охотников, бесполезный для промысла, но одинаково агрессивный по отношению к людям и китам. Именно такой хищник теперь плыл неподалеку от корабля, и его тело выглядело темным движущимся пятном под полупрозрачными, сияющими на солнце водами.       — Если бы это был китобоец и за нами волочилась туша кита, от нее бы давно и куска не осталось, — присвистнул Лоуэн. Затем ему стало не до веселья.       Неожиданно кит врезался в борт корабля. Это было достаточно сильно, чтобы Корво ощутил удар под своими ногами, хотя явного урона кораблю удар не нанес. Лоуэн выругался и посмотрел вниз. Кит снова пошел в борт, словно пытаясь протаранить его своей головой.       — Что с этим уродом? — пробормотал Лоуэн.       — Это безопасно? — в свою очередь спросил Корво. Кит отправился на третий заход. В его свирепости чувствовалось что-то неестественное.       — Ни черта, — ответил Лоуэн. — Если тварь не остановится в ближайшее время, могут возникнуть неприятности.       Однако после четвертого удара кит ушел на дно — неожиданно исчез под водой и растворился в бирюзе и солнечных брызгах.       — Они часто так делают? — спросил Корво.       — Нет, если только их не спровоцировать. Бывают, конечно, свирепые, защищающие территорию, но не этот вид. На него, наверное, недавно охотились.       Через несколько минут на полубак поднялся молодой матрос. Он ступал по перилам, раскинув руки и пошатываясь из стороны в сторону. Через плечо у него висела тяжелая свернутая веревка.       — Слезь, идиот! — рявкнул на него Лоуэн. — Если не хочешь стать перекусом для акул. Чертов акробат.       Матрос послушно спрыгнул с перил. Корво наблюдал за ним со скрытым удивлением. Пройти по перилам даже несколько шагов было достаточно трудно без идеального чувства равновесия и осторожности. Парень отлично двигался. Капитан Траск определенно набрал команду лучших — и сумасшедших.       — Шэд сказал проверить борт, — прикрывая глаза от солнца, произнес матрос. Он перегнулся через перила и вгляделся в темный, ржавого цвета корпус. — Думаю, ерунда, но все равно надо. Подстрахуете?       — Давай сюда, — сказал Лоуэн, забирая у него веревку. — Покажи лорду, как вязать хорошие узлы, а? И если свалишься, это будет твоя собственная вина.       Матрос заулыбался и посмотрел на Корво сияющими глазами. Корво не удержал край своих губ от ответной улыбки. Все молодые матросы отчего-то вызывали у него теплое чувство опеки, даже когда он был тем, кого следовало опекать. Вероятно, это было какое-то глубокое отцовское чувство, для которого он как раз стал достаточно стар. Потакать Лоуэну он не собирался, но двадцатилетнему парню, который выглядел так, словно жаждал похвалы? Что ж, почему бы и нет.       Следуя указаниям, он связал достаточно крепкий узел, и матрос обернул себя веревкой несколько раз. Они с Лоуэном наблюдали, как он спускался вниз, чуть раскачиваясь над водой, а затем осматривал борт на предмет каких-либо повреждений. Через несколько минут он вернулся наверх, и Корво с Лоуэном помогли ему перебраться через перила.       — Небольшая вмятина, — сказал матрос, отвязывая веревку. — Повезло, что он бил слепо. Если бы два раза попал по одному месту… была бы беда. Гэри сейчас проверяет внутри. Думаю, все в порядке. И надо же нам было наткнуться на дикого.       — Дикого? — переспросил Корво. Это не было похоже на фигуру речи.       Матрос поднял на него глаза.       — Ну да. Бывают такие киты — дикие, безумные, их иначе не назвать. Делают черт пойми что. Этот такой же. И чего ему приспичило биться об корабль? Плыл бы себе. А он налетел, только себе во вред постарался. Дикий.       — Фрост у нас специалист по китам, — фыркнул Лоуэн, сматывая веревку. — Придумывает классификации. Ни дать ни взять юный китолог.       — Заткнись, — огрызнулся Фрост, но, когда Лоуэн замахнулся, отступил. Лоуэн оскалился и повесил на него веревку.       — Дуй докладывать Шэду, мелкая ты зараза.       Фрост отбежал на несколько шагов, а потом, обернувшись, крикнул:       — Пошел ты, задница!       И унесся.       — Думаете, это было метафорически? — спросил Корво.       Лоуэн пренебрежительно сплюнул.       После вахты, когда солнце зависло между океаном и горизонтом, Лоуэн повел Корво в машинное отделение, где происходила очистка танков с ворванью. Корво никогда не был специалистом в обращении с ворванью как с веществом, и единственное, помимо общепринятого, применение, которое он для нее находил, было связано с незаконным поджогом и наведением паники среди городской стражи. Лоуэн поручил ему носить воду, а сам, натянув на нос тряпку, вместе с другим матросом вымывал из опустевших цистерн остатки ворвани с помощью щеток и горячей воды. Главный механик Сэл следил за их работой. Он был молчалив, но, когда они закончили, похлопал их по плечам и сказал:       — Хорошая работа, парни.       По-видимому, он был из тех людей, чья похвала была редка и заслуживалась годами. Иначе трудно было объяснить, почему один из матросов смотрел на Сэла с такой ошеломленной, наивной благодарностью, словно тот подарил ему звезду с неба. И почему Лоуэн, большую часть времени неприятно саркастичный, скромно придержал язык.       В какой-то момент в дверном проеме показалась Меган Фостер. Она несла с собой две канистры с ворванью, и Корво придержал для нее одну, потому что знал, какими чертовски тяжелыми были эти штуки. Она взглянула на него без особого удивления, но поблагодарила кивком.       — Что вы здесь делаете?       — Проиграл в «сглаз», — объяснил он, и Меган покачала головой.       — Моряки наживаются на таких, как вы.       — С вами такое было?       — Со мной было хуже, — кратко ответила она. — Надо отнести это Сэлу.       Они осторожно разместили канистры возле стены. После того, как едкие остатки ворвани были смыты, цистерны наполнялись заново. Без должной подготовки и опыта процесс становился опасным, поэтому этим занимался сам Сэл.       — Как вы уговорили его принять вас в команду? — спросил Корво, когда они наблюдали, как цистерны заполнялись холодной ярко-голубой смесью.       Меган пожала плечом.       — Это было непросто. По крайней мере, не так просто, как для вас. Старый Сэл не из тех, кто любит незнакомцев. Мне пришлось провести месяц на корабле, прежде чем он согласился.       — И все ради того, чтобы отправиться к Пандуссии.       Если Меган и заметила подозрение, скрытое за словами, она не обратила на него внимание.       — Заплатить кучу денег или месяц выполнять работу, которой я занимаюсь последние десять лет, — сказала она. — Выбор очевиден.       — Если вы так ставите вопрос, — согласился Корво.       — Не то, что вы, — продолжила Меган. — Заплатили кучу денег и выполняете мою работу, потому что не умеете играть в кости.       Она оставалась невозмутимой, но в голосе явно звучала насмешка. Корво, слегка изогнув губы, склонил голову.       — Каждый должен получить свой урок.       — Это ваш шанс разведать обстановку.       — Думаете, надо?       — Разве не этим занимается лорд-защитник? Вы похожи на того, кто обнюхает каждый угол этого корабля просто по привычке.       — Ну и ну, — произнес Корво. — Я так выгляжу?       — Как старый параноик, — кивнула Меган. И добавила легким тоном: — Лорд Аттано.       Корво покачал головой, думая, следовало ли что-нибудь отвечать на это, когда она продолжила.       — Не думайте, что я смеюсь или осуждаю. Меня это более чем устраивает. Я тоже параноик. Обнюхала углы этого корабля не один раз. Нет ничего лучше, чем знать, где ты находишься.       — У меня чувство, что вы пытаетесь втянуть меня во что-то, Меган.       — Вы обычно прислушиваетесь к чувствам?       Какая странная женщина, подумал Корво с оттенком изумления и веселья.       — Может быть. Мне стоит?       — Если они подсказывают вам, что Эйвери Коэн собирается укусить вас за задницу? Тогда да.       — Для этого мне не нужны чувства. Он сделал это довольно ясным. Не о чем переживать. Не в первый раз смотритель пытается обвинить меня в ереси.       — Смотритель, — повторила она. — Хм.       — Оденьте собаку, как аристократа, и это будет собака в костюме аристократа, — сказал Корво. — Смотритель в гражданской одежде мало чем отличается.       — Это была бы удачная метафора, если бы большинство аристократов не были животными в костюмах.       — Вы знаете многих аристократов?       — Повидала немало. Как и смотрителей.       — Это не та история, в которую вам нужно вмешиваться. Эйвери Коэн всего лишь один из тех, кто много думает о прошлом. Если ему что-то от меня нужно, я разберусь с ним сам.       — У него есть что-нибудь на вас?       — А должно быть? — поинтересовался Корво.       Она покосилась на него.       — Вы мне скажите.       — По его словам, у него кое-что есть. Но что бы это ни было, оно окажется бездоказательным. Поверьте, я повидал многие улики и оспорил многие основания для обвинений в свое время. Прошло девять лет, и пока я свободно хожу по Империи, а не гнию на Белом Утесе.       Он не говорил прямо: «Я не еретик», потому что, очевидно, Меган было все равно. Он подозревал, что она скрыто пристрастна к магии или магическим ритуалам.       — Если вы говорите, что справитесь, то так тому и быть, — Меган пожала плечами. — Вы видели заколку Кроссен?       Значит, она заметила и это. Она была знакома с Соколовым, разборчива в магических артефактах. И по какой-то причине она не скрывала этого перед Корво. Возможно, это все из-за болтовни Соколова, который, при желании, мог рассказывать вещи, даже не упоминая их. А может быть, она на самом деле не верила ему. Может быть, она думала, что он еретик. Как бы то ни было, не имело смысла ее переубеждать. Или даже поднимать этот вопрос. Если она ему доверяла, так даже лучше.       — Интересная вещь, — ответил Корво.       Однако прежде чем он смог сказать больше, к ним подошел Лоуэн, вытирая руки и лицо.       — Расслабляетесь, лорд? Меган, — поприветствовал он. — Не отвлекай его особо. Лорд сегодня мой помощник.       — Он сам выбрал компанию, — сказала она. — Может, ты ему надоел.       Лоуэн поморщился и хлопнул себя по груди.       — Ай! Так ли это? Не задел ли я вашу королевскую гордость? Может, вы на меня обижены?       — Моя гордость в порядке, Лоуэн. Я сообщу вам, когда вы ее потревожите.       — Ловлю на слове. Наша работа пока закончена. До ужина можно отдохнуть.       — Я могу осмотреться?       — Эй, Сэл! — крикнул Лоуэн. Сэл обернулся. — Лорд Аттано хочет поглазеть. Я за ним присмотрю.       Сэл только коротко кивнул и вернулся к работе.       — Пойду к старику, — сказала Меган и кивнула Корво. — Если понадоблюсь, я почти всегда здесь.       Некоторое время они ходили по машинному отделению. Лоуэн ворчал, что вокруг нет ничего интересного, но в одном Меган была права: Корво с трудом боролся с привычками, особенно когда эти привычки были частью его давно укоренившейся паранойи. Ему нравилось знать, где он находился и куда мог пойти. Приходилось ли Меган бояться за свою или чужую жизнь, чтобы стать такой же?       За ужином было шумно: матросы расспрашивали Корво, чем он занимался и не утомила ли его компания Лоуэна. Всем не терпелось посмеяться над ним, но, когда шутки подошли к концу, их компания оказалась довольно приятной. Корво знал, как это работало. Матросы шутили не со зла, но с намерением проверить, насколько толстой была его кожа. Сначала это было жестоко; если они находили слабые места, то беспощадно хватали их и тянули. Но когда все слабые места были известны, они успокаивались и расслаблялись. Корво уже пережил это во времена своей гвардейской подготовки. Теперь, будучи на тридцать лет старше, он относился к подобного рода борьбе скорее со снисхождением, чем с серьезностью.       — Я остаюсь на камбузе, — сказал ему Лоуэн после ужина. — Кэп передал, что хочет видеть вас в рубке. Когда-нибудь рулили кораблем, лорд?       На корабле почти каждый матрос умел все и занимался всем — от уборки на камбузе до картографии и управления судном. Это был тяжелый день, в течение которого все пытались испытать терпение и способности Корво, отправляя его из одной части корабля в другую. И когда капитан Траск объяснил ему принцип управления кораблем, оказалось, что это был хороший способ дать телу отдохнуть. От него требовались лишь внимание и реакция. Тем не менее, он обнаружил, что наслаждался усталостью. Первые два дня, полные впечатлений, но почти неподвижные, заставили его тосковать по тренировкам с Эмили. А мысли об Эмили заставляли его тосковать по ней, ее лицу, ее шуткам, по теплому отношению и по Империи, которую ей приходилось держать на плечах. И хотя он любил Эмили, здесь, среди океана, она была бесплотна, и тоска только бессмысленно отяжеляла сердце. Поэтому он предпочел бы целый день вычищать ворвань, чем предаваться мыслям о доме.       Управление кораблем заключалось в том, чтобы постоянно держать его на нужном курсе. Это была хитрая работа, и сперва казалось, что она не требовала особенного участия. Но то и дело направление следовало выравнивать в соответствии с цифрами на счетчике, обозначающими координаты назначения. Кроме того, Корво понял, что оказался за штурвалом не столько из испытания, которому его подвергали, сколько потому, что капитан Траск на самом деле любил поболтать. Сидя в кресле возле двери на мостик и покуривая трубку, он рассказывал истории из разных рейсов времен службы во флоте. Корво не мог отрицать, что это было своего рода развлечением, которое капитан предлагал ему. Среди историй встречались и особенно забавные. Например, однажды его корабль из-за поломки сделал стоянку возле одного из островов Серконоса. На острове жило племя, которое, по всей видимости, не раз встречало у своих берегов китобойные суда, потому сразу же устроившее торговлю: они предлагали одежду, шкуры, деревянные изделия в обмен на спиртное, сигареты и некоторые морские деликатесы. Лейтенант, с которым в то время ходил капитан Траск, решил «цивилизовать» это племя, показывая им портрет императрицы Джессамин и призывая отказаться от местной власти в лице вождя, что, по сути, являлся старостой их деревни.       Тут капитан Траск произнес слово на незнакомом наречии, после чего спросил Корво:       — Вы знаете, что это значит?       — Нет, — ответил Корво.       — «Грязная душа». Но с интонациями получается что-то вроде «говнюка». Самое сильное оскорбление местных. Они гнали моего лейтенанта до самого берега, крича это ему в спину. За время стоянки больше он с корабля не сходил.       Через несколько минут тишины, нарушаемой только шумом корабля, проникающим на мостик через распахнутую дверь, капитан Траск произнес:       — Что лорды знают о созвездиях?       Звезды над океаном никогда не затухали, даже при полной луне, которая где-то на краю неба серебрила гладкую поверхность воды. Две яркие полосы, состоящие из мириад сияющих осколков, сходились посреди неба. Будучи еще ребенком, Корво читал в одной из немногих детских книг, которые достались ему от старшей сестры, что прежде звездный узор на небе был иной. Звезд было больше, как и созвездий, но когда-то, еще до конца Великого Хаоса, натурфилософы заметили, что звезды смещаются, а созвездия теряют свою форму. Небо редело и темнело. Космические силы менялись. Соколов очень любил об этом рассуждать. Драматизм неизбежного уничтожения как будто давал ему энергию работать, несмотря на глубокий цинизм.       — Не так уж много, — ответил Корво. Он знал основные созвездия и комбинации, используемые для ритуалов зачаровывания рун. — Мне известно, что моряки раньше ориентировались на хвост Кита.       — Это верно, — сказал капитан Траск. — Но теперь и хвост Кита находится не там, где прежде. Даже звездам больше нельзя доверять.       Корво не знал, что на это ответить, поэтому промолчал. Капитан Траск был вполне удовлетворен этим.       — Скажите мне вот что, Корво. Я могу понять, зачем профессору понадобилось это плавание. Вероятно, я могу понять даже всех остальных на этом корабле. Но лорд-защитник, обесчестивший всех врагов короны, чтобы вернуть Империю законной наследнице? Мне трудно поверить, что вас настолько интересуют пейзажи и камни. Я не желаю никакой интимной искренности, — капитан потер грязно-белую щетину. — Я хочу причину, если она есть.       — Смело с вашей стороны просить об этом, — сказал Корво. — Думаете, я буду честен?       — Честность бывает разная. Одна не хуже другой. И сегодня вы мой подчиненный. Честность — это приказ.       Развивать демагогию не было ни смысла, ни желания, поэтому Корво ответил коротко и честно:       — Я хочу ступить на Пандуссию. Такова причина.       — Ради истории? Чтобы стать легендой? Вы не похожи на такого типа.       — Я не такой тип.       Капитан Траск искоса оглядел его. Его взгляд был умным, но спокойным, как у человека, повидавшего слишком многое. Иногда, глядя на себя в зеркало, Корво не мог прочитать свой собственный взгляд. Люди часто отводили глаза, когда он смотрел на них.       — Тогда должна быть причина причины?       Есть ли у вас человек, которому вы обязаны и преданы до глубины души? Если бы однажды у вас появилась возможность пройти по той земле, по которой он ходил, увидеть останки того, что было живо при нем, почтить его там, где он появился на свет, разве вы не желали бы воспользоваться ею, даже если бы это был тяжелый выбор между тем, что вы любите, тем, чему вы принадлежите, и тем, чего хотите вы сами?       Корво ненавидел решение, которое принял, даже несмотря на то, что Эмили благословила его. И все же он неистово ждал момента, когда сможет опуститься на колени среди камня гор, песка пустыни или грязи той древней могилы, которую называют Пандуссией, и почувствовать все, что отстранял от себя многие годы. Всего один раз.       — Впрочем, — неожиданно сказал капитан Траск, — это не мое дело. Я уже получил честность. Причина причины мне не так важна. — Он заглянул в свою трубку и потянулся за кисетом. — Как я и говорил, у вас бродяжные ноги.              Существуют моменты прошлого, которые человек неизменно воскрешает в памяти, когда задумывается о своем детстве, о своей молодости, и так же есть мечты, исполненные или тихо погибшие, о которых человек задумывается, когда задается вопросами о будущем. Пытаясь вспомнить свою юность, Корво неизменно видел Джессамин, юную, высокомерную, но добрую и разумную, бесконечно любопытную и не обладающую ни каплей стыда. Она привязала его к себе, указав на него пальцем и глядя на него знающими, темными глазами. В этом жесте не было и следа неуверенности. Он стоял среди других стражников, самый молодой в их рядах, но не уступающий им ни в росте, ни в силе, ни в способностях, и смотрел на ее указующий перст с напряжением, представляя себе молнию, которая вот-вот поразит его на месте. Потому как эта случайность, где будущая Императрица Островов выбрала его на одну из высших должностей, была столь же роковой, сколь и удар молнии.       Он никогда не стремился быть избранным. С шестнадцати лет он только и делал, что карабкался по лестнице, уходящей далеко вверх, так высоко, что из-за ослепительного света невозможно было разглядеть, что ожидало на вершине. Это был путь, который он проделывал из такого же слепого стремления. Он хотел подняться. Хотел быть наверху. Но зачем?.. Иногда он забывал, что всякий путь был конечен.       За этим воспоминанием приходили другие. Он следовал за Джессамин по коридорам Башни Дануолла, забавлял ее проявлениями своей силы и ловкости, говорил с ней так открыто и искренне, как давно не говорил ни с кем, кроме сестры. Все в нем таяло от света Джессамин, от ее неудержимого внимания и проницательного терпения, что с возрастом переходили в тихую мудрость, от которой она сияла, как фигуры на древних картинах.       Затем годы влюбленности, рождение дочери. Он почти не помнил себя в то время, потому что именно тогда он перестал быть Корво Аттано, приехавшим в семнадцать лет из Карнаки и получившим титул самого молодого Лорда-защитника. Неожиданно Джессамин стала не просто его возлюбленной, его подругой, человеком, которого он был готов защищать до последнего вздоха, но и семьей. Матерью его ребенка. Он впервые осознал себя в равной и тесной связи с другим человеческим существом. Одиночество, которое он всегда неосознанно носил с собой, вдруг отслоилось, и он изменился. Не внешне, не в поступках или принципах, но в каком-то внутреннем ощущении себя и окружающих его людей.       Это он вспоминал, когда думал о своей молодости.       Между тем, первые дни в гвардии Серконоса, когда ему было только шестнадцать и он высоко носил свою горячую глупую голову, казались ему адом. Он чудом пережил Клинок Вербены. Сидя под жарким солнцем, он мечтал о победе, о славе. О том, чтобы победить и попросить богатства. До пятнадцати он предполагал, что станет китобоем или шахтером, но потом ему начала грезиться жизнь за пределами простых, уже намеченных путей, где ему не нужно было выбирать, где он мог получить все, если бы захотел. Сделать это силой казалось самым простым решением. Поэтому он пошел на испытания Клинка, несколько раз чуть не попрощался с жизнью просто потому, что был слаб, но слишком настойчив и безумен, чтобы сдаться, а затем во время последнего боя, не чувствуя своего тела от боли и в конце концов потеряв способность испытывать даже ее, он ударил сильнейшего своего соперника так, что тот получил сотрясение, а сам впал в кому на семь дней.       Это не было героической победой, а он не был героическим победителем. Все знали это. Он знал это. Все, с кем он боролся, были сильнее, умнее, опытнее его, и все же он победил. Люди не переставали говорить о нем как о недостойном слабаке. Чувства горького стыда и досады терзали его — не от сплетен и мнений, но потому что он думал, что вся эта мучительная неделя, когда его били, резали, ломали ему кости ничего не значила. Но мысль о том, что ему заплатят, была утешительна: он отдал бы деньги своей маме и отправился бы куда-нибудь на корабле, прежде чем стать тем же, кем был его отец, — рабочим в большом квартале Батиста среди тех, кто кашлял черной пылью, или убивал китов, или умирал под тяжелыми бревнами.       Он был расстроен и разочарован. Конечно, он не верил, что ему предназначено быть рабочим. Он бы вышел из больницы и нашел другой путь стать великим, обрести славу. Или слава сама отыскала бы его, как она отыскивает великих.       Но в больнице, придавленный слабостью и переживаниями, он впервые лично встретил герцога Абеле. Это был сильный мужчина, который заполнял любое помещение своим физическим и властным присутствием, но при этом обладал немедленно располагающим к симпатии характером. Весь он был чувственным, как утоление жажды прекрасного, и неприглядно честным, как отражение в зеркале. Он смотрел на Корво с любопытством и от души расхохотался, когда Корво потребовал за победу денег.       — Мальчик, ты получишь огромные деньги, — сказал герцог, отсмеявшись. — И шанс на великое будущее.       Шанс на великое будущее был красивым образом, но не таким реальным, как молодой ум Корво его представлял. Это была армия со всеми трудностями и лишениями, которые переживает оторванный от дома солдат. Там он стоял в ряду детей дворян и богатых чиновников и получал образование гораздо более глубокое и специализированное, чем в его маленькой школе в квартале Батиста. Его друзья остались в прошлом. Мать старалась навещать его, но это не всегда позволялось, и с каждой встречей она выглядела все более смирившейся с его отсутствием. Она осталась одна в доме, где когда-то жила с мужем и детьми. Муж умер, оба ребенка ушли. Корво чувствовал жалость и вину, как будто он сам сдирал со своей матери те слои, которые на протяжении многих лет вызывали в нем уважение к ней. Он успокаивал себя тем, что после его победы в Клинке Вербены она могла жить безбедно.       Собственное одиночество не беспокоило его. Друзья остались в прошлом, последний близкий медленно расставался с ним, вокруг даже не было места, которое он мог бы назвать своим, и все же он упрямо терпел это и отдавался тренировкам и обучению с таким же усердием, с каким отдавался вражде. За драку с сокурсником его едва не вышибли из гвардии. В тот момент он испытал ужас потери и одновременно недоумение — чем он так дорожил? Однажды, в момент особенно мрачного и безнадежного переживания, он почувствовал, что этот путь — не его, что такая жизнь подавит и уничтожит его, и даже на мгновение подумал сбежать. На следующий день капитан подозвал его сразу после того, как Корво закончил свой десятикилометровый забег в качестве наказания за дерзость, и сказал ему:       — Когда смотрю на тебя, Аттано, хочется выбить всю дурь, пока не останется только один талант, которого в тебе столько, что хватит каждому в этом отделении. Ты хоть понимаешь, кто ты такой? Каких высот ты достиг? Если ты позволишь этой дури загубить себя, я собственными руками вышвырну тебя обратно на улицы. Если от того парня, что завалил всех на Клинке Вербены, ничего не осталось, то тебе здесь не место.       Эти слова заставили Корво выпрямиться подобно стальному пруту. У него была сильная гордость, которая могла сломаться лишь следом за костями в его теле, и ей не требовалось ни тонкой лести, ни честного уважения. Но слова капитана были похожи на отрезвляющую пощечину, вернувшую его из угрюмого сна в реальный мир.       С тех пор не было драк. Не было дерзости. Он ни с кем не враждовал и не привлекал внимания за исключением случаев, когда высоко проявлял себя на тренировках. В том, что он делал, наконец появился смысл, и все в его глазах неожиданно стало гораздо проще.       После учебного лагеря капитан рекомендовал его в элиту гвардии, но его прошение было отклонено без рассмотрения. Полковник заявил, что новобранцы, определенные сразу в элиту, — это неслыханная наглость, каждый офицер должен был пройти определенные уровни, сдать экзамены и набрать стаж, чтобы сменить ранг и звание. Когда Корво спросил, мог ли он сдать экзамены на звание капитана сразу после тех, которые он сдал для зачисления в рядовые, полковник посмотрел на него так, словно он был китом, научившимся летать, а затем затушил свою сигарету и щелкнул окурок прямо к ботинкам Корво.       Проходя экзамены на звание капитана спустя два года службы в гвардии, Корво был склонен согласиться с полковником. В шестнадцать он ни за что не сумел бы стать капитаном, только потерпел бы сокрушительную неудачу, даже если из требований к отличной физической подготовке, разнообразным навыкам боя и обращения с оружием, тактическим способностям и опыту ему не хватало только последнего. Служение в гвардии научило его бороться на суше и на море, обращаться с жалкими людьми в жалких ситуациях и настоящими преступниками, готовыми разгрызть человеку горло, чтобы не попасть в тюрьму. Дети бегали вокруг него во время патрулей, пытаясь поддеть и разозлить его, и он невольно вспоминал самого себя, такого же маленького и чересчур смелого, желающего привлечь внимание и показать свое бесстрашие. Иногда он снимал форму и носился по крышам, как прежде. В этом не было никакой романтики, никакого азарта и наслаждения, которые он чувствовал, когда рядом с ним были его друзья детства. Но в одиночестве наверху было свое очарование, пустое и спокойное, которым Корво с возрастом наслаждался все больше.       К тому моменту, когда он получил капитанские нашивки, он был лучшим среди гвардейцев элиты. В первый же день он послал полковнику обращение с просьбой пройти экзамены на перевод в ранг ветерана. Полковник отправил ему это обращение вместе с мусорным ведром, в которое оно было выброшено. Капитан, друг и наставник Корво, смеялся до слез.       Его кандидатуру не одобрили для перевода в ветераны, но в том же году герцог Абеле пригласил его в Большой дворец и предложил звание капитана в городской страже Дануолла. Пока Корво смотрел на него, изо всех сил и довольно неуклюже пытаясь скрыть удивление, герцог с блеском веселья в глазах говорил:       — Понимаешь, Корво, я хочу сделать подарок императору. Но я не тот человек, который распоряжается людьми как вещами. Поэтому мне хотелось бы убедить тебя, что Дануолл — это прекрасное место, которое подойдет тебе гораздо больше. Здесь, в Карнаке, с твоими способностями ты мог бы достичь небывалых высот. Но нет высот более почетных, более непокорных, чем при императоре. Только такой человек, как ты, мог бы подняться столь высоко. Если ты не согласен, тогда оставайся здесь, и через несколько лет ты сможешь вступить в мою личную охрану. Но если предложение тебя хоть сколько-нибудь заинтересовало, мы обсудим его.       Герцог, разумеется, знал, что после его слов, тонко намекающих на слабость и незрелость отказа, Корво не мог сказать «нет». Это был вызов его гордости и молодости, и играть этими единственными слабыми местами, которые у него оставались, было так же умно, как и коварно. Но — снова — герцог Абеле был человеком чувственным, как жажда прекрасного, и неприглядно честным, как отражение в зеркале. Он говорил правду, не утаивая ни резкости, ни нежности. И он был третьим человеком, который искренне желал Корво лучшего будущего. Когда в последнюю их встречу, произошедшую после погашения крысиной чумы в Дануолле, он произнес: «Для меня нет зрелища радостнее, чем видеть тебя на самом верху, где ты и должен быть», он говорил эти слова с самыми чистыми чувствами. В следующий раз Корво предстояло увидеть герцога Абеле через год после путешествия к Пандуссии — во время похоронной церемонии в Карнаке.       Корво согласился. Он стал первым восемнадцатилетним капитаном в истории городской стражи Дануолла, затем первым восемнадцатилетним защитником императрицы. Когда аристократия Дануолла узнала, что он был выходцем из рабочего класса, на несколько месяцев он стал самой презираемой фигурой Империи. В то же время в Карнаке его чествовали как героя.       На родину он вернулся спустя два года службы при императрице. Герцог Абеле направил ему письмо о том, что его мать скончалась и вскоре должны были состояться похороны. Это был первый и последний раз, когда Корво покинул императрицу дольше, чем на несколько часов. В своем старом доме в квартале Батиста он нашел мамин дневник. Книжка в потертой обложке с бугристыми от чернил страницами лежала в ее комнате, уже пыльной, когда Корво туда вошел. Он открыл последнюю страницу и увидел аккуратно вырезанный газетный заголовок, который гласил: «ПЕРВЫЙ ЛОРД-ЗАЩИТНИК С СЕРКОНОСА. Корво Аттано, самый молодой победитель Клинка Вербены 1814 года». Он закрыл дневник, не читая ни страницы.       Это была молодость, которая почти забылась. Которая была не так важна, как годы, идущие после.              На пятый день стало ясно, что самой большой проблемой на корабле, отправившемся в долгосрочное путешествие по океану, была скука. Она была необоримой. Матросы были к ней привычны и иногда, если тоска становилась почти ощутимой, затевали азартные и спортивные игры или споры. Проходя как-то по палубе, Корво услышал, как двое матросов громко спорили о том, на каких глубинах лучше всего ловить зеленых крабов. Один был молодой, быть может, лет тридцати, другой был близок по возрасту к Корво. Юноша без конца поддразнивал, называя мужчину стариком-выдумщиком. Мужчина от этого все больше распалялся, пока их голоса не перешли на крики. Вскоре вокруг собралась целая группа, готовая делать ставки. В итоге было признано, что крабы лучше ловились в зависимости от местности и среды обитания, а не от глубины.       Больше, чем матросов, скука коснулась пассажиров. Корво брал почти любую работу на судне, которую давали. У него в сумке лежали две книги, но поскольку выбор принадлежал Эмили, Алекси и Вайману, он даже не собирался открывать их. Зная этих троих, скука была предпочтительнее. Поэтому он чистил овощи на камбузе, помогал Сэлу, разговаривал с Санто во время вахты и иногда слушал, как Дьюар наигрывал на гитаре или читал вслух классические пьесы, спрятавшись в тени на палубе.       Санто предсказывал, что мужчины «съедят» Дьюара, но было очевидно, что среди других гостей он нравился матросам больше всего. Они любили его песни, без конца подшучивали над ним, иногда грубо, как могут только моряки, но легкомысленное умение Дьюара выскальзывать из любого оскорбления делало его простым и приятным собеседником. Он был тонким и твердым, как кость, и в качестве мести за попытку сожрать его застревал у обидчиков в горле. Скука также не касалась его:       — Мне кажется, что я могу вечно смотреть в одну точку, мои мысли постоянно текут, — объяснил он Корво. — Хотя, признаюсь, для такого значимого и довольно дорогого путешествия виды гораздо более однообразны, чем я ожидал. Думаю, я не буду удивлен, если окажется, что Пандуссия — это всего лишь огромная пустыня. Это не сделает ее менее великой, не так ли?       Матросы пытались привлечь его к играм, действуя более хитро, чем с Корво, но Дьюар всегда отказывался. Ему нечего было защищать с тех пор, когда все увидели его позеленевшим и склонившимся над океаном, и он хорошо умел выбирать свои последующие битвы. Из всех, кого Корво видел на корабле, только он, казалось, искренне наслаждался каждым днем путешествия, хотя и умирал от жары, как и остальные.       Днем солнце беспощадно палило — если бы все они были деревьями, они бы рано или поздно вспыхнули огнем. Ночью же наступала непереносимая духота. Воздух был влажным, застревал в горле, и находиться в помещениях было невозможно. Все сбрасывали верхние рубашки, отказывались от обуви. Даже Лаура Кроссен, хотя и с явной неохотой, не могла выдержать удушающего давления одежды и отказалась от своего изящно скроенного жакета. Над кораблем стояли запахи пота и соли, словно зависшие в воздухе.       Матросы выносили свои матрасы на палубу. Они также научили бороться с духотой по ночам: следовало с головой укрываться влажными простынями. Хотя это приносило лишь небольшое облегчение, все следовали указаниям.       Той ночью, засыпая на палубе среди множества других людей, Корво потерял связь между сном и реальностью. Он увидел Эйвери Коэна, чья тень склонилась над ним и заслонила звездное небо и чьи руки потянулись к его горлу и сжали с такой силой, что могли бы переломить шею. За мгновение перед тем, как проснуться, Корво потянулся к лезвию на поясе. Но когда он открыл глаза, его встретил только рисунок сияющих созвездий, храп команды и свет прожекторов с вышки. Если бы он пригляделся, то мог бы увидеть накрытую тьмой фигуру Коултера и дым, поднимающийся от его сигареты.       Он приподнялся на локте и огляделся. Матросы спали, накрывшись простынями, как белыми саванами. Эйвери Коэн лежал на своем матрасе — на спине, неподвижно, словно готовый в любое время встать и вступить в бой. Снился ли ему Корво, склонившийся над ним и тянущий свои оскверненные руки к его горлу?       Корво на всякий случай прикрыл руку простыней, а затем использовал темное зрение. Распластанные в темноте яркие фигуры матросов под тонкими тканями простыней заполнили его взгляд. Он увидел пистолет, спрятанный под подушкой Коэна, бродящих под палубой вахтенных, несколько кошельков на поясах, дрожание воздуха от ворчания и храпа. Звездное небо было пугающе пустым и плоским — свет звезд был настолько далек, что темное зрение его не распознавало. В капитанской рубке стояла одинокая фигура капитана Траска.       Корво моргнул, и мир вернулся к своим темным, приглушенным цветам. Метку на его руке ласково и остро покалывало, словно множество крошечных молний расползалось где-то внутри его плоти. Его рука дрожала, и как только он заметил это, неожиданное возбуждение накрыло его. Корво немедленно подавил его.       Он встал, обошел спящие тела и направился к носу судна. Там он увидел Лауру Кроссен. Она сидела на ящике возле перил, ее взгляд был устремлен в даль. В этот момент Корво с уверенностью подумал, что она смотрела прямо на Пандуссию.       — Мисс Кроссен, — тихо произнес он.       Она неторопливо обернулась, как бы выныривая из своих размышлений, и подняла на него бесстрастные голубые глаза, яркие даже в темноте ночи.       — Лорд-защитник. — Ее голос был прохладным, и в жаркой духоте Корво вдруг ощутил сильнейшее желание просто поговорить с ней, как будто это могло облегчить дыхание, охладить горячий пот, пропитавший волосы на висках и затылке. Он приблизился и занял соседний ящик.       — Не спится?       — Как и вам.       — Мне приснился странный сон.       Продолжая смотреть на него, она изящно положила подбородок на ладонь и произнесла:       — Расскажите мне.       — Мне приснилось… — начал он, но она перебила.       — Нет. Не сон. Зачем вы отправились на Пандуссию.       — Я хочу сделать все, что в моих силах, чтобы почтить того, кого люблю.       Удивительно, но он не ощутил стыда от своих слов. Он не почувствовал совершенно ничего, кроме того, что охотно произнес правду в ее самом голом виде. Он избегал ее даже в своих собственных мыслях, но теперь она застыла в неподвижном душном воздухе между ним и Лаурой Кроссен.       Что-то было неправильно.       Лаура Кроссен чуть прищурилась и наклонилась ближе. Отсвет прожектора и луны заставлял серебряную вышивку на ее серой рубахе тонко поблескивать.       — Вы знаете, я тоже, — сказала она, и размеренность ее голоса несколько успокоила Корво. — Женщина, которую я люблю всем сердцем, отправила меня сюда. Она ждет меня.       — Почему она не отправилась с вами?       Лаура Кроссен отвернулась, снова даруя свой взгляд океану, а не ему.       — Она не могла. — Кроссен потянулась к заколке и распустила волосы, вздыхая и закрывая глаза. — А теперь, пожалуйста, помолчите, лорд-защитник. Я искала здесь тишины, а не компании.       Они сидели так примерно четверть часа, после чего Корво вернулся на палубу. В его голове была легкость, похожая на пустоту, и он спал без единого сновидения. Только наутро у него было пугающее ощущение, что Бездна кричала всю ночь.       На шестой день Корво застал Кавендиша на палубе. Он курил, сидя на ящиках возле фальшборта, и наблюдал, как первый помощник Шэд выговаривал одному из матросов после спора, который обратился в конфликт. Весь его вид выражал какую-то пресыщенность, декадентство, даже если открывая рот он становился обыкновенным циничным финансистом. Как и все, он отказался от строгих пиджаков и закатал рукава рубашки. Корво мог только представлять, каково было в такую жару носить повязку на глазу.       Когда Кавендиш чуть наклонился, опустив голову, чтобы утереть пот, Корво увидел у него на шее, под воротником, татуировку. Кавендиш, заметив его взгляд, огрызнулся:       — Нашли что-то интересное, лорд Аттано? — Впрочем, осознав свою реакцию, он поморщился. — Прошу прощения. Не люблю, когда пялятся со спины. Это нервирует. Мне нравится иметь дело с людьми с глазу на глаз.       — Всего лишь заметил татуировку, — сказал Корво. — Не хотел вас смущать.       — Дело не в смущении. Хотя неважно. Татуировка, да. — Он рассеянно коснулся своей шеи. — Легко про нее забыть.       — Тогда зачем?       — Спросите об этом у меня двадцатилетнего. Молодые совершают столько глупостей. Извините, я думаю, чертово солнце прикончит меня, если я немедленно не найду тень.       Он направился к бочке, возле которой лежала жестяная кружка, и, зачерпнув воды, принялся пить. Корво впервые видел его таким нервно-рассеянным. Может быть, задел за живое? Если бы у Кавендиша было хоть одно живое место, не защищенное броней язвительной иронии.       Прежде чем какая-то сложная мысль пришла ему на ум, Кавендиш вернулся с двумя кружками. Одну он протянул Корво.       — В качестве извинения за грубость, — объяснил он.       Корво принюхался к чашке.       — Это не грушевая вода?       — Вода с лимоном. Ничего сладкого в эту омерзительную жару.       — Благодарю.       Кавендиш только отмахнулся. Вскоре он в свойственной ему снобистской манере разговорился о какой-то бюрократической волоките, и в перерыве между двумя темами Корво нашел повод спросить:       — Вы говорили с Лаурой Кроссен?       Кавендиш искоса взглянул на него.       — Нет, и вам не советую.       — Почему?       — У вас что, совсем нет инстинкта самосохранения? — Кавендиш усмехнулся и мельком щелкнул пепел со своей сигареты за борт. — Эта женщина — ведьма. Я бы не стал иметь с ней никаких дел даже за деньги. И вообще, скажу я вам, что за компания собралась на этом корабле. Осел-ученый, отец императрицы, музыкант, ведьма, человеческий эквивалент стены и я, бедный маленький бизнесмен. Только анекдоты рассказывать. Вернусь на острова, только этим и буду заниматься.       — Стена… вы про Эйвери Коэна?       — Про кого еще, — проворчал Кавендиш. — Если вбежать в него с разбегу, можно сломать себе голову. И не только в буквальном смысле.       — Вам он не нравится?       — Я прямолинеен в высказываниях, но не обязательно из неприязни. Мне все равно, существует этот Эйвери Коэн или нет. Хотя, честное слово, никогда не встречал такого человека, который больше озадачивал бы меня: действительно ли он туп или на самом деле слишком умен? Последние три дня были такими невыносимо длинными, что мне казалось, будто я могу обезуметь, бесконечно размышляя над этим в высшей степени бесполезным вопросом. Скука — убийственное оружие для занятого человека.       — Действительно, — произнес Корво и получил в ответ лишь сухое «ха» от Кавендиша, не поддержавшего иронию. — Ваши вещи в безопасности?       Кавендиш поморщился, докуривая, казалось бы, толком и не вслушиваясь в вопрос.       — В каком смысле?       — Замок в вашей каюте работает хорошо? Вы не замечали чего-то не на своих местах?       Сигарета застыла, не донесенная до рта.       — Нет, — медленно ответил он, — не замечал. Что-то подобное было у вас?       — Возможно.       Кавендиш некоторое время смотрел на него с нехарактерной проницательностью, потом закончил курить и посоветовал:       — Если вы кого-то подозреваете, лучше сообщите об этом капитану. Надеюсь, подозрения обошли меня стороной?       Корво оглядел его с ног до головы.       — Думаю, вы из тех, кто предпочтет взорвать сейф, нежели найти комбинацию. Нет, пожалуй, никаких подозрений на ваш счет.       — Не знаю, должен ли я чувствовать себя оскорбленным. С другой стороны, взрывчатка экономит время, даже если в конце концов выходит слишком много грязи. Время — большая ценность. Оттого это путешествие кажется еще безумнее.       — Тогда зачем вы здесь?       — Если профессор прав и Пандуссия действительно всего лишь старый кусок пустой земли, можно неплохо заработать на предприятиях по добыче полезных ископаемых. Несколько лет, и Пандуссия станет приносить доход.       — Значит, все ради денег? С тем же успехом вы могли бы раскопать несколько могил.       — А Дануолл, по-вашему, был возведен на чистой земле? Миру тысячи лет. Учитывая, сколько людей в нем жило и умерло, мы все должны ходить по костям далеких предков. Я не видел, чтобы кто-нибудь плакал из-за этого.       В чем-то он был прав. Хотя Корво беспокоила не его правота.       Пендлтон был таким же. На память Корво пришел этот тонкий низкорослый аристократ, любивший бродить по своим комнатам в «Песьей яме» и без конца бормотать, даже когда аудиограф был выключен. Его нарочитая вежливость была гладкой шкурой, которую он носил, чтобы показаться доступным и безобидным. Корво действительно верил этому, когда встретил Пендлтона в первый раз. После шести месяцев боли и унижений Колдриджа ему нравилось видеть слабость. Как будто в окружении слабых он мог быть в безопасности.       Большая ошибка. Слабаки часто бывали трусами, а трусы — подлецами.       Корво вспомнил слова капитана Траска — даже звездам больше нельзя доверять — и сказал:       — Времена слез давно прошли. Сейчас время таких, как вы и Соколов.       Каведиш взглянул на него, приподняв бровь, но отказался от своего обыкновенного сарказма. Вместо этого он попросил не сравнивать себя с Соколовым.       Тут, словно злой рок, над палубой раздался голос Соколова.       — Корво!       Корво и Кавендиш обернулись и подняли головы. Соколов, стоя на лестнице, поднял руку и сделал нетерпеливый подзывающий жест, после чего развернулся и вновь скрылся за дверью, ведущей в лабораторию.       — Зовет вас, как собаку, — Кавендиш почти недоверчиво уставился на то место, где он стоял секунду назад, а затем с тем же недоверием посмотрел на Корво, когда тот поднялся. — А вы послушно идете.       — Не беспокойтесь, дело не в компании.        Кавендиш выглядел почти оскорбленным.       — И не думал об этом. Теперь, пожалуйста, идите, пока я не услышал чего-то еще более неприятного, за что вы, конечно, даже не попытаетесь оправдаться.       Лаборатория Соколова состояла из трех небольших помещений. В одном из них располагались его коллеги — Стоун, работающий с почвой и породами, и Торн, лингвист, а также научный сотрудник Императорского музея, посланный лично Беатрис Ривш. Это было скромно обставленное место с явно рабочим назначением, ничего личного, кроме способа разместить разные материалы — книги, карты, записки и черновики, образцы, фотографии и множество специфичных предметов, назначения которых Корво не мог определить и не считал нужным спрашивать. Единственного взгляда на Стоуна было достаточно, чтобы понять его склонность к тишине и уединению. Торн же, несмотря на общее дружелюбие, предпочитал книги людям. Научный сотрудник, имя которого никогда не задерживалось в памяти Корво, предпочитал уходить всякий раз, когда спокойствие лаборатории нарушалось. И все они взаимодействовали с Соколовым так, словно участвовали в дебатах на научной конференции.       «Поэтому они мне нравятся, — сказал как-то Соколов. — Люди, которые умеют защищать свои мысли, самые надежные. Даже если с ними так же удобно, как с костью в глотке».       Остальные два помещения принадлежали Соколову. В одном из них висела огромная карта Пандуссии — не такая, какую можно обнаружить на глобусах или даже в специализированных изданиях. Это была самодельная карта, нарисованная лично Соколовым и покрытая его собственными заметками, собранными во время предыдущих экспедиций — так, этой карте насчитывалось по меньшей мере двадцать лет. В ней было множество названий, которым только предстояло стать официальными — названия городов, деревень, гор, долин и пустынь, сделанные на основе наблюдения за ландшафтом и архитектурой, а также выписанные из различных пандуссианских книг. Карта содержала подробные зарисовки на юге и востоке континента — в основных местах, куда отправлялись китобойные суда и частные корабли, например, корабли Пендлтонов в погоне за свободным рабским трудом. Путешествия прекратились полтора века назад, когда император Хурейн Моргенгаард отменил рабовладение. Но желающие узнать о континенте продолжали останавливаться у знакомых берегов.       Корво испытывал странную приязнь, глядя на эту карту. В нее было вложено много труда и страсти, не говоря уже о том, что она раскрывала секреты, которые мало интересовали жителей островов, но при этом играли огромную роль в определении их места в мире. Неудивительно, что Соколов так неотступно год за годом следовал за Пандуссией. В каком-то смысле Империи повезло, что его эго было достаточно большим, чтобы охватить собой весь мир. Иначе Пандуссия так и оставалась бы грозных размеров пятном на карте, пустым, неизвестным и потому устрашающим.       Кроме карты, тянущейся едва ли не во всю стену, в углу комнаты стояла доска, и к ней были прикреплены различные маршрутные схемы, рисунки карандашом, которые Соколов делал, когда серьезно над чем-то задумывался, несколько чертежей с необыкновенными символами, разобранными на составляющие, как какая-то визуальная головоломка. Книги бессистемно лежали на столе, открытые и перевернутые обложками кверху, чтобы были видны названия. Множество рукописных бумаг усеивали каждую свободную поверхность, как будто Соколов испытывал потребность в постоянной тренировке каллиграфии — трудно было назвать иначе то, что творилось на этих листах. Пара бутылок алкоголя стояла в безопасном месте, где качка корабля не могла бы повредить ей. Мусор — горка костяной пыли, обрывки бумаг, грязные тряпки и косточки фруктов — окружал рабочую зону, где Соколов занимался резьбой. Трудно сказать, с чем это имело большую связь: со смыслом, который вкладывал Соколов в расположение вещей, или с тем, что мусор за него обычно убирал кто-то другой.       Корво нравилось в лаборатории, потому что она была тихой и светлой. Но недостатком пребывания там было общество Соколова, который не мог спокойно заниматься работой, когда кто-то рядом бездельничал. Он непременно давал Корво книгу, или свои рукописи, или карты, а вместе с ними задания, и Корво снова чувствовал себя в своем кабинете в Башне Дануолла с кучей писем, ожидающих, чтобы их прочли.       На этот раз, когда Корво оказался в лаборатории, Соколов целенаправленно всучил ему небольшую записную книжку. К страницам крепилось изображение с неаккуратными, но четко начерченными знаками — тем не менее, от этого их смысл не становился более ясным.       — Видите что-нибудь знакомое? — спросил Соколов, наблюдая за тем, как его глаза скользили по символам. Можно было подумать, что это какой-то текст, но в нем не использовались буквы. А если и использовались, то буквенная и фонетическая системы явно сильно отличались от того, к чему привык Корво. Над каждым символом карандашом были нарисованы кружки, линии, черточки и небольшие стрелки, назначение которых оставалось неясным.       Вместо того, чтобы ответить «нет» и покончить с этим быстро, Корво вгляделся в символы. Ему потребовалась минута, чтобы отыскать то, что, вероятно, хотел ему показать Соколов.       — Метка, — негромко сказал он, хотя они и были одни. — Я вижу ее части.       — Верно, — удовлетворенно отозвался Соколов и облокотился на стол, чтобы тоже заглянуть в книжку. Он постучал пальцем по изображению. — Знаете, что это такое? Это один из языков Пандуссии. Но не общепринятый. Мы легко читаем пандуссианские тексты, потому что они схожи с нашими — есть повод думать, что отчасти мы заимствовали пандуссианский алфавит в какой-то момент до известного времени. Но дело даже не в этом. Здесь не диалект, это совершенно иная языковая система.       — Где ты это обнаружил?       — В одном из храмов. Но не тех, которые были посвящены Чужому. Это было что-то более… личное. Вероятно, в культуре пандуссианцев было принято возводить у кладбищ храмы с алтарями. В такого рода храме я нашел эти знаки.       — И как это связано с меткой?       Соколов раздраженно всплеснул руками и сделал несколько шагов, явно взволнованный и разочарованный тем, что Корво портил ему веселье.       — О, ну же, Корво. Поработайте вашими мозгами лорда-защитника.       — Это связано с кладбищами, — Корво пожал плечами. — И с мертвецами. И, очевидно, с Чужим, даже если храмы построены не для него. Общая точка всего этого — Бездна.       — Именно, — Соколов развернулся и наклонился к нему, снова наваливаясь на стол. — Бездна в центре всего. Мне в голову пришла безумная идея.       — Ничего нового, — сухо сказал Корво.       — Оставьте свой сарказм. Вы хотите знать?       — Ты знаешь, что хочу.       — Тогда заткнитесь и послушайте. Я знаю, что вы умеете слушать кости так же хорошо, как и я. Как вы можете это описать?       Корво вздохнул и подумал над этим. Он много раз пытался найти какие-то слова для шума рун и амулетов, который сначала был неприятен, потом желанен, и все же никогда не поддавался никакому соотнесению или точному определению.       — Как шепот, — попробовал он. — И стук. Как будто кучу костей положили в коробку и встряхивают. И… возможно, хлопки. Что-то лопающееся от нагрева. Ветки, хрустящие под ногами. — Он поднял руки. — Я мог бы делать это бесконечно. Нет ничего конкретного.       — Вы сказали — шепот. По-вашему, они говорят вам что-то? Они несут эмоции?       Корво едва сдержал удивление.       — Нет. Никаких эмоций. Я не думаю, что они говорят.       — Тогда представьте вот что. — Соколов пододвинул второй стул и сел рядом. — Вы кит. Ваша среда обитания — это вода. Ваш мозг и нервная система отличаются от человеческих, но вы все равно имеете определенную связь сообщения с окружающим миром. И у вас есть голосовые связки, но ваш язык совершенно другой. Вы поете. Если бы каким-то образом у людей был шанс запечатлеть китовую песню в ее истинном виде и тем не менее в форме, понятной для них… я думаю, получилось бы что-то вроде этого.       Он снова постучал по странице.       — Ты не хочешь сказать, что это язык китов, — произнес Корво.       — Нет.       — По-твоему, это язык Бездны. В той форме, какая была понятна жителям Пандуссии.       — Я рад, что вы перестали играть дурака, Корво.       — И амулеты действительно говорят что-то.       — Почему нет? Мы знаем, что пандуссианцы были ближе к Бездне, чем мы. По крайней мере, она не была той частью культуры, которую они пытались зарыть в землю и проклясть семью запретами. И они не строили на государственном уровне секту, запрещающую даже ее упоминание.       — Я тебя понял, — великодушно прервал Корво.       — Если пандуссианцы жили во взаимодействии с идеей Бездны как мира, где существует дух, а не вещество, как места, куда мертвые попадают после смерти, и если Чужой был неотъемлемой частью их представления о Бездне, тогда, возможно, они действительно могли найти способ общаться с ней. Слушать ее. Чужой оставил вам метку, Корво, — но что, если в этой метке таится какой-то смысл? Что, если это был способ сказать вам что-то?       Корво откинулся на спинку стула. Затем поднял свою перевязанную черной лентой руку перед Соколовым и сжал в кулак.       — Ты бы хотел узнать, не так ли?       — Я узнаю, — просто сказал Соколов. В его голосе не было неколебимой уверенности или высокомерия. Он всего лишь озвучил факт, который считал несомненным и очевидным, не более достойным внимания, чем суточный цикл. — Другое дело — хотите ли вы узнать, Корво?       — Ты знаешь, что я хочу, — после недолгого молчания повторил Корво.       — Я знаю, — ответил Соколов. — Пока что это всего лишь теория. Но она настолько многообещающая… без преувеличения скажу, что едва могу сидеть на заднице от нетерпения.       Я твоя Вера Морэй, подумал вдруг Корво. Эта мысль была настолько четкой, что могла быть высечена на костях его черепа.       Он отвернулся от Соколова, и его взгляд упал на лежащую среди тканей белую китовую кость в окружении причудливых инструментов для резьбы. Корво видел такие когда-то у Старой Ветоши. Кость потеряла свою естественную форму, стала плоской и гладко отшлифованной, округлой с маленькими засечками, как на компасе.       — Хотите закончить ее? — спросил Соколов, заметив его интерес.       Корво приподнял брови.       — Я ничего не смыслю ни в резьбе, ни в амулетах.       — Тогда это повод наконец-то научиться.       Соколов подозвал его тем же жестом, что и на палубе, и Корво, как на палубе, послушно встал со стула и направился за ним, туда, где на столе, словно в саване, в черных тканях лежала тихая кость. В ней была лишь самая малая связь с Бездной — тонкая, как нить, и никакого наслоения магии. Просто песня. Язык, как считал Соколов.       Он работал над этой костью целый день. А потом следующий. Коллеги Соколова смотрели на него искоса. Торн сдержанно посмеивался над его неопытностью, но охотно рассказал о знаках, которые Соколов сказал высечь на поверхности.       Когда он закончил, Соколов предложил:       — Оставьте себе, Корво. Я знаю, что вы никогда ее не зачаруете. Но такому сентиментальному человеку, как вы, наверняка нравится что-то подобное.       Корво провел большим пальцем по изгибу кости, по углублениям знаков, которые едва ощущал под новыми мозолями. Соколов, как бы ни был язвителен, все же был прав. Корво убрал эту бесполезную, почти замолкнувшую кость в карман. Ему захотелось похоронить ее.