Туарег. Пески Сахары

      Туарег присел на корточки рядом и изучающе смотрел, как Чонгук пил — захлёбываясь, алчно, нетерпеливо, так, что вода стекала по подбородку прямо на разгорячённую кожу… Точнее не смотрел, а прожигал до костей своими невозможными глазами. Чонгук почувствовал, что еще немного, и он под этим взглядом буквально воспламенится.       — Кто ты? Как ты здесь оказался?       Несмотря на то, что туарег спас его жизнь, Чонгук улавливал некую опасность, исходившую от бедуина. Он не был уверен — можно ли доверять этому человеку? Поэтому решил ответить уклончиво:       — Чон Чонгук, я участник ралли. Сбился с маршрута. Навигация и байк вышли из строя. Помощи долго не было, вот и решил, не дожидаясь службы реагирования, пойти им навстречу. А тут песчаная буря началась.       Чонгук протянул руку к огромному псу, который откопал его из песка, собираясь его приласкать и поблагодарить за спасение. Чёрный пёс непонятной породы на его движение оскалился и зарычал. Усмехнувшись, туарег успокоил собаку, потрепав за ухом, и поднялся с колен. Следуя движениям хозяина, пёс тоже встал с песка, отряхнулся и тут же улегся, растянувшись прямо на его ногах, словно очертил границы дозволенного для Чонгука.       — Асад признаёт только меня. Никого к себе не подпускает. Не рискуй, побереги свои конечности.       Пёс лежал, уронив голову на мощные лапы, а услышав своё имя, принялся бить хвостом по песку, поднимая облако пыли.       — Только идиот мог решиться идти по пустыне пешком. Тебе повезло, что Асад выбежал нас встречать и нашёл тебя. Я Тэхён, — туарег едва кивнул, представляясь.       Чон слышал раньше это имя. Царапающее горло «туарег Тэхён» наводило страх на многих, кто оказывался в пустыне. Подавив волнение, Чонгук всё же решил уточнить:       — Выбежал встречать? Ты живешь здесь? В пустыне?       Он поднял голову вверх, разглядывая возвышающегося над ним бедуина. Широкий в плечах, с идеальными пропорциями в меру мускулистого тела, со смуглой кожей, которая еще больше подчёркивала необычный чернильно-синий цвет глаз. Сильные обветренные руки со множеством цветных переплетённых нитей, украшающих запястья, сжимали хлыст. Такое ощущение, что он перенёсся как минимум на сто лет назад, попав в реальность, где цивилизация не коснулась этого человека и его лоснящегося от пота вороного жеребца, стоящего рядом, беспокойно фыркающего и перебирающего копытами.       — Слишком много вопросов, Чонгук.       Тэхен протянул ему руку, чтобы помочь подняться. И когда ладонь Чонгука оказалась в его руке, туарег рывком дёрнул его на себя, впечатывая в грудь:       — Если ты проявишь соответствующее уважение и усмиришь своё любопытство, — отчеканил Тэхён, — я готов предоставить тебе кров в моём лагере на несколько дней.       Чонгук согласно кивнул: не в его ситуации было сейчас диктовать какие-либо условия. Он бесшумно вздохнул. Ощущение странного предчувствия внезапно охватило его. Что-то в Тэхёне вызывало тревогу. Он не был вооружён, как недавние его преследователи, облик тоже не внушал опасения, однако вокруг словно звенело напряжение, которое безошибочно улавливалось.       Чонгук увидел за спиной Тэхёна группу приближающихся к ним мужчин верхом на лошадях, окутанных столбом пыли, и напрягся.       — Советую понадёжней прикусить язык и открывать рот, только когда я разрешу, — процедил туарег, поправляя сбрую у коня.       Топот копыт слышался уже со всех сторон — их окружили всадники, которых было много. Очень-очень много. Они что-то выкрикивали, громко переговариваясь с Тэхёном на арабском. За два года Чонгук неплохо освоил местный язык, но, видимо, это был какой-то диалект или из-за сильного волнения он плохо понимал, о чём шёл разговор на повышенных тонах. Спор продолжался, пока Тэхён раздражённо не рыкнул на всех низким, зычном голосом:       — Халас!       Один из всадников, лицо которого не скрывал синий тагельсмут, развернул коня так, что Чонгуку пришлось сделать несколько шагов назад, чтобы не попасть ему под ноги.       — Редко кто решается пересечь наши границы, но раз Тэхён решил, что ты его гость, значит ты и наш гость, — жёсткий хищный взгляд говорящего не предвещал ничего хорошего.       — А разве есть граница? — не тушуясь, с долей вызова уточнил Чонгук. — Интересно, кто способен начертить на песке линию и следить, чтобы люди её не пересекали?       Окончание вопроса утонуло в диком хохоте бедуинов, а глаза Тэхёна полыхнули огнём. Чонгук тут же прикусил язык, но было уже поздно.       — На это способны лишь туареги. Хватит болтать, — Тэхён кивнул на своего коня, — поедешь со мной. Нужно спешить в лагерь: ветер может сменить направление, и тогда буря вернётся и застанет нас в пути.       Чонгук посмотрел вдаль: пыльное сизое облако, едва не погубившее его, двигалось от них на запад. Небо словно разделилось пополам — с одной, ясной стороны, на чуть темнеющем небе уже начали загораться звёзды, а другая была затянута бурым песчаным смогом, клубившимся дикими волнами.              Тэхён уже снял седло и отдал его тому суровому мужчине с открытым лицом, оставив только покрывало на спине коня, и лёгким кивком головы подозвал Чонгука к себе. Сложил руки в замок, подставляя их как ступеньку для ног, и сильным броском буквально закинул Чонгука на спину животному. Следом, крепко ухватив его руку, вскочил сам на круп коня и плотно прижался к Чонгуку, пододвигая его ближе к шее жеребца и поправляя поводья.       — О, Аллах, почему нельзя ездить по пустыне, например, на джипе? — тихо шептал Чонгук, немного смущаясь такой близости.       — Ты это спроси у своего железного коня, который сдох где-то в песках.       Туарег дёрнул поводья, и Чонгук был вынужден вцепиться в гриву, ища хоть какую-то опору. Бедуины, громко перекрикиваясь и смеясь, ехали за ними следом. Чонгук не имел представления, куда его везут и как он будет выбираться из всей этой передряги — он просто молился, что остался живым. За короткий промежуток времени его жизнь уже дважды висела на тонюсеньком волоске, грозившим вот-вот оборваться.       Сил не осталось совсем, голова кружилась и плыла от жары. Чонгук болезненно поморщился — он никогда раньше не ездил на лошадях. Мышцы с непривычки болели и ныли. Держать между ног живого коня — это совсем не те ощущения, к которым он привык, управляя байком. Он прижался спиной к груди Тэхёна, пытаясь подстроить тело в такт его движениям, так легко попадающих в синхрон хода жеребца. Находиться в плотном кольце рук Тэхёна, чувствовать его дыхание на шее, ощущать, как гулко стучало его сердце, а в нос забивался его солоноватый запах было непривычно странно и… очень неловко.       Близость Тэхёна стирала трезвые мысли. Это казалось каким-то абсурдом, но Чонгук не мог отвести взгляда от идеальных кистей рук, крепко сжимающих поводья, а ощущение властной ауры, заставившей его замереть в хватке туарега, подавляло.       — Что?       Вопрос застал Чонгука врасплох, и он замаскировал смущение, ответив вопросом на вопрос:       — Долго еще ехать?       — Нет. Видишь, впереди каньон? Там наш лагерь, в нём и остановимся на ночёвку.       Песчаные барханы остались давно позади, узкая дорога змеёй вилась впереди, иногда исчезая за скалами и опять возникая, пока их отряд спускался в долину. Солнце уже лизнуло горизонт, и в его лучах скалы напоминали разноцветный слоёный пирог, с плавно перетекающими оттенками от охры до нежно-песочного. Это место завораживало первозданной, первобытной красотой. Казалось, сюда не ступала нога человека.       — Вы здесь живёте? — попытался прояснить ситуацию Чонгук.       — Спаси, Аллах! — фыркнул Тэхён. — Это лишь наш перевалочный пункт, когда мой отряд сопровождает доставку товара через мухафаз Вади-эль-Гедид.       Что за товар, который нельзя было отправить самолётом или пароходом, Чонгук решил не уточнять, помня приказ Тэхёна прикусить язык и поменьше задавать вопросов.       Палаточный лагерь в небольшом оазисе посреди пустыни уже был разбит к их приезду. Шатры из верблюжьих шкур замкнулись, образовав кольцо, в центре которого бедуин уже разводил костёр. Всадники спешились, и каждый из них тут же занялся своим делом: кто-то поил лошадей и вытирал их влажные спины от пота, двое бедуинов поставили на костёр большой чан и разгружали торбы с провизией. Большинство людей были заняты тем, что грузили ящики… в небольшой тентованный грузовик. Чонгук удивлённо вскинул глаза на Тэхёна:       — У вас есть автомобиль? — с надеждой спросил он.       — Конечно. Или ты думал, что мы совсем первобытные люди? Не на верблюдах же нам всё перевозить.       — Может, у вас есть телефон? Я могу сообщить о себе организаторам гонки, чтобы за мной приехали сюда?       — Нет, — жёстко отрезал Тэхён, — связи здесь нет. Будешь жить в лагере, пока мы не закончим дела. Потом я отвезу тебя в Каир. Иди за Асадом в самый большой шатёр и не заставляй меня жалеть о принятом решении, — Тэхён кивнул на пса, который уже радостно припустил в палаточный лагерь.       Если ты увидел в пустыне пальму, значит её корни нашли воду. В этом небольшом оазисе был свой колодец, скудная трава и кустарники, служившие кормом для лошадей, высокие скалы, защищающие от ветров и непрошенных гостей. Здесь жили люди, беспрекословно подчиняющиеся каждому слову Тэхёна. Похоже, и Чонгуку нужно будет научиться делать то же самое. По крайне мере, в ближайшее время.

***

      Тэхён протянул руки к костру: ему нравилось ощущать, как языки пламени слегка лизали ладони, даря телу тепло. В потемневших глазах туарега плясали блики пламени.       — Мы отстаём от графика. Хосок, предупреди всех, выдвигаемся рано утром.       — А я говорил, что не нужно было из-за этого гонщика делать привал. Забрали бы грузовик и поехали дальше.       Обычно Тэхён прислушивался к советам своего лучшего друга, но не сегодня. Пустыня связывала невидимыми путами раз и навсегда, делая из чужих людей братьев — не по крови, а по духу. Именно таким братом стал для Тэхёна Хосок. Он не был туарегом, в отряде бедуинов Хоби оказался, следуя за другом, но очень быстро завоевал авторитет среди его племени своей храбростью и честностью. Преданность Хосока была доказана бессчётное количество раз, и Тэхён доверял ему, как самому себе. Но сегодня он решился при всех спорить с ним. Поэтому Тэхён всё ещё был зол на Хосока. И не понятно из-за чего больше: то ли из-за того, что проявил неуважение, но скорее всего, что начал требовать оставить Чонгука в песках.       — Я не считаю нужным объяснять свои решения, — беглый взгляд на Хосока, и тот тут же опустил веки, чувствуя свою вину, — чужестранец останется здесь. Я так решил.       Чонгук ворвался в его жизнь вихрем из песка, сравнимым по силе с цунами на море. Сдёрнув с парня балаклаву, Тэхён смотрел на него, не отрываясь. Лаская взглядом взмокшие, растрепанные волосы, огромные испуганные глаза, мягкие губы, жадно пьющие воду и… понимал, что их дороги не случайно пересеклись в Сахаре.       Обугленное сердце Тэхёна возродилось из обломков и сделало первый настоящий удар. Амель…       Сбылось пророчество!       Замерев только на секунду, он разрешил себе глубоко вдохнуть и отпустить напряжение, с усмешкой вспомнив, как знахарь Шуга зло шептал Тэхёну, пока отсасывал яд песчаной эфы из его ноги, сплёвывая поганую слюну на землю:       — Рано, Тэхён, ты решил отправиться к Аллаху. Не настало еще твоё время.       — А когда настанет? Ты знаешь, как я умру?       — Пески подарят тебе твоего человека. Найдёшь его, как самый драгоценный клад. Станет он для тебя мечтой. Не той, которую внушил тебе отец. Власть и деньги — это не мечта, это то, что превращает твоё сердце в потухшие угли, поэтому оно у тебя пока и не бьётся. Мечта должна быть другой — чистой, только ты, упрямец, еще не понял этого. Она, как долгожданный дождь в пустыне, оживит твою иссохшую душу, подарит надежду.       — Перестань рассказывать сказки, старик. Убедись лучше, что весь яд отсосал. Не хотелось бы лишиться ноги, тогда даже ни одна шармута на меня не взглянет, — пытался шутить Тэхён, наблюдая, как отекает и синеет место укуса.       — Вижу, встретив этого человека, ты позволишь мечте поселиться вот здесь, — крючковатый палец Шуги ткнул ему в грудь, — захочешь присвоить его только себе. Только когда ты поймёшь, что ради мечты ты будешь готов вырвать руками сердце из груди, только тогда ты сможешь спокойно отправиться к Аллаху.       — Что, вот так встречу, полюблю и умру? А как же «жили они долго и счастливо»?       — А это уже как угодно будет Аллаху. Я вижу только вашу встречу. А пока, мой мальчик, открой рот и пей зелье, не дай яду гадюки отравить тебя.       Знахарь Шуга, живший отшельником в горах, часто предсказывал то, что сбывалось. Он предсказал смерть матери Тэхёна, эпидемию, которая захлестнёт весь мир, засуху в прошлом году, источившую практически все колодцы и погубившую почти весь скот. Когда отец Тэхёна разозлился, что тот бросил учёбу и уехал в пустыню, вернувшись в племя его матери, только Шуга верил в него и предсказал, что Тэхён станет одним из самых известных воинов пустыни и поведёт за собой свою армию. Приближенные шейха Намджуна передали пророчество отшельника — это убедило его не отрекаться от взбунтовавшегося сына, а отдать под контроль совсем еще юного Тэхёна южный мухафаз.       До сегодняшнего дня Тэхён считал, что этот шёпот Шуги был бредом знахаря. Как такое возможно — найти человека, как клад? Пока не встретил его… Чонгука. Проклятый лекарь словно заглянул в будущее и озвучил это, запечатывая пророчество сакральным «ма ша Аллах».       Тэхён солгал Чонгуку, что у них нет телефонов и связи, потому что он не захотел отпускать его. Ведь по какой-то причине пустыня подарила ему Чонгука, а она просто так ничего не делает. Значит, это макту́б.       — Я чувствую, что чужестранец принесёт нам несчастья. Зря ты решил привести его в лагерь. Люди давно готовы к отъезду и недовольны, что пришлось задержаться. Дорого нам может выйти твоя находка, Тэхён, — Хосок закурил кальян и лениво пошевелил палкой угли костра, не давая ему потухнуть. — Мы бы это время потратили на дорогу и уже были бы на границе с Ливией.       — Ничего страшного, наёмникам нужно оружие. Подождут.       — Как скажешь, хабиби.       За их спиной послышался шум впремешку с матерными ругательствами Чонгука. Хосок засмеялся, а Тэхён обречённо закатил глаза и, не дожидаясь, пока от друга ему вслед прилетит «а я говорил… а я предупреждал», нырнул под полог своей палатки. Чонгук прыгал на одной ноге, зажав пальцами мочку уха. Запах гари и жжёного кофе заполнил весь шатёр.       — Что ты делаешь?       — Я хотел заварить кофе, — Чонгук указал на турку, которая опрокинулась на камни кострища, — не думал, что ручка так накалится.       — А за ухо почему держишься?       — Отец говорил так делать, чтобы ожога не было.       — Не умеешь, не суйся! Вода и продукты в пустыне на вес золота. Покажи! — Тэхён требовательно протянул руку, убедившись что ожог незначительный, зычно крикнул: — Камиль! Убери здесь и несите воду. Сейчас вымоешься, а потом смажешь этим.       Тэхён достал склянку со странной мутноватой жижей и отдал её Чонгуку.       — Что это? — тот уже откупорил бутылку и подозрительно принюхался.       — Верблюжий жир и вытяжка из трав, наш знахарь приготовил. Хорошо лечит любые повреждения кожи.       В шатёр зашли два бедуина и, не поднимая глаз, приступили к уборке: затёрли пролитый на ковёр кофе и потушили костёр. Следом аккуратно занесли и поставили в центре большую ванну, напоминающую корыто. Из нескольких больших пластиковых канистр наполнили её водой.       — Не бойся, вода горячая, канистры целый день стояли на солнце, — Тэхён достал из мешочка, висевшего на центральном столбе, травы и кинул их в воду.       Чонгук жадно втянул носом пряный аромат, который смешался с запахом жженого кофе и заполнил пространство палатки. Было видно, что ему нетерпелось скинуть с себя грязную одежду и смыть пот, впитавшийся в кожу, но он продолжал нерешительно мяться, пока наконец не выдавил:       — Вы не могли бы…       — Стесняешься меня?       — Вот ещё!       Чонгук вспыхнув, вздёрнул подбородок и начал демонстративно раздеваться. Гонору и дерзости ему было не занимать. Будь кто-то другой на его месте, Тэхён давным-давно бы уже сбил с него спесь и взял не церемонясь, грубо и сильно. Но с Амелем, так про себя он называл чужестранца, не хотелось поступать, как со всеми. Он не был таким.       Его глаза цвета ночи пробуждали в нём противоречивые чувства. Тэхён хотел его. Зверски хотел, с первой секунды, как только увидел, его накрыло и не отпускало. Одновременно с навязчивым вожделением внутри поселилось странное чувство собственничества, когда хотелось убить каждого, кто посмеет протянуть к Чонгуку руки, даже просто посмотреть в его сторону. От всего этого Тэхёна начинало колотить лихорадочной дрожью.       Хотелось войти в него и жёстко брать, выколачивая с мягких и податливых губ стоны и крики. Он как дикое животное хотел его пометить, чтобы на его коже остались следы пальцев и поцелуев. Едва Тэхён представлял себе Чонгука без одежды, у него тут же вставал член.       Но сейчас фантазию, генерирующую образы гибкого тела, можно было отключать: Чонгук, скинув на пол одежду, перешагнул через кучу белья и оказался перед ним абсолютно обнажённым. Амель был именно таким, каким он себе представлял: рельефно выступающие мышцы, перекатывающиеся при движении, словно жидкий металл, мощный торс и узкая талия. Накачанный, сильный, со звериной пластикой. Он сделал несколько шагов к лохани, а у Тэхёна заплясали звёздочки перед глазами. Теперь этот вид голых ягодиц ему точно никогда не забыть: округлые, сжимающиеся при каждом движении. Погасив в глотке поднимающийся голодный рык, Тэхён вышел из палатки.       — Охраняй, — бросил он собаке и, убедившись, что та послушно легла у входа, направился к костру.       Для всех ужин уже был завершён, но мужчины не торопились разойтись по палаткам: некоторые лежали прямо на песке, курили кальян и негромко переговаривались. Тэхён сидел со всеми у костра отрешённо, не включаясь в разговор. Его мысли сейчас были совершенно в другом месте — там, за пологом палатки, где Чонгук скорее всего уже с блаженством погрузился в воду. Тэхён представлял, как тот натирался обычным мылом, как плавно скользили его руки по телу, как из ковша поливал себе на голову, смывая пенную шапку с волос, отфыркиваясь от воды, словно большой пёс. Сопротивляться поднимающемуся возбуждению было невыносимо.       — Всем спать, остаются только дежурные, — сухо распорядился Тэхён и, сдёрнув сушившуюся одежду с веревки, первым направился к своей палатке.       Чонгук уже вылез из ванны. Он обернул полотенце вокруг бёдер и держал свои вещи в руках брезгливо глядя на них, явно не желая надевать.       — Держи, — Тэхён протянул ему стопку чистой одежды, — твою сейчас заберут и постирают. В этом тебе будет удобнее.       Мягкие шаровары и белая галабея до колен сели на Чонгука, как будто шили специально на него.       — Принесли ужин, поешь, — Тэхён кивнул в сторону низкого столика, на котором лежали лепёшки и огромные куски мяса на блюде.       — Ого, вот это я понимаю ужин, — Чонгук набил полный рот и с трудом говорил, — а могу я Асаду кусок дать? Может, он перестанет на меня рычать?       — Не стоит. Люди не поймут.       — Не поймут что?       — У них на ужин сегодня похлёбка и лепёшки, а ты животное мясом кормить собрался.       — Я не знал, — он отодвинул от себя блюдо, с трудом проглотив кусок, который, казалось, застрял у него в горле, — отдайте это вашим людям.       — Они не возьмут. Ешь. Ты гость, тебе полагается лучший кусок и самая мягкая кровать. Гостеприимство для туарегов священно, этот закон древнее Корана. Если ты откажешься, мои люди воспримут это как оскорбление.       Тэхён подошёл и сел на пол по-турецки рядом с Чонгуком. Ничего не говоря больше, пододвинул к нему поднос. Тот качнул отрицательно головой. Тогда Тэхён положил в лепёшку кусок мяса, полил сверху соусом, свернул рулетиком. Протянутая рука замерла у сжатых губ Чонгука.       — Ешь. Не заставляй меня применять силу.       Губы Чонгука дрогнули и приоткрылись, позволяя Тэхёну накормить себя с руки. Чонгук ел аккуратно, откусывая понемногу, стесняясь всего происходящего. Мягкие губы случайно коснулись пальцев Тэхёна. Тот от невинного прикосновения замер на мгновенье, а затем вытер пальцем капельку соуса с губ Чонгука, с лёгким нажимом мазнув по нижней губе.       — Что это сейчас было? Почему это выглядит как… — Чонгук задохнулся, подбирая слова и, чуть отстранившись, напряжённо спросил, — …что вы хотите?       — Всё предельно очевидно. Я хочу тебя.       Тэхён сел поудобнее, пристально вглядываясь в лицо собеседника. Растерянность Чонгука моментально сменилась напряжённостью: с лица пропала улыбка, мышцы напряглись.       — Бред. Я не собираюсь с вами спать, меня никогда не интересовали мужчины, — Чонгук сопроводил свой решительный настрой ледяным взглядом.       — Это хорошо, что тебя не интересовали другие мужчины. Тебя должен интересовать только я.       — Хм… А моё желание будет учитываться?       Тэхён откинулся на подушки, несколько секунд медлил, колеблясь, но выхода у него все равно не было — ему был нужен этот парень, нужен весь: от еле заметного шрама на левой скуле до завитков волос на затылке. И чем быстрее он расставит точки, тем лучше.        — Насильно принуждать не буду. Но я не сопливый мальчишка, чтобы тайно вздыхать и мечтать. Поэтому говорю открыто — Чонгук, ты мне интересен. Я хочу ласкать тебя, целовать тебя, заняться с тобой сексом. Но пока ты сам не ответишь мне взаимностью, я не притронусь к тебе. Просто хочу, чтобы ты знал мои намерения.       — Ничего не хочу слышать! — Чонгук вскочил на ноги, оценивающе и хищно глядя на Тэхёна, явно прикидывая свои шансы, если придётся схлестнуться с ним. — Тэхён, не трогай меня, а лучше отпусти.       — А тебя кто-то держит силой? Можешь выйти из палатки прямо сейчас. Только куда ты пойдёшь? Уйти он собрался… в пустыню? Где ядовитым может оказаться любой укус насекомого, даже любая колючка. Ты хоть раз в одиночку пересекал пустыню? — Тэхён говорил строго и спокойно, и Чонгук невольно притих и успокоился. — Может, ты знаешь куда идти? Ты понимаешь, что до Каира ехать несколько дней верхом? Или ты предлагаешь мне отложить все свои дела и доставить твою аппетитную задницу домой?       С каждым вопросом воинственный настрой Чонгука стихал, он сникал всё больше и больше, понимая, что Тэхён был прав во всём.       — Я ценю и очень благодарен за вашу помощь.       — Чонгук, я не принуждаю тебя к сексу. Насилие — это слишком примитивно. Я не хочу видеть твои слёзы и боль, не хочу тебя ломать. Столько хлопот и возни — и ради чего? Минутного секса с корчащимся от боли парнем? Сомнительное удовольствие. Мне нужна от тебя взаимность.       — Если я скажу «нет», вы примете мой ответ?       — Приму. Я перед тобой честен.       Тэхён заметил, как на его прямой ответ Чонгук расслабил мышцы шеи, доверившись обещанию туарега. Неужели этот мальчишка решил, что произнесённое один раз «нет» остановит упрямого Тэхёна?       — Ты мне нравишься, и я сделаю всё, чтобы добиться твоего расположения. Если мы познакомимся ближе, я уверен, что ты изменишь свой настрой. Спрашивай, что тебе интересно обо мне?       Любопытство Чонгука ускакало вперёд быстрее, чем включились мозги. С языка сорвалось само собой:       — Вы можете снять тагельсмут и показать лицо? Мне интересно знать, как выглядит известный туарег.              — Ты понимаешь, что не всем разрешается взглянуть в лицо туарегам? Простым смертным запрещено рассматривать нас.       Чонгук напрягся, ожидая отказ, но всё равно кивнул в ответ, подтверждая свою просьбу. Тэхён поднялся на ноги и встал напротив Чонгука, расправляя плечи. Он медленно отколол с одного края голубое полотнище и перекинул длинный край за плечо, размотал тюрбан и скинул ткань на пол. Поправил волосы, зачесав пятернёй назад вьющиеся пряди, упавшие на лицо.       — Если бы на моём месте был кто-то другой, то за такую просьбу тебя просто выпороли у столба. А после того, как ты увидел лицо туарега, тебя были обязаны убить или выколоть глаза, — Тэхён улыбнулся, незаметно, только одними уголками губ. — Тебе нравится, что ты видишь?       Чонгук пристально вглядывался в черты лица туарега, стараясь не жмуриться от удовольствия и восхищения. Только эти суровые края могли вылепить такую красоту: смуглая кожа, словно прогретая солнцем, невозможно синие глаза, длинные стрелы чёрных ресниц, идеальный рисунок губ и острый росчерк ключицы в распахнутом вороте. Тэхен улыбнулся — мягко, спокойно — заставляя Чонгука отмереть от созерцания.       — У вас очень красивая улыбка… Вы правы, что закрываете лицо — её нужно прятать от всех.       Тэхён запрокинул голову и рассмеялся.       — Надеюсь, что когда ты попросил показать лицо, ты знал, что туареги открывают своё лицо только перед женщиной, которую хотят сделать своей?       — Я не женщина и мне не знакомы ваши обычаи и законы. Откуда вы так хорошо знаете английский?       — Английский я хорошо освоил в Кембридже, когда учился в колледже. Но я знаю и арабский — родной язык моего отца, он родом из Омара, берберский — родной язык моей мамы, и немного французский — на нём со мной учитель-бельгиец разговаривал.       Чонгук удивлённо присвистнул:       — Тогда всё понятно…       — Понятно что?       — Почему я не всегда вашу речь понимаю. Вы говорите на диалекте арабского, вашем родном языке. И понятно, почему вы с такой лёгкостью мне предложили секс.       — Я предложил не только секс, — Тэхён недовольно поморщился, — не своди всё в горизонтальную плоскость. Если бы я хотел от тебя только секса, я бы уже это получил. Да, десять лет, проведённые в юности в Европе, наложили свой отпечаток. Хоть я мусульманин, но считаю, что желание секса — это нормально и естественно, пол человека при этом меня мало волнует. Заметь, я этого не скрываю. Что еще тебе интересно узнать?       — Сколько вам лет?       — В декабре будет тридцать четыре, — Тэхён опустился на подушки перед низким столиком и указал взглядом Чонгуку присесть рядом.       — Будешь чай?       Не дожидаясь ответа туарег взял в руки марокканский чайник с длинным узким носиком и начал плавно его вращать, перемешивая содержимое, пока не уловил аромат мяты, гвоздики и цитрусовых нот апельсина. Тут же проворно поднял высоко руку вверх, держа её почти над головой и направил горлышко вниз, точно наливая чай в высокие и узкие армуды.              — Если это ваш временный лагерь, то где вы живёте? В Каире? — Чонгук отпил приятно обжигающий горло ароматный напиток.       — В доме матери, который построил для неё отец в Эль-Файю́ме. Прямо на границе оазиса и пустыни. Тебе понравится там. Когда будем возвращаться в Каир, обязательно остановимся там на ночлег.       Тэхён любил этот красивый особняк, построенный его отцом, хоть и воспоминания, связные с ним, были очень болезненными. Он был уже достаточно взрослым мальчиком, чтобы запомнить день, когда его мать ушла от отца. Это произошло в тот день, когда Намджун привёл в дом вторую жену. Они с мамой вернулись в пустыню к своему племени, где её, не задавая вопросов, приняли назад, как того требовали традиции. Женщины туарегов единственные на Востоке не закрывали лицо, подчёркивая тем самым превосходство над мужчинами, и имели право, забрав детей, уйти от мужа и вернуться в семью, не боясь быть проклятыми.       Перед глазами до сих пор стояла картина, как кричал и бился в ярости отец, когда ворвался в лагерь бедуинов в поисках жены. Его накал чуть угас, когда его внедорожник окружили туареги с ружьями наперевес, целясь точно в голову Намджуну. В центр круга к нему вышел вождь племени:       — Уезжай. Здесь нет женщины, которая тебе принадлежит.       — Позовите её! — кричал Намджун, разрывая воздух отчаянным криком. — Лейла, вернись ко мне! Я был вынужден согласиться на этот брак. Это было решение отца!       — Настоящий мужчина не тот, кто овладеет насильно женщиной, а тот, к кому она придёт добровольно. Это главный завет туарегов. Ты свою потерял, уходи, Намджун, прими с достоинством её решение.       Намджун отпустил свою жену, смирился. На окраине Эль-Файю́ма, граничащей с пустыней, он построил для них дом и убедил переехать жену из деревни бедуинов туда. Чуть позже привез для Тэхёна учителя-бельгийца. Детство закончилось внезапно. Одним днём. Когда Тэхён вернулся домой после выходных, которые провел в резиденции отца в Каире, он нашёл всех обитателей дома мёртвыми: слуг, учителя и… маму. Кто-то отравил воду в колодце. Виновных так и не удалось найти. А Тэхён до сих пор ненавидел себя за то, что не был с матерью в тот день, предпочёл ей общество отца и его новой семьи, мечтая заслужить его уважение и любовь.       Намджун забрал его в семью, а вскоре и вовсе отправил в частный колледж в Англии, когда ему надоели постоянные побеги Тэхёна в пустыню к берберам. Отец считал, что жизнь Тэхёна в светском обществе изменит своевольного сына, покажет иные ценности, заставит забыть про берберские корни. Напрасно. Как только Тэхёну исполнилось восемнадцать, он забрал документы из колледжа и вернулся в Эль-Файюм, предпочтя суровый образ жизни бедуинов благам цивилизации.       Тэхён вернулся, чтобы пройти обряд религиозного совершеннолетия в племени матери. В тот день, сидя за праздничным столом, который накрыли в честь дня рождения сына шейха Намджуна, в гомон поздравлений вплёлся презрительный голос:       — Даже синий тагельсмуст, повязанный этому парню сегодня впервые, не скроет, что он всегда для всех будет полукровкой. Сыном араба от женщины бедуинки. Ему никогда не стать своим ни в племени, ни в семье отца.       Тэхён молча взял нож со стола, которым только что свежевали барашка, и одним движением перерезал говорившему горло. Поднял на вытянутой руке отрезанную голову за волосы вверх. Ни один мускул не дрогнул на лице Тэхёна, когда кровь погибшего, стекая по руке, капала на пол, приводя в ужас всех присутствующих.       — Меня не оскорбляет, что я полукровка. Кровь не вода, её нельзя разбавить. Сегодня, повязав тагельсмуст, я сделал свой выбор. По-арабски «туарег» означает «отвергнутый». Отныне вы меня будете звать туарег. Запомните это и расскажите другим.       Тэхён зашвырнул голову убитого на задний двор как бейсбольный мяч. Синее покрывало скрыло ото всех его мрачную ухмылку. Туарег… Это имя Тэхён получил не по происхождению, а по праву силы. Тэхён сумел объединить вокруг себя несколько кочевых племён, доказав всем и отцу, в первую очередь, что может контролировать не только свой отряд, но и огромные территории. Рождённый полукровкой, полуизгоем и в семье, и в племени, он сумел заставить всех уважать, ценить, бояться себя. Теперь все южные провинции, занимаемые песками Сахары, жили по законам туарегов, признавая власть Тэхёна.       Сейчас туарег смотрел на юношу в своей палатке и прогонял тянущее предчувствие, что Чонгук изменит его жизнь. Наверное, лучше было отправить его домой, только живущая внутри него тёмная, жаждущая сущность, признающая исключительно власть инстинктов, говорила совершенно иное. Отступать в отношении Чонгука Тэхён был не намерен.       — У тебя будет время подумать пока я в отъезде. Я не тороплю события. Пусть всё развивается своим чередом. И еще, Чонгук, я хочу чтобы ты обращался ко мне на «ты».       — Хорошо.       — Естественно, что для тебя я совершенно чужой человек, из другого мира. Но когда мы поговорили и услышали друг друга, ты успокоился и поел, я уже не кажусь тебе страшным и ужасным?       — Я не чувствую от вас… от тебя угрозы, — Чонгук тут же поправил себя, поймав укоризненный взгляд туарега, а следом поспешно вскочил на ноги, спохватившись. — Тебе, наверное, тоже нужно принять ванну? Я схожу нагрею воду на костре.       — Не нужно, я буду мыться в этой, — заметив удивление Чонгука, пояснил, — а после меня в этой воде помоется еще несколько человек. Мы не расходуем попусту воду в пустыне.       Тэхён раздевался не спеша, не разрывая их взглядов. Нисколько не стесняясь, даже не думая прикрывать свою атлетическую наготу, прошёл мимо и ступил в корыто, расплёскивая воду. Погрузившись в воду, он принялся растирать себя мочалкой, намылил волосы и позвал Чонгука.       — Подойди ко мне, Амель. Полей на голову, — кивнув на ковш с длинной ручкой, торчащий из ведра.       — Меня зовут Чонг…       — Забудь, как тебя звали там. Для меня ты Амель — мечта и надежда. Привыкай. И сделай то, о чём тебя попросили. Подойди и помоги мне.       Чонгук повиновался: зачерпнув воды из ведра, начал понемногу поливать на голову, завороженно наблюдая, как пенная вода стекает по мощной шее, скользя по смуглой спине, где каждая мышца выступала на рельефом теле. Он совершенно неосознанно зарыл пальцы в его влажные волосы, смывая мыло и массируя затылок, и только довольный рык Тэхёна вывел его из состояния гипноза.       Воздух в шатре потяжелел, перекатываясь густыми волнами. Чонгук, смущаясь своего внезапного порыва, отвёл взгляд и протянул Тэхёну полотенце.       — Где я буду спать? — уточнил Чонгук, когда всё те же бедуины унесли ванну с водой из их палатки.       — Здесь, — Тэхён кивком указал на единственный тюфяк на невысокой лежанке за спиной Чонгука и усмехнулся уголком рта, — спать будешь со мной. Это лучшая кровать в нашем лагере, некоторые спят в мешках у костра, прямо на песке.              — А… а что мне делать пока вас не будет?       — Ждать меня. Здесь останутся дежурные, будешь помогать им. Узнаешь, как живут кочевые туареги. Но за пределы лагеря не уходи, это опасно.       Тэхён устроился на лежанке, закинув руки за голову. Чонгуку ничего не оставалось другого, как устроиться рядом. От прикосновения тел по коже прошла дрожь и начало покалывать изнутри. Каждый раз, когда Чонгук касался его, Тэхёну казалось, что возгоралась плоть. Он не знал — это приятно или это пытка, потому что ощущал всё это одновременно.       — Спи, Амель, день выдался слишком насыщенным и изнуряющим, произошло слишком многое: то, что едва не убило тебя, и то, что вернуло меня к жизни.       Последние слова Тэхен произносил неразборчивым шепотом, уже проваливаясь в сон. Он только почувствовал, как Чонгук во сне устроил на его плече голову, доверчиво подобравшись еще ближе под бок.