в поклоне

Противься необузданному голоду, иначе охватит тебя буйная страсть к излишествам и будешь ты пожирать все, что встретится, даже скверну. Из пятого запрета Аббатства Обывателей

И вправду чуден был язык воды, Рассказ какой-то про одно и то же, На свет звезды, на беглый блеск слюды, На предсказание беды похожий. Арсений Тарковский

             Утром девятого дня первый помощник Шэд появился в кают-компании и объявил, что капитан собирает весь экипаж, в том числе гостей, на верхней палубе. Дьюар, увлеченный книгой, закрыл ее и поинтересовался:       — Зачем?       Курящий за сочинением какого-то письма Кавендиш досадливо втер сигарету в пепельницу.       — Вряд ли затем, чтобы угостить нас хорошей выпивкой, — сказал он.       Капитан Траск ожидал, сложив руки за спиной, возле прожекторной вышки. Солнечный свет чертил золотые борозды на его сухом, бумажном лице, но не оставлял ни проблеска в белых от седины волосах. Он был не один. Соколов стоял рядом с ним, привлекая внимание своим низким ростом, чудовищной черной гривой и всегда угрюмым выражением. Глубокие носогубные складки скрывались в густой бороде, где серебряная пыль уже оставила свой след.       — «Уайтхорн» в пути уже неделю, — начал капитан Траск, когда палубу заполнили пассажиры и матросы. — И на этом простая часть путешествия подходит к концу. Чем ближе мы к Пандуссии, тем выше вероятность возникновения опасности. Думаю, многие из вас уже наслышаны о том, что происходит с людьми во время таких экспедиций. Однако профессор Соколов здесь считает нужным подробно обговорить все случаи и предложить возможные способы обезопасить себя. И здесь я с ним согласен.       Несмотря на то, что Корво немало времени провел с Соколовым и слышал от него достаточно увлекательных, удивительных, грязных и жутких историй, он мало что знал о Пандуссии кроме того, что Соколов писал в своих опубликованных заметках. Его опыт и широта мысли создавали одну байку за другой, и их было так много, что даже если бы они беседовали не менее двух часов каждый день на протяжении последних десяти лет, история жизни Соколова не была бы исчерпана, как и глубина безумия, к которому он был склонен.       Раньше Корво не придавал этому значения. Пандуссия не представляла для него интереса. Но пребывая на борту судна, которое сквозь океанский шторм и штиль стремилось к ее берегам, и слушая историю за историей, Корво подумал: может быть, для Соколова существовало что-то личное. Знания, которыми он не хотел делиться. Не тогда, когда истина этих знаний для него самого оставалась неявной.       Он говорил о ядовитых рыбах — они были размером примерно со взрослого морлийского тигрового окуня, а тела их покрывали костяные игольчатые наросты. Оказываясь вне водной среды, их тела вырабатывали ядовитую жидкую слизь, струящуюся из-под чешуи. Эту рыбу часто называли «прыгучей» из-за того, что она могла выброситься из воды достаточно высоко, чтобы попасть за борт корабля, но пираты, с которыми Соколов путешествовал на континент в первый раз, дали ей имя «самоубийца». Несмотря на свои размеры, эта рыба была хищником, но хищником особого поведения. Видя угрозу, она нападала — иногда целыми стаями, — и часто это нападение стоило ей жизни. Поэтому не редкостью было наблюдать, как эти рыбы во всем своем впечатляющем множестве окружают корабль и одна за другой выбрасываются из воды. При соприкосновении они выпускали иглы, уже смоченные слизью, и потому любое прикосновение к ним могло оказаться смертельным.       Вокруг Пандуссии существовала стена туманов. Три раза Соколов путешествовал к берегам континента, и три раза корабли проходили сквозь густую туманную завесу. Такие туманы были очень хорошо знакомы жителям западных и южных частей Серконоса и северных частей Морли — непроницаемые, полные холода и влажности, почти полностью лишающие обзора. На островах при наступлении таких туманов корабли спешили в любую ближнюю гавань и могли стоять там не один день, ожидая прояснений. Путешествие среди них было опасным настолько, что всякое движение немедленно прекращалось. По словам Соколова, туманы начинались примерно в пяти днях от Пандуссии, но поскольку расстояние до суши было безопасным, корабли не сбавляли хода и шли по указанному маршруту. Чтобы преодолеть туманы, требовалось иногда два дня, иногда три, но Соколов подозревал, что длительность могла значительно варьироваться с учетом неизученных аномальных явлений в этом районе.       Туманы были опасной частью путешествия не столько из-за своей непредсказуемости, сколько из-за сводящей с ума слепоты. В эти дни каждый должен был следить друг за другом. Были случаи, когда люди просто пропадали с корабля — бесшумно падали за борт, случайно или намеренно. Иногда у них останавливалось сердце или они не могли дышать, утверждая, что туман забирает воздух. Смутность окружающего мира проникала в сознание, и это не раз оборачивалось конфликтами среди экипажа.       — Лучше вам не знать, что делают друг с другом пираты, чьи стальные нервы полопались, как струны арфы, — сказал Соколов. — Будем надеяться, ваша цивилизованность позволит нам пережить это с наименьшими потерями.       И, конечно, сновидения. Многие моряки не просыпались во время путешествия. Иногда живые и здоровые, они в течение нескольких суток угасали в своих койках, не выходя из сна и умирая в конце концов от жажды, и никакие способы, даже причинение боли, не помогали им очнуться. Соколов настоятельно порекомендовал давать несколько сигналов для пробуждения за ночь. Матросы должны были проснуться, проверить себя и товарищей, затем вернуться ко сну. И так, может быть, три или четыре раза за ночь.       Матросы слушали его с серьезными, мрачным лицами, и нервное напряжение проходило между ними. Рассказы Соколова напоминали детские страшилки, но клиничность, с которой он излагал факты, делала их как никогда реальными и неизбежными. Никто не задавал лишних вопросов и не протестовал, даже усталость от жары сменилась сосредоточенностью на Соколове и его хриплом тоне, преодолевающем застывшую завесу воздуха, чтобы добраться до каждого из присутствующих.       Корво мельком осмотрелся. Он заметил Коултера, мрачно сложившего руки на груди и глядящего исподлобья, как человек, готовый вот-вот встретиться со штормом, даже когда над головой светит солнце; несколько матросов сидели прямо на досках палубы, кто-то занял ящики или ухватился за снасти, закрепленные вокруг вышки. Первый помощник Шэд стоял позади всех, спокойный, носящий, как и всегда, невозмутимо-мягкое выражение на своем лице. Меган рядом с Сэлом и его маленькой командой, компания Лоуэна и его приятелей, Лаура Кроссен, тихая и застывшая где-то с краю, совершенно отрешенная, Эйвери Коэн, слишком внушительный, чтобы быть незаметным, с живыми глазами, но невыразительным лицом. Корво остановил свой взгляд на Санто.       Этот юноша не впервые сталкивался с опасностями — некоторые из них были более смертоносными, чем дорога к Пандуссии. Он беззастенчиво признавался в своем любопытстве, и в этом любопытстве было потрясающее свойство, возникающее из молодости и из чистого совершенства человеческого характера, — оно, это любопытство, было сильнее страха. Страх по сравнению с ним обращался в ничто, становился не более значим, чем песок на берегу, от которого отчаливает корабль. Конечно, нельзя было отрицать необходимость страха, в некоторые моменты он был лучшим компасом и главной подсказкой там, где ум был слаб и способен ошибиться. Но стремление увидеть, узнать, понять, прикоснуться было таким естественным и таким сильным, таким значимым, что было невозможно даже сравнить его со страхом, этим маленьким, почти незначительным дуновением ветра посреди шторма любопытства. Однако, когда Санто смотрел на Соколова, он был так же серьезен, как остальные. Искра юности в его глазах сменилась каким-то исключительно живым напряжением, свернутой готовностью действовать, какую можно было прочесть в фигуре Коултера, в задумчивом наклоне головы Сатура, в том, как Сэл сплел свои большие руки между коленями.       — Осталось кое-что, о чем я не упомянул, — сказал Соколов. — Кое-что, что некоторые из вас, возможно, сочтут достойным смеха. И все же, поскольку мы ведем здесь серьезный разговор о наших шансах, я предпочел бы сказать это сейчас, а потом, когда все будет позади, посмеяться над собственной предосторожностью, если она не укусит меня, и вас всех, за зад.       Скорее из привычки быть оратором, нежели из желания привлечь внимание, он выдержал короткую паузу. Затем произнес:       — Все вы так или иначе слышали о существе, которое в книгах называют древним морским зверем, а в народе просто — Кракеном, Титаном, Пожирателем и другими громкими примитивными именами.       Это выглядело так, словно в движение пришел сам воздух. Корво мог видеть взгляды матросов, направленные друг на друга, приподнятые брови, сжатые губы, но ни одной улыбки. Ни единого звука, хотя бы близко напоминавшего смех.       — Очень хорошо, — оценив реакцию, сказал Соколов. — Я не верю в морских чудовищ. Но я верю, что если пятнадцать разных людей в разное время видели одно и то же, то оно вполне вероятно существует. Неоднократно мне доводилось слышать мнение, что этот зверь каким-то необъяснимым образом связан с Чужим. И опять же, я бы посмеялся над этой идеей, но видел слишком много такого, что на данный момент не имеет никакого смысла, если рассматривать это в отрыве от сил Бездны и воли Чужого. И поскольку мы знаем, что Пандуссия — это место, где была рождена ересь, полезнее было бы учесть эту мысль, чем сразу ее отбрасывать, даже если она чертовски глупа и практически недоказуема.       — Ближе к делу, профессор, — попросил Кавендиш, — пока я не решил, что должен заплатить за эту лекцию.       — Не исключена возможность, что так или иначе мы столкнемся с этим зверем. — Соколов говорил четко, размеренно и бесстрастно, словно доносил чистую математику. Корво понимал почему. Он был уверен, что капитан и команда тоже. — Потому что он связан с Чужим или потому что эта часть океана — его обитель, неважно. Если это произойдет, все мы с вероятностью сто к одному погибнем.       — Что есть ваш «один»? — подал голос капитан Траск. Он спрашивал решительно и по-деловому.       — Замечательный вопрос, капитан. Мой «один» в данном случае — наблюдатель. — Соколов указал на вышку. — Тот, кто сидит вон там и видит все. Насколько мне известно, «Уайтхорн» не самое быстроходное судно, но при условии, что мы будем предупреждены, а зверь — в хорошем настроении, мы сможем уйти от него настолько незаметно, насколько это возможно.       — С ваших слов, вы были участником девяти экспедиций на Пандуссию, — сказал Коултер. — Вероятно, видели больше, чем кто-либо другой. И за все это время вы ни разу не встречали Пожирателя.       Это не было вопросом, но Соколов подтвердил:       — Ни разу. Иначе вряд ли бы от меня что-нибудь осталось.       — Тогда почему думаете, что на этот раз будет иначе?       — Я думаю, что на этот раз может быть иначе. В конце концов, удача с человеком не вечно. Как я уже говорил, я не верю в морских чудовищ. Но я предпочту просчитать все варианты и приготовить план на каждую возможность умереть в этой экспедиции, чем оставить абсолютно все на волю случая. Меня греет надежда, что каждому из здесь присутствующих так же дорога жизнь, как и мне.       Корво видел, как Кавендиш закатил глаза. Удивительно, но никакого язвительного замечания не прозвучало, хотя Соколов бросил на Кавендиша такой взгляд, словно услышал колкость за его губами.       — Если нет других вопросов, то пришло время немного поработать.       Он объяснил свои требования: чтобы создать дополнительную защиту, необходимо было оградить чем-либо борт корабля, создать препятствие, которое не помешает судну и команде, но помешает хищной рыбе, способной выпрыгивать из воды на огромную высоту. Капитан приказал первому помощнику Шэду взять несколько человек и вынести на палубу запасные тросы и абордажные сети, затем отправил его в рубку следить за курсом. Второй помощник Коултер быстро взял дело в свои руки и распределил матросов по определенным частям судна для привязывания тросов и натягивания их между фальшбортом, мостиком и наблюдательными вышками. За работу взялись все, чье присутствие не требовалось в других местах. Корво взял свою часть работы и видел, как с другого борта работала Меган Фостер, неподалеку от нее Кавендиш и Эйвери Коэн. На палубе начался хаос, пошел шум, приказы Коултера летали в воздухе, как птицы. Матросы ползали вверх и вниз, передвигаясь ловко, как обезьяны, и Корво на мгновение позавидовал им. Иногда он скучал по прыжкам так сильно, что несколько раз залезал на вышку и обратно, просто чтобы почувствовать высоту и свободу. Корабль в такие моменты становился для него тесным, как камера в Колдридже. Матросы сначала смотрели на него, как на сумасшедшего, но потом привыкли и стали подшучивать над его поведением.       Абордажные сети были плотные, на удивление хорошо стянутые и крепкие. Если описания Соколова соответствовали реальности, рыбе-самоубийце было бы трудно разорвать такую сеть, не говоря уже о том, чтобы протиснуться на корабль сквозь щели размером меньше кулака Корво.       Встав на фальшборт и ухватившись за натянутый трос, он закреплял верхнюю часть сети, когда обнаружил, что Эйвери Коэн был не на другой стороне палубы, а прямо рядом с ним и так же методично привязывал сеть к тросу.       — Переходите в наступление? — спросил Корво.       Руки Коэна на мгновение застыли, затем продолжили завязывать узел.       — Не понимаю, о чем вы.       — Если хотите что-то найти, держитесь ближе. По крайней мере мне не придется встречать ваш взгляд в упор всякий раз, когда я оборачиваюсь.       — Разве это не лучше, чем шнырять повсюду и вынюхивать, как крыса? — спросил Коэн. Его голос звучал почти мягко, и в этой мягкости не было и следа наигранности. Так человек, любящий мышей, мог говорить с мышью, побежавшей на кусок сыра и попавшейся в ловушку. — Терпение дает результаты.       — У вас уже что-то есть? — поинтересовался Корво.       — Есть, — признал Коэн. — Но этого мало. Может быть, я смог бы найти больше.       — Недостаточно, чтобы предъявить мне обвинение в ереси?       На этот раз Коэн отложил работу, чтобы посмотреть на Корво. У него были умные глаза, подумал Корво, вспомнив слова Кавендиша. Он не выглядел удивленным, но как будто ждал объяснений.       — Вы думали, я не узнаю собаку Юла Хулана? — спросил Корво. — Я имел со смотрителями больше дел, чем мог пожелать.       — Здесь все иначе, — помедлив, сказал Коэн. — Я и вы просто мужчины. Титулы не имеют значения.       — Странно. Я помню, как вы использовали титул лорда-защитника, чтобы оскорбить меня.       Прошло некоторое время, прежде чем Коэн ответил:       — Это так. Прошу прощения.       Корво уставился на сосредоточенное, хмурое лицо Коэна и почти соблазнился тем, чтобы задуматься, как работали его мысли. Но в конце концов он только покачал головой.       — Забудьте. Вы правы, здесь нет ни лорда-защитника, ни смотрителя. Только шавка и крыса.       Коэн промолчал.       Корво мысленно прошелся по зацепкам, которые могли у него быть. Дневник был надежно спрятан, но даже если бы Коэн его обнаружил, то не нашел бы на страницах ни одной еретической мысли. Корво излагал факты сухо и последовательно, как будто раскладывал камни вдоль дороги. Амулеты были тщательно зашиты в его сумку, и он каждый день проверял скрытый карман, способный отличить собственные швы от чужих. Кроме того, все вещи в сумке были сложены в определенном порядке, и ничего запрещенного, кроме амулетов, в ней не хранилось. Не говоря уже о том, что раз в несколько часов Корво проверял корабль темным зрением, и его каюта всегда была пуста — только амулеты призывно вибрировали в ней, словно уговаривая вернуться и использовать их.       Тем не менее, Коэн не стал бы лгать, если бы не имел ничего на руках. Надо было лишь понять, насколько ценным и доказательным было то, что он нашел. Вряд ли что-то вещественное. Слухи, сплетни, может быть? Если так, Корво легко оспорил бы их. Это даже не имело значения.       Корво затянул последний узел на своей части сети и дал знак матросу на вышке. Тот кивнул. Отвернувшись, Корво наткнулся взглядом прямо на Меган Фостер, которая сидела на ящиках, также закончив работу, и чистила инструменты. Было очевидно, что она наблюдала. Так же, как она делала это всегда — незаметно, исподтишка, занимаясь своими делами и не выказывая никакого интереса.       — Все еще преследует вас? — спросила она, кивнув на Коэна, как только Корво приблизился.       — Он довольно упрям.       — Попробуйте натравить его на Кроссен.        Натравить, мысленно повторил Корво, смутно удивленный формулировкой. Как животных. Она определенно считала себя высшим хищником на этом корабле.       — Вы охотница за головами? — вытирая шею влажной тряпкой, спросил он.       Меган бросила на него взгляд, как будто чтобы убедиться в серьезности вопроса, а затем вернулась к инструментам.       — Нет.       — Тогда почему вас так беспокоят эти люди, кем бы они ни были?       — А вас нет? — Она уперлась ногой в ящик и положила локоть на колено. — Пандуссия — это не золотая жила и не мечта. Люди, которые заплатили за место на этом корабле, преследуют свои собственные цели. Не могу представить, чтобы их цели устраивали кого-нибудь из нас. Но мы здесь все вместе. Если кто-то опасен, то он опасен для всех. Мне не хотелось бы потерять нужную сторону, когда наступит момент разделяться.       Не было ничего удивительного в том, что она уже разделила для себя людей на союзников и врагов. Корво сделал то же самое. Но его границы все еще были расплывчаты. Не единожды он ошибался в выборе союзников.       — Вы уверены в стороне, которую выбираете, — сказал он.       Меган небрежно повела плечом.       — Вы лорд-защитник. — Она произнесла это с хорошо скрытым нежеланием, словно признавать факт его власти, его способностей было ей не по нраву. — И Соколов доверяет вам. Я там, где он, а он там, где вы. Выбор очевиден.       — Какова ваша собственная цель, Меган?       Она мрачно взглянула на него. Покрытый ржавчиной болт скользил между ее тонкими ловкими пальцами, пока она размышляла.       — У меня нет какой-то конкретной цели. Кое-кто попросил меня быть здесь, и я здесь. — Болт застыл между указательным и средним пальцем. — Что, звучит неправдоподобно для вас?       — Мягко говоря, — согласился Корво.       — Я не очень хороший человек, мистер Аттано. Я не раскаиваюсь, — уточнила она. — Всего лишь утверждаю. Я много кому задолжала, и мир кое-что задолжал мне. Здесь я отдаю долг и, может быть, забираю причитающееся. Это мало что скажет вам, но, может быть, вы поймете, что для меня это такое же личное, как и для вас.       — Как и для любого на этом корабле. Что отличает вас от Лауры Кроссен?       — Сторона, — просто ответила Меган. — Только и всего. Я знаю, что такое предательство. Больше этого не повторится.       — Кто вас предал?       — Я предала. Кого-то, кто был моим другом и наставником. Ваше дело, доверять мне или нет. В конце концов, Империя которой вы служили, когда-то предала вас. Но и вы, вероятно, знаете, каково быть предателем. — Меган сжала и разжала ладонь, и на ее коже остались крошки ржавчины. — Многим из нас не нужен палач. Раскаяние и осознание — достаточное наказание.       Когда-то Корво оставил Дауду жизнь с той же мыслью, слыша тогда в его голосе то, о чем говорила Меган. Но действительно ли этого было достаточно? Он стремился отплатить всем, кто был причастен к убийству Джессамин и похищению Эмили. Они свое заплатили. Однако Дауд…       Корво не стал убивать Дауда не потому что верил в его мучения, не из желания продлить боль. Он не хотел убивать. А больше он ничего не мог сделать — Эмили попала из рук одних предателей в руки других, и он бы никогда не простил себе, если бы в ее голове хотя бы промелькнула мысль о том, что он мог от нее отказаться. Он не знал, отплатил ли Дауд за страдания, которые причинил. Возможно ли, чтобы убийца, который так долго оставался равнодушен к смерти, по-настоящему раскаялся? Корво мало верил в это. Он убедился бы, если бы увидел безумие виновного своими глазами.       Впрочем, он смотрел на Меган Фостер и не видел никакого яда вины, разъедающего ее. Это напомнило ему, что он не был всевидящим судьей и не мог решать, кто и чего заслуживал. Его интересовали только личные счеты.       — Если вы так говорите, — произнес он в конце концов. — Не мне судить. Тем более вас.       Меган опустила взгляд, словно он обвинил ее в преступлении.       — Ваша верность действительно зависит только от вас, — продолжил Корво. — И вы правы, когда-то меня предала целая Империя. Поверьте, если вы наобещаете мне чего-то, а затем уйдете, я не буду горевать.       Это, казалось, развеселило ее. Уголок ее губ приподнялся в улыбке.       — Я это учту.       Корво не знал, что и думать о ней. Его инстинкт и опыт подсказывали ему, что она умна и знает гораздо больше, чем показывает. Он также не сомневался, что она сильна — эта сила крылась в том, как она двигалась и как следила за окружением. Многие годы он наблюдал, как Эмили и Алекси становились старше, как тренировки вылепливали их тела и формировали манеру движения, как постоянные неудачи и травмы учили их быть осторожнее и ожидать опасности. Он растил своих собственных солдат в казармах Дануолла, как когда-то растили его самого в казармах Карнаки. Он точно знал, как выглядит человек, у которого есть сила. Глядя на Меган, ему казалось, что он мог видеть, как она закалялась среди солнца и камня Карнаки.       Тем не менее, ощущая ее надежность, он в то же время не испытывал к ней никакого доверия. Меган была чужой, даже когда показывала свою искренность. И хотя она ему нравилась, он был честен, когда говорил, что не будет огорчен ее предательством.              Он сбежал из Колдриджа, когда над Дануоллом поднималось солнце.       Стена перед ним разваливалась на кусочки, бетонная пыль и дым от пороха поднимались вверх, проникали ему в легкие, а когда он пронесся сквозь эту завесу наружу… Солнечные лучи обожгли ему глаза, и реальность выцвела, растаяла в белизне, как картина, на которую вылили растворитель. Но его тело двигалось в маниакальной потребности бежать, вызванной страхом, что, будучи так близко, получив наконец шанс, он будет пойман или убит. Но этот страх жил в его сознании, а в костях и мышцах, в ритме биения сердца и расширения легких был только адреналин и нечто прагматичное, как глубоко высеченная на камне надпись. Беги, прячься, бери оружие, крадись, атакуй со спины, не оставляй следов. Все то, чему он учился долгие годы.       И он бежал, пока не рухнул вниз с высоты в маленький бассейн реки Ренхевен, на которой стояла тюрьма. Он выполз из нее, покрытый илом и водорослями, но он никогда не чувствовал себя чище и свежее. Последний его душ был мучительно холодным поливом из шланга, напор которого мог бы сломать ему ребра, если бы он не сгибался в три погибели и не защищал их, прижавшись к стене.       Он выбросил свое тело на берег, тяжело дыша, а затем, не сбавляя темпа, скользя по траве и грязи, направился к открытому канализационному туннелю. Он едва ли осознавал, куда шел, куда должен был идти, сосредоточенный только на том, чтобы передвигаться и следить за любой возможной угрозой. Тюрьма осталась позади, и это было облегчение, способное свалить его с ног, но здравая часть его рассудка, шепчущая за стеной яростного возбуждения, знала, что в канализации тоже были люди: рабочие, стражники, бедняки, зараженные. Он должен был остерегаться всех.       Он шел час, или несколько часов, а может быть и весь день. Когда над его головой показалась решетка, он заметил, что света снаружи почти не осталось. Только серая сумеречная пыль падала на него, оставляя полосы теней на его обнаженном утомленном теле, словно клеймо заключенного. Когда он выбился из сил, то опустился под склоном канализационных труб, скрытым в тенях. Каменные стены были холодными, влажными, покрытыми плесенью и пушистым мхом. Запахи сырости, смерти и дерьма забивали его нос, но он не замечал их, даже более того, они приносили ему отдаленное спокойствие, потому что это было не то, чем пах Колдридж.       Как ни странно, Колдридж пах пудрой Берроуза, потом Кэмпбелла, мочой, старостью, пылью и спиртом, которые смешивались в затхлом воздухе его камеры.       В правой руке Корво была смятая записка от «друга». В левой — вскрытая банка китового мяса, которую он взял в убежище какого-то мертвеца. Клинок лежал у него на коленях, пистолет — возле левого колена. Он погружал пальцы в мякоть мяса, утопленную в вязком томатном соусе, и засовывал все, что мог соскоблить, себе в рот. Его аппетит был зверским, и даже после того, как банка опустела, а желудок заныл от болезненной наполненности, он хотел еще и еще. На несколько минут он задумался — о людях, которые хотели ему помочь, об Эмили, о тех, кто предал его и чьи голоса он слышал в туннелях, пока крался среди мусора и пахучих вод. В какой-то момент ему показалось, что стена напротив него шевелилась, но, приглядевшись, он понял, что это были только жуки. Многоножки, черви, тараканы — стены кишели ползучими тварями, которые копошились вокруг друг друга в каком-то активном, живом танце. От созерцания этого зрелища Корво отвлекла крыса.       Она почуяла еду в консервной банке — аромат томатной пасты и кисловатого мясного сока был таким резким, что мог заглушить вонь местных нечистот и запах пота, исходящий от собственного тела Корво. Крыса была жирная, темная. Она застыла перед Корво, видимо, оценивая риски. Он же с любопытством человека, который полгода видел лишь лица мучителей и стены тюремной камеры, наблюдал за ней.       Крыса приблизилась к его голой ноге и принюхалась к ступне. Движение жестких усов, похожее на копошение насекомых, и резкое дыхание послали дрожь по его телу, и он хотел пнуть ее, но потом почему-то передумал. Он ожидал, что она укусит его. Ему следовало бояться крыс. Тем не менее, он остался сидеть неподвижно. Крыса быстро потеряла к нему интерес и побежала к опрокинутой банке, залезла в нее мордой и принялась жрать. Корво не мог оторвать от нее глаз.       Вскоре появились другие крысы. Не стая, но еще пять или шесть. Они могли съесть его заживо, но просто сидели вокруг, глядя на него своими черными непроницаемыми глазами. Может быть, чувствовали, что он опасен, и ждали, пока он заснет, чтобы напасть. Однако он не стал их убивать. В какой-то момент ему пришло в голову, что они были просто любопытны и пришли проверить, как он. Ведь он был одним из них — грязным, поедающим помои и прячущимся в канализации. Эта мысль позабавила его, и он даже криво улыбнулся, чувствуя счастье от того, что мог быть достаточно сумасшедшим, достаточно живым, чтобы додуматься до чего-то такого абсурдного.       В конце концов он заснул. А проснулся таким же живым, как и прежде. Даже еще живее.              Последние несколько часов погода ощутимо улучшалась. На горизонте появились серые облака, похожие на перья и росчерки чернил, и вскоре небо над кораблем расцвело узорами. Дышать стало легче, жара уже не была такой беспощадно испепеляющей, легкий ветер дул им в спины, словно подбадривал и благословлял.       Это, а также хорошо выполненная работа, заставило матросов оживиться. Все еще чувствуя в себе рабочую энергию, они снова затеяли игры. Были расставлены ящики, вытащены кости, делались ставки. Поднявшись на палубу после обеда, Корво увидел, как компания матросов уговаривала Дьюара поставить на кон свою гитару. Дьюар, равно возмущенный и пребывающий в ужасе, прижимал гитару к себе, как ребенка.       — Давай же, музыкант, — уговаривал матрос. Он достал из кармана и выложил на стол красивое лезвие с рукоятью из китового зуба. — Гляди, видишь этот нож? Мой дед вырезал его собственными руками и собирался подарить прошлой королеве Морли, только чума добила его раньше. Я могу поставить его, если ты поставишь гитару.       — Вы когда-нибудь слышали о том, что такое духовные ценности? — едва не в ужасе спросил Дьюар. — Мораль?       Матрос почесал подбородок, играя в задумчивость.       — Какая-то морлийская валюта?       Раздался хохот. Дьюар пораженно покачал головой.       — Ладно, ладно, — сказал кто-то из матросов. — Оставь бедного музыканта в покое. Иначе до конца путешествия он больше не споет ни одной песни. Придется слушать карканье Олли. Эй, музыкант, хочешь послушать Олли?       — Я уверен, все не так плохо, — снисходительно отозвался Дьюар. — Давайте послушаем Олли.       Тот, кого звали Олли, откашлялся и начал каркающим голосом напевать «Старого Джона», очень стараясь для публики. Выходило у него так же омерзительно, как и забавно, и матросы вновь покатились со смеху. Дьюар вежливо улыбался, хотя улыбка его подрагивала по краям. Через некоторое время он закрыл уши руками и сморщился.       — Олли, прошу меня простить, но это ужасно, — разочарованно сказал он. — Может быть, у вас найдутся другие таланты?       — Множество, — ответил Олли. — Я скажу вам какие, если сыграете со мной.       Дьюар вновь вцепился в гитару.       Корво сжалился над Дьюаром и, подойдя к столу, выразил желание играть. Он увидел в толпе Лоуэна и пригласил его к столу, на что тот с акульей улыбкой согласился. Дьюар пробормотал что-то вроде: «Слава небу за вашу помощь, Корво» и освободил для него место. Гораздо лучше знакомый с негласными правилами игры, Корво предложил собственную ставку прежде, чем Лоуэн успел потребовать что-нибудь еще более вызывающее, чем в прошлый раз.       — Тайник с ромом Чарльза Сатура, — сказал он. — В обмен на ваши сигары.       — Идет, — согласился Лоуэн.       Так Корво получил, наконец, сигары. Они оказались действительно хороши. Чувствуя себя смелее, он сказал:       — Где тот человек, который хотел поставить нож своего деда? Я сыграю с ним.       Матросы начали подталкивать товарища, но из-за их спин неожиданно раздался голос Эйвери Коэна:       — Я хочу сыграть.       Матросы обернулись, и фигура Коэна выросла из-за них, как гора. Пока они молча разглядывали его, он спокойно обошел их и сел на ящик напротив Корво.       — Мне нечего вам дать, — сказал Корво. Его внимание обострялось, а тело готовилось действовать. Он чувствовал себя притаившимся за спиной стражи и стремительно крадущимся по слишком открытому пространству, чтобы напасть.       — Это не так, — ответил Коэн. — Если победа будет за мной, я хочу, чтобы вы сняли повязку и показали мне вашу руку.       Сердце Корво забилось быстрее, но все, что происходило внутри него, было заперто там и нисколько не соприкасалось с его наружностью. Он спокойно кивнул и сложил руки на столе.       — В таком случае, если вы проиграете, вы предоставите мне все основания для обвинения, которые у вас есть.       Коэн наклонил голову.       — Согласен.       Матросы в основном молчали, заинтригованные и любопытные. Олли вызвался вести счет. Корво мог видеть хмурое лицо Дьюара, что стоял позади Коэна и пытался уловить истинную суть происходящего.       — Вы знаете правила? — спросил Корво.       — Кое-что уяснил, пока смотрел, — ответил Коэн, разглядывая кости, которые к нему пододвинули.       — Может, объяснить?       — Не стоит. Просто говорите количество очков.       «Сглаз» не требовал от игрока ничего, кроме математики и удачи. В этом была его привлекательная простота. Не имело значения, насколько внимателен был противник или насколько хитер. Невозможно и не нужно было лгать, только собирать числа на костях.       Корво предоставил Коэну право первого хода. Тот пододвинул к себе стакан, бросил в него кости, коротко встряхнул их. Каждое его движение было размеренным, как будто бы осторожным. Корво наблюдал за ним, за этим неочевидным любопытством, скрытым где-то за неподвижными чертами, и внутренне удивлялся, как легко становилось его читать.       Любопытство — вот и все, чем был Коэн. В этом он даже не сильно отличался от Соколова. Он стремился к истинам, скрытым от человеческого понимания, и в своем стремлении был упрям и тверд. Но если Соколов хотел вскрыть мир до основания, видя в этом способ превознесения разума, то Коэн желал лишь понять то, что с детства вбивало ему в голову Аббатство. Верность никогда не исключала признания несовершенства. Верности было больше других свойственно искание.       Корво казалось, что он видел перед собой одновременно ребенка и взрослого мужчину. Что-то детское лежало в основе его желания познать. Как будто осколок мальчика, добровольно отданного Аббатству, пытался найти место в великой мозаике жизни.       Коэн выбросил кости. Две пятерки, одна шестерка и две двойки.       — Две пары, — озвучил Олли. — Это десятка. Второй бросок?       Коэн выставил ладонь.       — Запасной, — ответил он.       Олли приподнял брови, но пожал плечами.       Корво пододвинул к себе кости, загнал их в стакан и после короткого встряхивания выбросил.       — Это двадцать, — произнес Олли. На ящике лежало три шестерки и две двойки. Корво выбросил еще раз и получил пару из четверок. — Двадцать пять.       Игра шла неторопливо. На седьмом раунде — всего было двенадцать — Корво обнаружил, что расслабился, пока их кости летали по ящику, передаваемые из рук в руки. Матросы наблюдали за игрой в молчании, не столько напряженные, сколько скучающие, и эту скуку пересиливал лишь их интерес к тому, кто победит и как будут возмещены ставки. Несколько человек ушло, другие заняли их место, когда пришло время смены вахтенных, и Корво краем уха слышал, как кто-то спрашивал: «на что играют?» и «кто побеждает?»       К десятому раунду стало ясно, что победа в первой игре за Корво. Коэн был невозмутим и, казалось, полностью погрузился в игру, только мельком обращая внимание на счет. К концу игры он уже выучил комбинации и очки за них, но все равно просил Олли озвучивать их, чтобы все было честно.       На втором раунде второй игры Корво спросил:       — Как много вы собрали?       Коэн на мгновение оторвал взгляд от костей, чтобы посмотреть на него, затем сделал Олли жест, который означал оставить ход в запасе.       — Хватит, чтобы предъявить обвинение, — медленно ответил Коэн. — Но недостаточно, чтобы я мог понять.       Корво покачал головой и забрал кости.       — Единственный, кого вам нужно понять, Коэн, это вы сами. Наблюдая за мной, вы ничего не найдете. Потому что ничего нет.       — Посмотрим, — только и ответил Коэн.       Матросы вокруг них тихо перешептывались, кто-то спорил. В какой-то момент неподалеку появился первый помощник Шэд. Он не подходил к ящикам, но, сложив руки за спиной, наблюдал за игрой издалека.       Корво победил во второй игре. Он ощутил несколько хлопков по плечам — среди матросов были те, кто болел за него. И он отчетливо слышал, как кто-то поставил свой паек на то, что он в конце концов выиграет. Коэна поражение не расстроило. Он только пододвинул к себе стакан, продолжая игру, словно она была бесконечной.       — Зачем вы здесь? — спросил Корво, когда пришла его очередь. Коэн выбросил фул и получил сразу тридцать. — Вряд ли вас интересует Пандуссия.       Он был уверен, что изначально цель Коэна была другая. Четыре человека в Империи знали о том, что Корво собирается подняться на борт «Уайтхорна». Юл Хулан, сколько бы шпионов у него ни было, не был одним из них. В то же время назвать это совпадением было трудно.       — Я ищу ересь, — ответил Коэн.       — Тогда зачем вам я?       — Вы когда-нибудь слышали об аханальтских медведях?       Настороженный неожиданной переменой, Корво помедлил.       — Нет.       — Они обитают в лесах вблизи Аррана. Сто пятьдесят лет назад охота на них считалась одним из главных развлечений королевской четы Морли. — Он бросил кости и получил пару пятерок. Затем еще раз бросил оставшиеся три, но не получил комбинации. — Это свирепые и могучие твари. Они разрывают человека на куски за несколько ударов. Но королевские загонщики придумали хороший способ ослабить его для охоты. Они убивали зверя поменьше — кролика или белку, — смешивали немного яда с плотью и оставляли на тропах, где охотился медведь. От яда в мясе он становился менее быстр, и справиться с ним было куда легче.       Корво забрал кости, встряхнул, выбросил. Ни одной комбинации. Глядя на это, Коэн спокойно продолжил:       — Вы спросили у меня, почему вы, и я вспомнил о них. О кроликах и белках.       — Вы пытаетесь поймать на меня медведя?       Уголок рта Коэна приподнялся. Это могла бы быть улыбка, если бы его лицу не приходилось ломаться, чтобы улыбнуться.       — Не совсем. Я думал о жертвенности. И отраве. — Он забрал кости и тряс их дольше, чем в прошлый раз. У него снова выпал фул. Олли озвучил: тридцать. — Быть преступником и быть жертвой — иногда эти участи неотличимы.       — Я знаю человека, который говорил нечто похожее. Смотритель, которого пару месяцев назад казнили за распространение амулетов.       Коэн решительным движением пододвинул к нему стакан и кости.       — И все же одно не равно другому. На самом деле медведь давно пойман. Осталось только вскрыть его и найти всю отраву, которую он проглотил.       Корво выбросил кости. Пара единиц. Во второй раз — ничего. Олли озвучил: пять.       На этот раз он проиграл. Легкий бриз щекотал его шею и шевелил волосы на затылке. И все же его виски были влажными от пота. Солнце стояло в зените, наблюдая; воды вдалеке ослепительно сияли под его светом. Облака на небе теперь напоминали песчаные дюны и древние скелеты.       Корво уже не прислушивался к разговорам матросов, его внимание легко ушло в игру, как если бы перед ним была карта с полем битвы, а не пять костей и треснутый деревянный стакан, даже если игра была гораздо менее интересна и гораздо более проста. Он вошел в ритм: встряхнуть, бросить, повторить, обменять, наблюдать. Коэн молчал, но тишина была словно его подруга. Корво понял, что, если не обращаться к нему, он не заговорит.       Олли озвучивал:       — Пять.       — Двадцать.       — Десять.       — Пять.       — Тридцать.       — Пять.       Корво проиграл вторую игру. Больше, чем собственное поражение, его интересовало выражение лица Коэна. Невозмутимость, покрытая морщинами. Легкое движение на скулах и возле рта. Нетерпение, которое, казалось, было несвойственно ему. Он так истово верил в свои предположения, так хотел в них убедиться, что это желание проявлялось даже внешне. Была ли это его мечта? Был ли это тот мальчик, который существовал до Испытаний?       — Как давно вы на службе? — спросил Корво.       — Сколько себя помню.       Если Юл Хулан отправил его в такое путешествие, он должен был быть кем-то из Старших смотрителей. Определенно военное подразделение, судя по выправке и привычкам.       Коэн бросил кости. Получил спринт.       — Как вы смотрите на то, чтобы в этой игре бросать по одному разу? — спросил он.       — Как угодно.       Коэн жестом предложил ему забрать кости.       Корво выбросил спринт. Его мысли начали блуждать среди вариантов выигрыша и проигрыша. Если бы он победил, все доказательства были бы у него на руках. Это не помешало бы Коэну предоставить их капитану, но Корво нужно лишь взглянуть, чтобы понять, что и откуда он достал. Он не боялся свидетельств против себя. Когда Аббатство окрепло, они уже поняли, что им до него не добраться. У него был вариант на каждое возможное обвинение.       Тем не менее, предугадать реакцию Коэна на проигрыш было труднее. В иной ситуации он принял бы поражение и ушел, но терпение изменяло ему с каждым броском. Корво ощущал это так же хорошо, как Коэн, вероятно, ощущал растущее напряжение самого Корво. Но если бы он победил и Корво пришлось показать ему руку, это вряд ли вернуло бы ему прежнее терпение.       — Двадцать, — объявил Олли.       — В каком возрасте вас забрали из семьи?       Коэн поднял на него глаза. Вопрос не тронул его.       — Меня не забирали. Мои родители добровольно отвели меня в Аббатство.       — Пять.       — Вы этого хотели?       — Я не помню. Теперь это не имеет значения. — Он помолчал перед тем, как сделать бросок. — Вы хотели стать лордом-защитником?       Вверх, и вверх, и вверх, пока он не добрался до самой вершины. Настолько высоко, насколько мог подняться такой человек, как он. Как ни странно, там он нашел столько же разочарования, сколько и счастья.       — Да, — ответил он.       Коэн кивнул, как будто выражая веру в его честность.       — Пятнадцать.       В двенадцатом раунде Корво выбросил пару шестерок. Коэн — спринт. Казалось, нить, что натягивалась все это время между ними, лопнула. Вздох, раздавшийся мягким эхом, мог быть ветром, а мог быть и облегчением, которое испытали матросы, когда игра подошла к концу. Коэн, пристально глядя на Корво, сказал:       — Я победил.       — Поздравляю, — любезно ответил Корво.       Он поднял руку и взялся за край повязки. В этом жесте не было ностальгии, только какое-то суровое отторжение, противоречие, уходящее в самую его суть. Метка — это дар, переданный ему напрямую. Он сделал этот дар личным и хотел оставить его только для себя. Даже когда он знал, что по земле ходили убийцы, клейменные так же, как он, для него все равно не было ничего более неправильного, чем обнажать то, во что он вложил так много благодарности.       Он медленно размотал повязку, оставив ее скрепленной на запястье. Сжал и разжал руку. Показал Коэну чистую кожу, более бледную и мягкую, чем на другой руке.       Коэн смотрел, не отрываясь, и в его глазах было что-то нечитаемое. Похожее на сумасшествие. Корво мог поклясться, что видел это в глазах Старой Ветоши, когда она бормотала себе под нос и когда смотрела на него так, словно видела его насквозь и желала скормить крысам.       Матросы разочарованно запричитали.       — И это все? — спросил кто-то с недоумением. — Ради чего тогда была вся игра?       — Зачем нужна повязка? — спросил Лоуэн у Корво.       — Чертовы суставы, — сухо ответил Корво.       Он собирался замотать руку обратно, но тут Коэн медленно поднялся, возвышаясь над ним всем своим ростом и силой, и когда Корво поднял голову, в лицо ему смотрело дуло пистолета.       Послышалось не менее десяти щелчков взводимых курков. Матросы направили свое оружие на Коэна. Те, кто не держал наготове пистолет, обнажили сабли.       — Вы лжец, — произнес Коэн, не обращая на них ни малейшего внимания. Его палец уверенно лежал на спусковом крючке.       В нос Корво ударил запах пороха. Но нет, это было лишь воспоминание. Как и черты Хэвлока, случайно мелькнувшие на лице Коэна. Только тень от солнца. Корво медленно поднял руки, глядя на Коэна, а не на пистолет.       — Это не так, — спокойно ответил он. — Опустите оружие. Здесь люди.       — Он прав, мистер Коэн, — произнес первый помощник Шэд, направляя свой собственный пистолет в голову Коэна. — Медленно опустите оружие. Олли! — позвал он, не отводя взгляда от Коэна. — Позови капитана. Всем остальным отойти как можно дальше.       Олли помчался в рубку, как подожженный.       Коэн, несмотря на предупреждение, без единого признака страха завел руку под пальто — все напряглись, сдвинулись — и достал с пояса саблю. Ее острый конец, сверкнувший на солнце подобно звезде, указал на Шэда.       — Прошу прощения, — сказал он, — но лучше вам самому опустить оружие. Я вовсе не намерен причинять кому-либо вред.       — Позднее уведомление, — без всякой эмоции произнес Шэд. — Теперь кому-то определенно будет причинен вред.       — Когда капитан придет, я хочу публично сделать заявление. Я обвиняю Корво Аттано в преступлении против Аббатства и Империи, в ереси и поклонении Чужому, и у меня есть тому доказательства.       — Послушайте меня внимательно, мистер Коэн. Мне все равно, кто вы такой. Смотритель или морлийский король, любящий охоту на медведей. У вас нет никакого права угрожать оружием кому-либо из присутствующих. Повторяю: опустите оружие. Или вас ждут большие проблемы.       Корво заметил, что людей неожиданно стало больше. Все поднялись на шум и крики и застыли поодаль, увидев разворачивающуюся сцену. Вокруг торчали пистолеты и сабли. Краем глаза Корво заметил Коултера на прожекторной вышке. Короткоствольное охотничье ружье, которое он держал в руках, смотрело на Коэна сверху вниз.       Лицо Коэна оставалось непроницаемым, только раздражение углубило складки возле его сухого рта. Равнодушный к пистолету, направленному ему в голову, он наблюдал за Корво так же, как стражники когда-то наблюдали за стаями крыс, пожирающими людей на улицах. С настороженностью жертвы и любопытством счастливчика. Корво продолжал держать руки поднятыми. У него не было безопасной возможности для разоружения. Ящики стояли между ним и Коэном. Коэн хорошо держал оружие, но все терпение, которым он был так знаменит, теперь осыпалось с него, как шерсть со старой шкуры. Что-то в нем было не так, и в этот момент опасно было его провоцировать.       Корво увидел Соколова, что стоял на лестнице, наблюдая за происходящим. Встретив его взгляд, Соколов недоверчиво покачал головой. Корво чуть повел плечами, как бы говоря, что все вышло из-под контроля.       — Что здесь происходит? — раздался голос капитана Траска. Матросы сдвинулись, уступая ему дорогу. Капитан шагал быстро и твердо и остановился только тогда, когда оказался между Коэном и толпой. — Всем опустить оружие.       В его голосе клокотало что-то мрачное. Так звучал гром, прячущийся в тучах перед грозой.       Неуверенно, пистолеты и сабли опустились. Ни Шэд, ни Коултер, ни Коэн не сдвинулись с места.       — Мистер Коэн, — крикнул капитан Траск, — вас это касается в первую очередь. На этом корабле люди могут поднимать оружие только по моему приказу.       — Прошу прощения, но я не могу послушаться, — ответил Коэн. — Корво Аттано — опасный преступник, обладающий сверхъестественными способностями. Я не верю, что буду в безопасности, если откажусь от своего оружия.       — Возможно, мистер Шэд тоже угрожает вам сверхъестественными способностями? — лицо капитана было каменным.       Коэн медленно опустил саблю и убрал ее на пояс. Скрежет металла был громким в тишине, которая повисла над кораблем. Даже движение, казалось, прекратилось, и океан, едва подвижный, остановился вместе с горизонтом. Солнце продолжало нависать над головами, как любопытный глаз, глядящий в щель небесной двери.       — Теперь немедленно объяснитесь, — потребовал капитан Траск. — И если я сочту ваше объяснение недостаточно убедительным, поверьте, Коэн, вам повезет, если я доведу это до чертова суда, а не разрешу своим людям столкнуть вас за борт.       Помолчав, словно обдумывая его слова, Коэн заговорил.       — Я представляю Высшую структуру Аббатства Обывателей. На этом корабле я нахожусь по приказу Верховного Смотрителя Юла Хулана с целью предотвращения попадания в Империю еретических и магических артефактов, которые могут быть обнаружены на континенте. С дозволения Верховного Смотрителя…       Он потянулся к карману куртки, и Шэд предупреждающе шагнул вперед. Капитан остановил его жестом руки. Коэн достал сложенный вчетверо лист и протянул его капитану, не опуская пистолета и не отворачиваясь от Корво.       — С дозволения Верховного Смотрителя у меня есть полномочия изымать и ликвидировать вещи, которые могут быть сочтены подозрительными или соответствующими описанию запрещенных Аббатством предметов, а также арестовывать всех, кто оказывает сопротивление этим действиям или другим образом нарушает правила Аббатства.       Пока он говорил, глаза капитана скользили по бумаге.       — Десять лет назад Корво Аттано был признан предателем Империи и отступником. — Коэн смотрел на него, и Корво смотрел в ответ. — В то же время на улицах был замечен знаменитый преступник в маске. Ходили слухи, что он обладает некими сверхъестественными способностями, позволяющими ему проникать сквозь стены и натравливать на врагов полчища крыс. Как знаменитый Крысиный пастух. В конце концов, если сложить мотивы, не так уж трудно понять, что отступник, о котором идет речь, и есть лорд-защитник.       — Очень интересная история, — невозмутимо сказал капитан, складывая бумагу пополам. — Но насколько я знаю, никаких официальных утверждений по этому поводу нет. Теперь мне хотелось бы услышать четкие факты, которые натолкнули вас на мысль, что вы можете направлять оружие на человека, чья жизнь находится под моей ответственностью.       — Я утверждаю это прямо сейчас, — напряженным тоном ответил Коэн. — И у меня есть доказательства связи Корво Аттано с магией.       — Тогда предоставьте их.       — Попробуйте обыскать его.       Капитан Траск молчал мгновение, глядя на Коэна тяжелым взглядом. Затем посмотрел на Корво.       — Лорд Аттано?       Корво склонил голову.       — Отлично, — сказал капитан. — Гребаный цирк. Абрахам, обыщите лорда Аттано. Уважительно.       — Да, сэр, — сказал один из матросов и вышел вперед, убирая саблю за пояс.       Корво пришлось отойти от ящиков, чтобы дать Абрахаму место. Дуло пистолета Коэна следовало за ним, и капитан Траск предупредительно окликнул его.       — Там мой человек, Коэн. Советую вам не делать лишних движений.       Абрахам осторожными, отстраненными движениями прошелся по плечам Корво, затем по поясу. Его рука упала на карман, где лежала китовая кость. Взглянув на Корво, Абрахам хлопнул по карману и сделал шаг назад, давая ему самому достать кость и показать ее капитану.       Глаза Коэна впились в кость. Белая, плоская, с подточенными краями и острыми гранями, но вырезанная небрежно. Покрытая символами, которые не имели для него — да и для любого за исключением Соколова — никакого значения. Капитан Траск смотрел на кость, словно она была источником чумы, и его взгляд с каждой секундой становился все мрачнее.       — Китовая кость, — произнес Коэн, словно приговор, — каким поклоняются и каких жаждут последователи Чужого.       — Прошу прощения, — раздался голос Соколова, — боюсь, это принадлежит мне, а не Корво Аттано.       Повисла тишина.       Мгновение Коэн был неподвижен. Затем медленно обернулся туда, где Соколов, словно не замечая никакого оружия, сделал несколько шагов ближе.       — Ваше, — тупо, бесстрастно повторил он.       Однако Соколов обратился к капитану.       — Эту кость, вместе с мешком других, я приобрел на «Ахаве». Я сам вырезал ее. Это мое хобби. — Он говорил небрежно, с достоинством, которое по самой своей природе унижало остальных, всегда скрываясь где-то в глубине его интонаций. — Я дал Корво ее обработать, потому что он был достаточно вежлив, чтобы притвориться, будто ему это интересно, а я был достаточно раздражен его притворством, чтобы заставить его присоединиться ко мне. Мои коллеги этому свидетели.       Капитан Траск наблюдал за ним, сощурив глаза.       — Я уверяю вас, — и на этот раз Соколов говорил с неподдельной серьезностью, — что это не является ни амулетом, ни другим «магическим артефактом». Если мистер Коэн со всей серьезностью пытается выдать эту кость за амулет, то смотрителей в Аббатстве, по всей видимости, учат только читать стишки да размахивать оружием.       Оценивающий взгляд капитана метнулся к Коэну, затем снова к Соколову. В его позе читалось напряжение, которого не было, пока кость не появилась на виду.       — Я позволил вам иметь лабораторию, Соколов, и просил только об одном: о чистоте. И вы приносите это, — он кивнул на кость, — на мой корабль.       — Это просто кость, — вкрадчиво, твердо повторил Соколов. — Не больше и не меньше.       — Докажите мне, что это безопасно. Иначе я посажу вас в лодку вместе с этой штукой и оставлю посреди океана.       Соколов развел руками.       — У меня есть идея получше. У вас здесь только два человека, которые понимают, как работает магия, — я и смотритель. Если вы не верите мне, давайте спросим у него. — Соколов обернулся к Коэну и с грубой снисходительностью лектора, обращающегося к невнимательному студенту, сказал: — Вы, мистер Коэн, можете прямо здесь и сейчас подтвердить, что эта вещь в руках Корво Аттано является амулетом?       Корво видел, как желваки задвигались на лице Коэна от силы, с которой он сжал челюсти.       — Видимо, он не может, — глядя ему в глаза, тихо произнес Корво.       Рука Коэна, что держала пистолет, дрогнула.       — Коэн! — рявкнул капитан Траск. — Еще одно движение, и мистер Коултер вон там проделает в вас дыру.       Коэн скосил глаза вверх и, кажется, впервые заметил Коултера, который целился в него из ружья, положив локоть на согнутое колено.       — Не говоря уже о том, — продолжил капитан, — что у мистера Шэда нет никаких проблем с тем, чтобы стрелять в голову с расстояния десяти шагов. Немедленно успокойтесь. Это чертов приказ.       Лицо Коэна разгладилось, лишившись эмоций.       — В этой вещи нет магической силы, — ровным голосом сказал он. — Но задайтесь вопросом, по какой причине профессору Соколову и лорду-защитнику понадобилось воссоздавать форму и символику амулета, если они не собирались его зачаровать.       Тут же последовали возражения Соколова.       — Я воспроизвожу культуру Пандуссии. Символика и форма, о которых вы говорите, являются ее частью. Вы не сможете понять сути предмета, не зная, из чего и каким образом он создается. Символы — это древний язык. Форма определяется назначением. Когда-то такие кости, возможно, были не более чем украшением. Амулеты же требуют ритуалов, а ритуалы, в свою очередь, требуют условий, которые очень, очень трудно воспроизвести на таком корабле, как этот. Даже если бы кому-то это было нужно, — небрежно добавил он. — И мистер Коэн определенно знает это.       — Пустые отговорки. Вы всего лишь избалованный еретик, который без стеснения пользуется своим положением. Аббатство давно знает о вас. Что бы вы ни говорили, ни единое слово не является истинным.       Соколов пожал плечами и повернулся к капитану.       — У меня есть простой выход из ситуации. Разбейте кость.       Капитан Траск выглядел так, словно бесконечно устал от разговора и готов был посадить на лодку сразу всех троих.       — И чем это поможет?       — Если это зачарованный предмет, он перестанет работать. Но это не зачарованный предмет, и в нем нет никакой силы, а также ценности. Не считая времени, которое я потратил на резьбу. Разбейте его на куски и выбросьте в океан — вот что я вам скажу. Может быть, это докажет мистеру Коэну, что никто здесь не привязан к костям.       — Для меня это все равно ничего не доказывает, — отрезал капитан. — Мешок, который вы купили на «Ахаве». Как только мы разберемся здесь, я хочу видеть его у себя. И я проверю вашу лабораторию, сверху донизу. Никаких шуток, Соколов. Вам лучше не проверять мое терпение.       Соколов отмахнулся.       — Как скажете.       — Коэн, — раздраженно окликнул капитан Траск. — Мне надоело повторять. Опустите гребаный пистолет.       Но Коэн его даже не слышал. Корво видел, как в его глазах загорались далекие огни — вспышки мыслей, за которыми он не мог следить, сосредоточенный на Корво и на безумном желании доказать верность своих домыслов.       — Тогда покажите, что в вашей сумке, — каким-то омертвелым голосом сказал он. — В вашей сумке, в нижнем кармане, зашитом черными нитями.       Корво сдержал эмоции, но мысли в его голове заметались с бешеной скоростью. Среди них одна пронзила его сознание, как стрела: «Откуда он знает?» Ему казалось, что из-за суеты предположений, вспыхивающих одно за другим в его сознании, он не слышал реальности, но, сосредоточившись, он понял, что вокруг стало тихо, потому что все молчали. Взгляды переходили с Коэна на него, словно они до сих пор были соперниками в игре. Но игра кончилась. Корво стоял подняв руки, безоружный, пока Коэн сжимал пистолет до побелевших костяшек.       Он не мог знать. Коэн никогда не прикасался к сумке.       Корво молчал, пока тишина тянулась.       — Вы меня слышали? — спросил Коэн. — Ваша сумка. Карман, который вы зашиваете вручную.       Корво ничего не замечал, пока не стало поздно. Коэн высился перед ним, такой же внушительный, серый и мрачный, как каменный тотем. Он мог видеть капитана Траска из-за его плеча. Абрахам все еще стоял неподалеку. Первый помощник Шэд в десяти шагах. Соколов чуть позади, сложив руки на груди, хмурящийся и напряженный. Корво разглядел лишь что-то темное, на мгновение мелькнувшее за плечом Коэна, и в эту секунду — между видением и шумом — он понял.       БАХ!       Лопнувшие струны завибрировали в воздухе, издавая кривой звук, когда Коэн выронил пистолет и заметно осел. Сознание в его глазах затуманилось. Тут же капитан крикнул: «Пистолет!», и Абрахам пнул пистолет подальше от Коэна. Он проехал по палубе и остановился под сапогом Лоуэна.       Как только Коэн упал, Корво увидел перед собой Дьюара, разозленного и раскрасневшегося, с бровями, сердито сведенными у переносицы, и скривившимся в презрении ртом. Он сжимал свою треснувшую гитару, словно оружие, но в то же время держал ее так близко к себе, как если бы она была живая и могла чувствовать боль. Все смотрели на него в ошеломленном молчании. Брови Кавендиша находились чуть ли не на середине лба. Соколов, как ни странно, не выглядел удивленным.       — Кто-нибудь собирался это прекратить? — закричал Дьюар, гневно оглядываясь вокруг. — Не могу поверить, человеку угрожали оружием, и никто не подумал даже сдвинуться с места. Смельчаки! — он широко махнул рукой, как бы посылая это оскорбление всем. При этом он не отнимал от себя гитары.       — Вы прекрасно справились с ситуацией, — сухо сказал капитан, жестом подзывая к себе нескольких матросов.       Корво медленно опустил руки. Дьюар перед ним тяжело дышал, возмущенный, и оглядывался вокруг с явным негодованием. Корво осторожно положил руку ему на плечо.       — Я должен вам новую гитару, Ирвин.       Плечи Дьюара под прикосновением опустились. Он грустно перевел взгляд на месиво изогнутых струн и треснувшее дерево корпуса. Затем, словно отбрасывая печаль, недовольно фыркнул и взмахнул рукой.       — Забудьте об этом. Слушать этого человека было уже невозможно. Действительно, ну неужели ничего нельзя было сделать, кроме как стоять и слушать его? Очевидно, что он был не в себе!       Корво подумал, что Дьюар мог быть даже более прав, чем сам предполагал.       — У него было оружие, — сказал он. — Даже если бы я смог уйти из-под выстрела, могли быть раненые.       — У мистера Коултера было ружье! — воскликнул Дьюар.       — Как бы то ни было, — произнес капитан, приближаясь к ним, — вы избавили нас от необходимости отмывать палубу от крови. Считайте это большой заслугой.       — Заслугой? — недоверчиво переспросил Дьюар и приподнял гитару. — Я бы назвал это скорее неравноценным обменом.       Капитан поморщился.       — Лучшая гитара, которую вы только можете пожелать, — сказал Корво. — Когда мы вернемся в империю.       Дьюар хмуро взглянул на него, но после вздохнул, и его лицо снова стало ровным и приятным, с легкой морщинкой беспокойства между бровей.       — Надеюсь на это, — ответил он. — С вами все в порядке?       — Благодаря вам.       Абрахам и Лоуэн принялись поднимать тело Коэна с палубы. В их жестах не было никакой бережности.       — Отнесите его в лазарет, — приказал капитан. — И скажите Вернеру, пусть привяжет его к кровати.       — Да, сэр, — отозвался Лоуэн.       — А вы, Корво… — взгляд капитана Траска был серьезным, пристальным. — Вы расскажите мне о кармане в вашей сумке.