Планида. Закатившееся солнце.

Глава 45. Лебедь.

…В пыли давно уже пустого водоема

Купая трепет крыл, все сердце истомив

Мечтой об озере, он ждал дождя и грома,

Возникнув предо мной, как странно-вещий миф…

Ш. Бодлер

      Лань Чжань нашел Цяо Мэймао совсем недалеко от пещерного входа.       Едва различив силуэт, привалившийся к каменной кромке, сгорбленный и дрожащий, Ванцзи стремительно бросился к нему, едва не оскальзываясь на усыпанных снежной крошкой камнях.       Цяо Мэймао дрожал так, что скованная инеем одежда трещала; губы его посинели, а взгляд был мутным и странно рассеянным, как у того, кто уже где‑то далеко. Изо рта валил пар, и Мэймао бессвязно бормотал, будто в жару: с распахнутыми на груди одеждами он пытался стянуть с себя чжаошан, что лишь чудом еще держались на плечах, зацепившись шнурком за перевязь Минаа, размахивал руками, которые уже не слушались, и все бормотал что-то, упорно делая шаг за шагом, но ноги под ним словно отказывались держать вес, и каждый вдох казался вырванным ценой последнего усилия…       Сердце Лань Ванцзи сжалось — он помнил эти симптомы: парадоксальное желание раздеться при гибельном холоде. Они говорили о нем не далее, чем вчера. Экстремальное переохлаждение.       Нужно было действовать немедленно.       Лань Ванцзи быстро подхватил Цяо Мэймао под бедра и, преодолевая ледяное сопротивление его тела, затащил вглубь пещеры. Воздух там был спертый, с запахом влажной дровни, валежника и сырой земли, но в костре ещё тлели угли и было достаточно тепло. Под взволнованный и вопрошающий возглас сына, Лань Ванцзи уложил уже вяло бьющегося Мэймао у огня, быстрым жестом сбросил с того чжаошан, мокрый и испачканный черной землей, и, не стесняясь, начал растирать ему грудь, вдыхая холодный запах металла ранений — руки целителя были изодраны в кровь и так же испачканы землей, а ногти местами сорваны. Ванцзи нервно сдирал другие заледеневшие тряпки и сапоги — насквозь мокрые от снега. Но, несмотря на бурлящее волнение, каждый его жест был точен и быстр: снять одежду, подложить сухие ткани под шею, укрыть грудную клетку, оставить открытым нос и рот, чтобы не задушить. Руки Ванцзи дрожали, но движения были уверенные: он проверил пульс, ощупал виски, все время прислушивался к дыханию и твердо пресекал любые попытки сопротивления, шепча несложные команды, вроде: «постой», «дыши» и «терпи», предназначенные, впрочем, скорее себе самому, чем мало осознающему реальность Цяо.       Ладони Ванцзи, горячие и немного пораненные на кончиках пальцев, растирали его руки и ноги, делая мягкие круговые движения, чтобы вернуть кровоток. Хангуань-Цзюнь раз за разом прикладывал прогретые в костре камни, завернутые в ткань, на шею и паховую область, пощипывал и массировал кисти и онемевшие пальцы, и без конца оглаживал лицо, склонялся все ниже и ниже, ловя тихие, ускользающие выдохи… А рядом, на плетеной циновке лежал его сын. При появлении отца и явно пострадавшего Цяо Мэймао, Лань Сычжуй едва не вскочил, но, в итоге, лишь едва приподнялся — трубка под его ребрами чуть сдвинулась, от чего грудную клетку, словно изнутри кольнуло и обожгло пламенем, а отец глянул на него так, что двигаться дальше он попросту не решился.       Каждый вдох все еще давался ему тяжело, да и заведенная за голову рука давно затекла и онемела, но Лань Юань послушно замер, с неясными чувствами наблюдая, как бережно отец касался чужой кожи, гладил и мял, и время от времени, словно в забытьи целовал лоб, касался губами губ, шеи или плеч. Как трепетно оглаживал пальцами точно такой же шрам от раскаленного Вэньского клейма, на том же самом месте, что наблюдал Лань Юань у отца, и шептал простые слова: «Дыши. Держись. Я с тобой». И в голосе Хангуань-Цзюня не было паники — была лишь твердость и неявное ощущение четко принятого решения, от которого у Сычжуя отчего-то волоски на руках дыбом встали.       Лань Юань уже знал, что его отца и мастера Вэя связывало множество событий прошлого, даже думал постыдное (особенно, когда они поутру выходили из одного номера), но как туда затесался еще и скандально-знаменитый Рэн Ту — «бывший Вэнь» — ему только предстояло узнать. Лань Сычжуй еще раз внимательно посмотрел на отца и отключившегося Цяо Мэймао, и решительно приподнял одеяло:       — Отец. Позволь, я согрею его своим теплом.       Некоторое время Лань Ванцзи колебался, но после перенес холодное тело и со всей аккуратностью прислонил Цяо Мэймао спиной к животу сына. Тот выдохнул сквозь зубы, но, проигнорировал холод, исходивший от тела старшего заклинателя, и сдвинулся, постаравшись прижаться так, чтобы их тела плотно соприкасались под одеялом.       Лань Ванцзи щедро подкинул ветки в пламя, обнажился, оставив на себе лишь нижние штаны, и лег с другой стороны Цяо Мэймао, прижавшись, притиснувшись так, что между их оголенными торсами не прошла бы и нитка самого тонкого шелка!..        Огонь костра зашипел, неохотно проглатывая сыроватые шишки и поросший мхом валежник, но послушно набирал мощь; искры отскакивали на камни, и тени плясали причудливый танец по своду пещеры. Время протекало странно — мгновенья словно растягивались, но вместе с тем шли быстро, истаивая с дыханием человека, удерживаемого между жизнью и бездной. Наступившее раннее утро было столь же темным и холодным, как и минувшая ночь, но внутри, у трёх тел под одним одеялом, было борьба и надежда. Каждый вдох, каждый слабый вздёрнутый вздох означал, что дорога не окончена. Ветер за входом продолжал завывать, ледяная буря, спровоцированная темной энергией, давно переросла в обычный, хоть сильный, буран, но здесь, в мягкой тёплой луже света и касаний, мир держался на этом маленьком чуде: на руке, сжимающей ладонь, на смешанном на троих теплом дыхании и на чуть осипшем голосе одного из самых выдающихся заклинателей своего поколения, который обещал никогда не оставлять…       По началу Лань Сычжую было жутко неловко от всего происходящего, но уже через непродолжительное время он успокоился, а еще чуть позже вместе с отцом наблюдал, как болезненно белая кожа Цяо Мэймао постепенно наполнялась цветом. Когда Цяо Мэймао наконец пришёл в сознание, его глаза, сначала беспомощные и мутные, начали фокусироваться, и он суетливо обвел пространство, как тот, кто не помнит, куда и как попал. Голос его вышел тихим и хриплым:       — Где… где я?       Лань Чжань не смог сдержать облегчения, его губы дрогнули, он прошёлся по лицу Мэймао ладонью, как будто проверял наличие пульса жизни на влажной коже, затем вовсе отыскал под одеялом и прижал его руку к своему лицу, прикасаясь губами к кончикам пальцев, и ответил ровно:       — Ты в безопасности. В пещере. С нами.       Мэймао на подобный жест слабо дернул бровью, но ничего не сказал и руку не отнял, лишь обернулся через плечо, но Лань Юань отчего-то вдруг вновь смутился и спешно зажмурился, изо всех сил притворяясь спящим.       — Совсем не помню, как добрался сюда. Было жутко холодно… Или… не добрался?       — Мгм. Совсем немного. Я встретил Цяо Мэймао уже почти у входа.       Лань Чжань вновь поцеловал его ладонь, на этот раз, надолго прижимаясь губами к центру ладошки, и посмотрел так, что Мэймао тут же нестерпимо захотелось оправдаться:       — Я нашел тела всех четверых, но не рассчитал время. Земля успела сильно промерзнуть, и копать могилы оказалось гораздо сложнее. Зато, теперь есть шанс, что посмертие у этих детей будет хотя бы сносным…       Цяо Мэймао широко зевнул, и без того малые силы иссякли. Под одеялом и светлым, подбитым мехом какого-то короткошерстого зверька, плащом было душно, но его тело все еще дрожало, и Мэймао плотнее прижался спиной к мальчишке и потянул за собой Лань Чжаня, ткнувшись носом тому прямо в ямочку меж ключиц. Он хотел еще пошутить про извращенцев и групповушку, но к тому моменту, кажется, уже заснул и ответ услышать мог лишь во сне. А в это время ладонь Лань Ванцзи, тёплая и слегка липкая от волнения, все также перебирала замерзшие пальцы Цяо Мэймао — словно еще один маленький остров тепла в стылом полумраке пахнущего зверем каменного мешка…       Ветер свистел в узком горле пещеры, и каждый звук казался далёким и гулким, но приносил с собой запахи леса — влажной коры, хвои и ледяной свежести. Они остались ждать. Буря за входом медленно утихала; огонь под низким сводом, горел все более тускло, но света снаружи пробивалось все больше и больше. Под отстраненным присмотром Цяо Мэймао Лань Чжань отсоединил все трубки, вынул дренаж, зашил короткий разрез, и теперь наблюдал, как сын, опасаясь делать глубокие вдохи, аккуратно разминал ноги и онемевшую руку, в то время как Мэймао, все так же закутанный в одеяло, мелкими глотками цедил горячий чай, сонно хлопая глазами. Компас Зла больше не показывал какого-либо определенного направления. Это значило, что вероятно Призрачный Генерал сумел разобраться с Чимэй, или же это сделали Цзян Ваньинь с Вэй Усянем, и можно было уже наконец возвращаться.       Шли медленно. Буря стихла, но ветер все так же цеплялся за одежду, как назойливый зверёк, и под ногами скрипели снежные заносы. Они спускались осторожно. Лань Чжань поддерживал Лань Юаня за плечо или локоть, иногда брал на спину, когда у того вдруг сбивалось дыхание и мальчишка начинал задыхаться, и постоянно оглядывался на бредущего сзади Мэймао. Цяо Мэймао поверх верхних одежд все также продолжал кутаться в походное одеяло, превратившись в огромный неловкий шар, но из носа у него все равно иногда подтекало, а глаза покраснели и остро реагировали на яркий свет. А еще у Мэймао разнылась голень в месте давнего перелома, не помогало ни прямое воздействие ци, ни акупунктура, ни техники Анма, и временами он запинался на ровном месте, отчего Лань Ванцзи дергался, вновь и вновь сожалея о невозможности разорваться.       Ни Лань Чжань, ни Лань Юань особой разговорчивостью не отличались, и Мэймао, чтобы хоть как-то отвлечься от раздражающей боли взялся сам заполнять повисшую тишину, но слова из него лезли неровно, как и их путь по скользкой тропе: шутки — режущие и слишком острые, истории — саркастичные и развязные. Замечая время от времени, что перебарщивает, он замолкал, но после очередного неловкого шага, когда резкая боль простреливала тело от пяток и до макушки, рот его открывался словно сам собой, вновь выплевывая разнообразную бескультурщину.       В один из подобных периодов затишья, к ним с громким веселым лаем выскочила Фея. Следом из-за кустов тенью скользнул и Призрачный Генерал.       Недовольные возгласы Цзинь Лина, подначивания Лань Цзинъи и гневливое шиканье Цзян Ваньиня оказались слышны еще до того, как вся эта компания добралась до их заснеженного пяточка, изрядно вытоптанного собакой Цзинь Лина, что сначала носилась вокруг Цяо Мэймао кругами, а затем азартно рванула вперед, вслед за мелькнувшим средь облетевших кустов заячьим хвостом, скрываясь меж деревьев. Спорящие мальчишки буквально вывалились им под ноги: возмущенно вопящий Цзинь Лин оглушительно чихнул прямо посреди фразы, поскользнулся и, пытаясь удержаться, ухватился одновременно за низко нависающие ветки и за Лань Цзинъи. В итоге они оба кубарем полетели вперед, а с покачнувшихся ветвей на них обрушилось целое облако снега! Вэй Усянь, безвольно висевший на спине шагнувшего следом Ваньиня, весело фыркнул и тут же поспешил притвориться мертвым, но было поздно. Глава Цзян, окинув цепким взглядом присутствующих, мгновенно обернулся на лицо Вэй Усяня и тут же нахмурился, уловив чужое притворство. Тот любопытно приоткрыл один глаз, но как только заметил, что Цзян Чен всё ещё смотрит на него, по-детски зажмурился! Красавчик зарычал и, разжав руки, сбросил того со спины.       — Ай! За что, Цзян Чен?       — И давно ты очнулся, тупица?       — Ну-у, — протянул он, хитро улыбаясь, и как-то вопросительно продолжил, — Почти сразу?       — Ты! — рыкнул Красавчик, — Чего тогда притворялся трупом? Думаешь, мне легко было тебя тащить, придурок?       —А когда ещё меня на спине целый глава клана потаскает? Как я мог упустить такую возможность?!        — Вали дальше своими ногами!       Ваньинь попытался отойти, но Вэй Усянь подался вперед, вцепившись в подол и, крепко сжимая, захлопал наигранно-невинными глазами:       — Ну, не сердись, А-Чен, у меня же нога сломана, я ранен! Как можно сердиться на раненого? Мне было так страшно! Меня едва не насадили на гигантский сук, и я подумал, что ты достаточно придурок, чтобы оставить меня на нем болтаться! И потом, знаешь, как страшно мне было? — Вэй Усянь страдальчески вздохнул и, забавно пуча глаза, будто пытаясь выдавить слезу, наигранно всхлипнул, — Я пытался вас всех спасти, а ты, шиди, теперь даже не позаботишься о моих ранах? Ах, какой ты жестокий, А-Чен!        — Сюда иди, только заткнись, — яростно прошипел, выдернув из рук Усяня полу плаща, едва не разорвав ту к гуям.       — Я знал, что в глубине души ты меня любишь!       — Рот закрой и не мели чушь! Меня просто бесит твоя тупая болтовня!       Пока все окружающие молча наблюдали развернувшееся представление, Вэнь Нин тихо пояснил, что после того как они разделились, на него, сражающегося с демоном, вышла вторая группа. Прикрывая юного главу Цзинь, Господин Вэй подставился под удар, едва не насадивший его на тот самый «гигантский» сук, значительно поцарапавший спину, и, взбесившись, с помощью темной ци он дезориентировал ньюгуй и поднял парочку давно иссохших мертвецов и относительно свежий труп то ли крупной собаки, то ли мелкого волка, и на том, собственно, выбыл из боя. Заканчивать все пришлось Вэнь Нину и Цзян Ваньиню. Но это еще не всё: выбираясь утром из полу-заваленой землянки, в которой они нашли приют во время непогоды, Вэй Усянь умудрился свалиться в ловчую яму, сломать ногу и, знатно приложившись головой, лишиться сознания.       Ну или успешно притворялся таковым, как видно.       Не став никак комментировать сказанное со всем почтением Вэнь Нином, Цяо Мэймао, еще раз окинув взглядом присутствующих, понял — прошедшая ночь оставила свой отпечаток на каждом. Мальчишки уже успели подняться, отряхнуться и, забрав Лань Сычжуя у отца и подперев того с двух сторон, сейчас в сторонке делились собственными впечатлениями и выпытывали подробности приключений со стороны Лань Юаня; ворчащий Ваньинь, уступив таки хнычущему Вэй Усяню, помогал тому удобнее устроиться на собственной спине (Вэнь Нин вызвавшийся на роль носильщика был безмолвно, но красноречиво послан обоими), а приблизившийся Лань Чжань мягко тронул Мэймао за ладонь, и даже у всегда безупречного Хангуань-Цзюня под глазами залегли тени. Печать усталости была видна на каждом лице без исключения.       Спустившись наконец с горы и выйдя из богатого хвойниками подлеска, оказалось, что они довольно сильно отклонились на восток, выйдя прямо к небольшому городку с забавным названием Маомин, в котором из достопримечательностей была лишь симпатичная береговая улочка с множеством горбатых мостиков с резными перилами, перекинутыми через узкую, но глубокую и быструю речку, да те самые коты, что как и в Гоухушань вольготно разгуливали везде: от дорог, крыш и балкончиков, до тех самых резных перил и плеч прохожих.       После заселения в гостиницу и быстрого омовения, все спустились в общий зал, за исключением быстро уснувшего от трав Лань Юаня.       — А?.. А-Чен, ты чего так подозрительно на хозяина смотришь? Будто этот старик на твоих глазах щенков утопить успел, — Вэй Усянь, как наиболее гиперактивная часть «Дуэта из Юньмэна», казалось, успел уже заглянуть в каждый угол, выбрать столик, заказать еду и выпивку, прокоментировать покрасневший нос Мэймао, бледное лицо Лань Ванцзи, довести до злопыхания Цзинь Лина и теперь, устроив задницу на подушку, он всем телом подался в сторону своего шиди.        — Заткнись, придурок, — сев на второй стул, коротко бросил Цзян Ваньинь.       На самом деле Ваньинь действительно был немного раздражен очередной выходкой неугомонного Вэй Усяня и ситуацией в целом. Едва войдя в гостиницу, тот громко стал клянчить один номер на двоих, как в «старые добрые времена», отчего явно предубежденный против подобных отношений хозяин едва не выставил их прочь! Остановили старика лишь невзначай опущенная на рукоять Саньду рука и брошенный чересчур щедрой рукой Хангуань-Цзюня туго набитый серебром мешочек, что, так же как и Вэй Ин, не давал себе труда хоть немного соблюдать приличия, и неотрывно и откровенно пялился на хлюпающего носом Цяо Мэймао. Брошенных Лань Ванцзи монет с лихвой хватило снять весь двор целиком, отдельная комната досталась абсолютно каждому, к громкому недовольству Вэй Ина, но подозрительный старик все равно косился, вызывая у Ваньиня навязчивое желание почесаться и проверить пищу на неучтенные ингредиенты. Последнее, конечно, лишнее, но все равно… Остаться наедине, выдохнуть и переварить наконец все происходящее с ним — то чего ему хотелось.       — И, правда, Ваньинь, — откровенно насмешливо протянул устроившийся напротив Цяо, в последний момент проглотив привычное «Красавчик», — Ты чего такой хмурый? Неужели не рад видеть мое красивое личико после целого дня разлуки? Ты слишком разбалован, глава Цзян, и должен быть благодарен, что можешь лицезреть такую красоту столь близко!        — Где ты красоту увидел, болтун?! — тут же взъершился Вэй Ин, тыча в него палочками.       — Что? — возмущённо прижимая ладони к груди и чуть привстав с лавки, воскликнул Мэймао, — Вэй Усянь, да как ты смеешь в этом сомневаться? Я, определенно, самый красивый мужчина в жизни Цзян Ваньиня! Лань Чжань, Лань Чжань, скажи ему!       —Ха! Скорее «Самый болтливый»! — Вэй Усянь так же подскочил, сверкая глазами, — Так ведь, Лань Чжань?       — Вот уж вздор! Вэй Усянь, ты.!       — Вздор? Лань Чжань.!       — Цзанг!       И Цяо Мэймао и Вэй Усянь одновременно посмотрели на расколовшийся на три неровных части глиняный кувшин, на остатки ароматного вина растекшиеся по полу, и на невозмутимое лицо Лань Ванцзи, что небрежным движением руки сбросил со стола один сосуд драгоценной жидкости и сейчас, намекая, опасно придвинул к краю и второй.       Ваньинь фыркнул, скрывая смех, а Мэймао и Вэй Усянь тут же, синхронно, уместили свои задницы обратно на лавку. Оба были уверенны: во первых — успей они поесть и Лань Чжань неприменно применил бы фирменное Ланьское заклятие молчания, склеив им рты, и во вторых — поступать так с неплохим в целом вином — это настоящее преступление! Поэтому на брошенное Мэймао обиженным шепотом: «Грубиян», Вэй Ин ответил таким же тихим «Угу», и дальше все ели уже в молчании.       Еда здесь была много хуже вина, но все были так голодны, что сметали с тарелок все, что там было. Сонно хлопая глазами, первыми от стола отвалились мальчишки. Следом за ними поднялся Хангуань-Цзюнь, он отправился проведать сына и заодно отдать распоряжения, чтобы тому в комнату отнесли порцию риса, овощей и горячий чай. За столом остались трое. Неспешно попивающий вино Ваньинь вел с Цяо Мэймао обыденный разговор о взлетевших ценах на хлопок и железо, о наводнении в городе у самых границ территорий Ордена Юньмэн Цзян и другом малозначимом, в то время как Вэй Усянь один за другим заглатывал дико острых рисовых угрей и демонстративно поморщился, когда речь зашла о последнем собачьем помете одного из подопечных Мэймао.       Наконец ломтики в миске закончились и Вэй Усянь отвалился от стола, блаженно наглаживая живот:       — Фух, я переел. А-Че-ен, отнеси меня!       — С чего это? Да ты же тяжелый, как кабан, у меня ещё с прошлого раза спину ломит. У тебя есть костыль, сам доковыляешь, — Ваньинь оглядел надутые губы и протянутые руки скептическим взглядом, подопнул ногой прислоненную к лавке деревяшку и, не демонстрируя абсолютно никакого желания взваливать кого-либо на закорки, тоже встал из-за стола, отправившись на улицу.       — Цзян Чен, прекрати меня оскорблять! А то я могу поверить, что ты меня совсем не любишь.       — А я тебе это уже много раз говорил. Не понимаю, почему ты все еще веришь в обратное.       — А-Чен! Цзян Чен, подожди меня, — подхватив костыль, надувшийся Вэй Усянь, довольно шустро поковылял вслед за Красавчиком.       Цяо Мэймао хмыкнул. Что бы там не происходило между Цзян Ваньинем и Вэй Усянем, но лед, кажется, тронулся. По крайней мере, Красавчик все еще не сломал тому вторую ногу. Опрокинув в себя остатки вина из чаши, Мэймао тоже вышел на нависающую над водой открытую террасу, где ветер носил снежинки по скрипучему деревянному настилу. На той стороне узкой реки Вэй Усянь все также донимал Ваньиня, шумно болтал и то радостно размахивал руками, то словно скорбно горбился на ответы Красавчика, пока не споткнулся и едва не кувыркнулся в воду. Ваньинь едва успел подхватить Вэй Усяня за шиворот, отчитывая, помог встать на ноги, придержал за плечи, и вот, спустя краткий миг, они уже самозабвенно целовались, стискивая друг друга все сильнее.       Мэймао тяжело вздохнул и медленно перевел взгляд на устроившуюся в тени стены белую в серых пятнах кошку, что с рокотом и грозным ворчанием доедала мелкую пичугу, марая пятнами свежевыпавший снег. Он был рад за Ваньиня. И одновременно с этим недоволен, ведь подобные перемены в жизни Красавчика автоматически означали изменения и в привычном существовании самого Цяо. Вряд ли будет считаться нормальным врываться в покои Ваньиня среди ночи с парой кувшинов вина, укладываться на чужие колени, подсовывая макушку под чужие пальцы, или самому стискивать чужие крепкие плечи, если тот будет иметь партнёра. Прижиматься теснее к живому теплу в попытке поспать хоть немного, убегая от навязчивых мыслей и кошмаров. Пьяно плакаться на судьбу, каяться в очередной загубленной его беспомощностью жизни и слушать похожие покаяния в ответ. Шутить развязно и касаться-касаться-касаться, чтобы просто убедиться — не один… Очень уж долгое время они с Цзян Ваньинем находили успокоение друг в друге. Были не кровными братьями и не возлюбленными, но, несомненно, важными друг для друга людьми. И теперь, когда Цзян Ваньинь, кажется, был готов двигаться дальше, Мэймао чувствовал себя не брошенным, нет, но несомненно растерянным. Словно ребенок, которого привели на перекресток и, отпустив руку, сказали: «Выбирай».       Выбирай…       Вот только он и сам не знал, чего хотел на самом деле, и в чем именно нуждался. Как можно было выбирать, не зная, что хочешь получить в итоге? Он давно уже разучился мечтать о чем-либо, получив ненужный ему груз прошлой жизни. Лишился главной цели, когда выжил в войне, в которой погибли прочие Вэни… когда лишился самой возможности исцелять и стал мишенью для остальных. Потому о новой глобальной цели он и не задумывался — «мертвым» ни к чему никакие глобальные цели.       После смерти старика Цяо Мэймао просто продолжал жить по инерции. С наступлением весны он отправлялся в пеший путь к городам, в которых ещё оставались бордели дорогой най-най, посещая праздники и фестивали, и охотясь на мелкую нечисть, попутно заливая в глотку изрядное количество алкоголя. А с приходом холодов он вновь возвращался в Гоухушань, решая уже местные проблемы. Когда накатывало, он приходил к Ваньиню или же Цзян Ваньинь находил его сам, но встречались они, как правило, никак не реже десятка раз в год. И так по кругу из года в год.       Казалось, до нынешнего момента Мэймао все устраивало, но сейчас все его чувства отчего-то стали подобны двум гладким камешкам, черному и белому, что перекатывались на ладони. В какой момент его извилистый жизненный путь затянулся петлёй?..       — Лань Чжань множество раз звал Вэй Усяня в Облачные Глубины. Но почему же ты никогда не звал в Гусу Лань меня?       На общую террасу, где ветер носил снежинки по деревянным перилам, Лань Чжань ступил практически не слышно, словно боясь нарушить установившуюся сонную тишину или чужие размышления, да так и стоял недвижно на ветру, пока холод нещадно жалил щёки.       — Мгм. Цяо Мэймао в те годы был несвободен, я боялся оказаться слишком жадным.       — Жадным? — Мэймао повторил сказанное Лань Чжанем, прокатывая на языке, словно пытаясь распознать и прочувствовать все грани упавшего словно камень слова, — Но ты никогда и не препятствовал, когда в Облачные Глубины меня звали другие.       — Мне нестерпимо хотелось все же оказаться жадным.       В этот раз Мэймао беззвучно хмыкнул. Даже скорее просто обозначил это движение губами, полностью погруженный в собственные размышления… Он даже себе боялся признаться, но стоя перед детскими могилами там, наверху, со стремительно коченеющими конечностями и практически без сил, у него в голове то и дело мелькала мысль — остаться. Лечь прямо на снег и уснуть. И, возможно, проснуться уже в каком-то из других миров, только без этой проклятущей памяти… И все же, каким-то чудом, не иначе, он спустился, вернулся, дошел туда, где его ждали…       И, пожалуй, единственное, что Цяо Мэймао сейчас отчетливо понимал — продолжать быть одному он более не хотел. Хотелось сыграть ещё раз в любовь и наконец научиться чувствовать её открыто, без предрассудков и сомнений.       — Лань Чжань, — произнес он медленно, — Если меня позовешь ты, я пойду с тобой.       Все время их разговора Цяо Мэймао стоял к мужчине спиной, глядя на воду, и лишь на последних словах повернул голову, твердо посмотрев на самого потрясающего и невероятного человека, которого когда-либо встречал за обе своих жизни. Он внимательно наблюдал за всеми изменениями на лице Хангуань-Цзюня, видел, как расширившийся зрачок стремительно затопил янтарную радужку, как затрепетали ноздри при вдохе, и дернулся кадык. Спустя всего мгновенье Лань Ванцзи уже шагнул вперёд, стремительно и безжалостно выдирая ленту прямо из строгой прически, и, ухватив Цяо Мэймао за руку, уже намеревался обернуть ту вокруг запястья, как Мэймао не менее крепко вцепился уже в его запястье, препятствуя дальнейшему движению!       Их взгляды встретились, и Цяо Мэймао медленно склонил голову, открывая вид на покорно изогнутую шею:       — Этот Цяо слишком часто пачкает свои руки…       Когда-то давно, ещё во время обучения в ордене Гусу Лань, Лань Сичень рассказывал ему о значении лобной ленты, способах ее ношения, узлах, указывающих на статус, и других связанных с ней различных ритуалах, в том числе и о ритуале дарения, но… Откровенно говоря, Цяо Мэймао тогда мало что запомнил, а уж спустя годы позабыл и тот мизер, но отчего-то ему отчаянно не хотелось, чтобы Лань Чжань повязывал ленту на лишенную чувствительности руку. Словно, если он не ощущает — этого вовсе не происходило.       Приняв окончательно решение, Цяо Мэймао больше не сомневался. Он доверял Лань Чжаню, наверное, даже больше, чем самому себе, и ныне вверял свою судьбу тому в руки без какого-либо страха. Скорее даже с лёгкой иронией, весёлым любопытством и даже… предвкушением.       Сначала Лань Чжань замер, недоуменно и чуть обиженно, как обманутый взрослыми ребенок, но после того, как Мэймао склонился, он резко выдохнул, мягко высвободил из хвата свои ладони. Дрожащими пальцами собрал и перебросил волосы Цяо Мэймао на одну сторону и быстро, но бережно, обернул ленту так, чтобы узел не болтался, но и не давил излишне, а затем, придерживая одной рукой за подбородок, ухватил за талию, прижал, притиснул плотно и впился голодным жарким поцелуем!       И Цяо Мэймао задохнулся. Захлебнулся в чужом напоре, в жадном движении языка, в стальной хватке рук, в запахе сандала и мускуса, в жаре плотно притиснутого тела. В том ощущении крайней нужды, что проецировал на него Лань Чжань. Нужды, тепла и бескомпромиссного, алчного вожделения! Мэймао уже сам обеими руками схватился за белый воротник, притянул еще ближе и, склонив сильнее голову на бок, скользнул языком в чужую глотку. Теперь настала очередь Лань Чжаня задохнуться. Тот на мгновенье отпрянул, резко втянул воздух через нос, словно все еще не веря, и тут же обрушился обратно! Грубо стиснул бедро и задницу Мэймао, и, сделав шаг вперед, впечатал его спиной в деревянные перила, жадно вылизывая его рот и покусывая губы!..       Где-то в стороне громко заулюлюкал Вэй Усянь, и Ваньинь в очередной раз проворчав что-то вроде: «Придурок, завались!», потащил того прочь, но Мэймао, как и Лань Ванцзи, было откровенно плевать на это. Цяо Мэймао лишь на чистых рефлексах выкинул в их сторону руку с оттопыренным средним пальцем, но почти сразу же был вынужден ухватиться за плечо Лань Чжаня. «Непорочный» Нефрит ордена Гусу Лань, продолжая жамкать его за задницу, с таким напором толкнулся бедрами в его пах, что Мэймао охнул и внезапно тонко заскулил, ткнувшись носом в гладкую щеку:       — Лань Чжа-ань!.. Мх-а!       Перед глазами у Мэймао плясали разноцветные звезды, Лань Чжань продолжал ритмично притираться к его вставшему члену своим достоинством, облизывал ухо и, сжимая пальцами щеки, прижимался в коротких поцелуях к губам, щекам и подбородку, заставляя Мэймао дрожать и проглатывать стоны.       И это все было чрезвычайно не справедливо!       Хангуань-Цзюнь торопливо и бессистемно шарил ладонями по его телу, сжимал и мял прямо через одежду, и целовался он крайне неумело, словно сопливый мальчишка в пубертат, но у Цяо Мэймао сносило крышу напрочь! Он ужом извивался в чужих руках, то ли желая отстраниться, чтобы не обжигало так сильно, то ли, наоборот, прижаться и кончиться, а о том, чтобы перехватить инициативу речи и вовсе не шло. Его даже редкие прохожие не смущали; мир за террасой словно сузился до заполошного стука двух сердец и скрипа досок под ногами, на которых Мэймао еще непонятно каким чудом еще держался.       С темного неба вновь посыпался мелкий снег, ветер трепал волосы и полы одежд, но жар между ними двумя разгорелся до того, что разум окончательно притупился. Не в силах более сдерживать стоны, Цяо Мэймао отодрал Ванцзи от собственного горла и впился в его губы, проникая сразу глубоко, жадно вылизывая десны и чужой язык, и вжимаясь бедрами в пах в ответ. Поддавшись волне, они опёрлись о резные деревянные перила сильнее и внезапно те хрустнули!.. Дерево поддалось, вырвавшись из крепления, снег сыпанул вниз, и, неожиданно потеряв опору, они навернулись прямо в ледяную воду!       Холод тараном ударил тело, отрезав страсть одним жестким щипком, возбуждение рассеялось, уступив место шоковому дыханию и моменту дезориентации: лед еще не успел сковать эту быструю реку, но воды ее уже были полны мелких холодных кристаллов, больше похожие у поверхности на подтаявшую снежную жижу.       Наконец вернув сбившееся дыхание, Мэймао хрипло расхохотался сквозь дрожь и кашель, безропотно позволяя вынырнувшему Лань Чжаню увлечь себя к ближайшему пирсу…