Туарег. Пески Сахары

      Чонгук держался. Из последних сил, но держался. Кожу стянуло на солнце — лохмотья, которые остались от его галабеи, практически не закрывали плечи и спину. Солёный пот, стекая по телу, разъедал раны, оставленные хлыстом. Он старался ни видом, ни вздохом не показывать Тэхёну, как ему больно. Сцепил зубы, пока перед глазами не замелькали чёрные мушки, а очертания дюн, что были впереди, не поплыли, смазывая реальность. Он даже не почувствовал, как отключилось сознание и он завалился, упав на холку коня всем корпусом.       — Шайтан, держись, Гук-и.       Это было последним, что Чонгук слышал. А последнее, что почувствовал — сильная жилистая рука подхватила поперёк тела, не давая соскользнуть с коня.

***

      — Руки убрал от меня, щенок! — Шуга дёргал рукой, пытаясь освободить рукав своего рубища из цепкого захвата Хосока.       — Не забывай чей хлеб ешь, старый шайтан! Забыл, кто тебе дал покровительство и защиту, когда все от тебя отвернулись и выгнали из деревни? Раз аменокаль велел тебя притащить из пещеры к нему в шатёр, значит я это сделаю! — Хосок упрямо тащил за собой уже вяло сопротивляющегося лекаря. — Поторапливайся, он сейчас не в том настроении, чтобы с ним спорили. Я не знаю, что и как ты сделаешь, но подними чужестранца на ноги. У него сильный жар.       — Если жар начался, значит это его пустыня призвала, таких не лечат. Их оставляют на ночь на холодном песке, чтобы жар ушёл в него. Если организм не справится, значит такова воля Аллаха и он решил призвать смертного к себе. Почему я это объясняю тебе, как тупому мальчишке? Ты и сам лучше меня это знаешь, вы сами всегда так поступали, миш мушкеля.       — В том-то и дело, что теперь проблема. Тэхёну начхать, как делали раньше. Ты должен поставить этого парня на ноги, а не взывать к воле Аллаха. Тащи побыстрее свой тощий зад, знахарь, и смотри не разбей свои склянки в торбе.       Тэхён сидел в шатре мрачнее тучи. Ругал себя на чём свет стоит, что не сразу поехал к лекарю. Вначале ему казалось, что Чонгук потерял сознание от жары и стресса — считал, что ничего страшного не будет от нескольких шрамов на спине и плечах. Отлежится и придёт в себя. Тэхён сталкивался с ранениями и посерьёзней. Но только Чонгук продолжал бредить и не приходил в сознание, а жар от его тела начал подниматься волнами. Тэхён не мог дальше на это спокойно смотреть и отправил Хосока за Шугой.       К приходу лекаря было уже всё подготовлено: чан воды нагрет, чистые бинты и все имеющиеся лекарства сложены в кучу на низком столике. Чонгук с влажным компрессом на спине лежал на тюфяке, изредка тихо постанывая. Тэхён знал, что у него: обезвоживание, солнечный удар и воспалившиеся раны. Но в пустыню не вызвать скорую помощь, те лекарства, которые были у них, Чонгуку не помогут. Единственный, кто сейчас может спасти его, — это знахарь.       Полог шатра приоткрылся: вошли Хосок с Шугой. Старик, не обращая внимания на Тэхёна и его приветствие, засеменил к Чонгуку. Снял влажную тряпку со спины, медленно ощупал раны, и на его морщинистом лице появилась недовольная гримаса. Затем Шуга подошёл к очагу и, пробормотав что-то непонятное над чаном, высыпал травы и, развернувшись к Тэхёну, отрывисто скомандовал:       — Уходите все отсюда.       — С каких пор ты мне в моём доме указываешь? — тихо, с расстановкой ответил Тэхён, наклонившись к Шуге.       Знахарь не смутился под тяжёлым взглядом, наоборот вздёрнул вверх подбородок и ответил с вызовом:       — С тех пор, как ты доверил мне его. Иди готовь своё тавро. Одну рану придётся прижигать. Проведём обряд «кайй» — это не даст воспалению проникнуть глубже.       — Ты предлагаешь поставить ему клеймо? Сбрендил, старик? Когда он очнётся, то не простит мне этого…       — Не когда, а если! Если… он очнётся, Тэхён! Мальчишка совсем не приспособлен к жизни в пустыне. Это не город: для таких, как он, здесь обычная рана может оказаться смертельной.       — С чего ты решил, что он не местный?       — Слишком мягкая кожа, не обветренная и не обласканная солнцем пустыни. Даже если я сделаю всё, что могу, не мне решать — выжить ему или умереть. Всё будет в руках Аллаха. Поэтому сейчас ты или помогаешь мне, или прочь отсюда и не мешайся под ногами, — Шуга махнул суховатой рукой, отправляя Тэхёна из шатра.       Тэхён вышел и обречённо крикнул:       — Хосок, принеси клеймо для лошадей… пусть раскалят его добела на костре.       Он мрачно наблюдал, как его люди кинулись и уже начали раздувать сильнее костёр, подкинув новый валежник. Языки пламени радостно взметнулись вверх и лизнули железный штырь с печатью из буквы V на конце.       — Дальше я сам.       Тэхён забрал тавро и погрузил его в самое сердце костра, мучительно наблюдая за фигурой Шуги, который скрючился над тюфяком, где лежал Чонгук. Туарег очень надеялся, что знахарь сейчас распрямится и скажет, что можно обойтись без прижигания, что достаточно будет его мази и отвара… что на красивом теле не будет метки, которую ставят рабам или скоту…       — Поторопись, Тэхён, — сиплый голос знахаря похоронил эту надежду, — у меня всё готово. Я жду.       Тэхён зашёл в палатку и отодвинул дрожащую руку Шуги, протянувшуюся за тавром. Это должен сделать он сам. Только ему отвечать перед Чонгуком за принятое сейчас решение.       — Хорошо. Прижигай эту, — крючковатый палец указал на воспалённую рану на правом плече, — яд течёт в организм отсюда.       Тэхён решительно выдохнул и приложил металл к человечекой плоти. Раздалось шипение, запах палёной кожи ударил в нос. Чонгук дёрнулся, вскрикнул и распахнул глаза, приходя на жалкие доли секунд в сознание.       — Что за…       И пересохшие губы зашевелились беззвучно, Чонгук упал на подушки, вывернув голову. Тэхён, кинув тавро в чан с водой, бросился на колени перед Чонгуком.       — Прости, Амель… прости… — слова, которые так редко Тэхён произносил в своей жизни, царапали горло.       Он убрал влажные пряди, прилипшие ко лбу, вглядываясь в лицо, которое исказила судорога. Его боль отзывалась где-то под рёбрами, и Тэхёна корёжило от этого, переворачивая всё внутри. Мальчишка, совсем еще мальчишка! Сильный, гордый, упрямый и при этом такой беззащитный. Он пострадал из-за желания, животной похоти, которая захлестнула Тэхёна, как только он увидел Чонгука. Если бы мужчина прислушался к голосу разума и отправил юношу домой, а не заставил обманом дожидаться его, то этого, возможно, удалось избежать. Возможно…       Чонгук лежал горячий, и было слышно как гулко дёргалось раскалённое сердце. Вибрация от его ударов передавалась в руки — они мелко дрожали. Тэхён чувствовал его боль. Она впивалась в кожу тонкими иглами, без преград входя в вены, устремляясь вместе с кровью к самому сердцу. С губ Тэхёна срывалось тихое «прости», он словно молил Чонгука, гладя побелевшее лицо руками, целовал его в лоб осторожно и до безумия нежно.       — Он не слышит тебя, у него болевой шок, — Шуга сглотнул ком, подкативший к горлу, смущаясь от интимности момента, свидетелем которого он оказался. — Побереги слова, скажешь ему, когда проснётся. Я сделал сыворотку, ею нужно обмазать всё тело.       Шуга отодвинул Тэхёна и потянул за простыню, пододвигая Чонгука ближе. Сухими старческими руками знахарь начал смазывать раны вытяжкой. Чонгук застонал, почувствовав болезненные прикосновения. Тэхёна вдруг затопило неудержимой яростью.       — Пошёл прочь! Не прикасайся к нему! — прорычал он Шуге, отталкивая в сторону.       — Нужно обработать. Ты же сам позвал меня позаботиться о нём.       — Я сам! Давай сюда.       Тэхён выхватил бутыль и обильно, не скупясь, начал лить на раны прозрачную, вязкую жидкость, нежно дуя, словно хотел смягчить боль от своих прикосновений. Чонгук затих, с его губ уже не срывались стоны, тело обмякло. И бешеная злость внутри Тэхёна начала утихать, по венам растекалось тепло, дикие твари внутри него склонили головы и спрятали когти.       — Что это? — тихо уточнил он.       — Это сок алоэ и кактуса. Лучше всего заживляет порезы. А вот этим смажешь ожог, — Шуга боязливо протянул банку с темной, как дёготь, мазью, — через несколько дней боль уйдет, останется только метка. Твоя метка.       Тэхён полоснул по знахарю взглядом, заставив того прикусить язык.       — Не так я хотел сделать его своим. Не так…       — Ты никогда не приводил меня в лагерь, чтобы поставить своих людей на ноги. Только за снадобьем присылал. Кто этот парень? Откуда он здесь?       — Я нашёл его. Пустыня подарила мне его, сбылось твоё пророчество, чёртов шаман. Шуга, есть надежда, что твои снадобья помогут? — спросил Тэхён с таким отчаянием, что даже если бы это было не так, то в ответ хотелось солгать.       — Надежда есть всегда. Всё будет зависеть от этой ночи. Как он её переживёт. Просто будь рядом, борись вместе с ним. Это всё, что ты можешь сделать. День помучается, потом должно стать легче. Отвар давай через каждые полчаса. Жар должен уйти. Когда он очнётся, не жди от него слишком много. В отвар пришлось добавить дурман, чтобы снять боль. У него возможно будут путаться мысли. А раны… Ты смазал их, так что вряд ли воспаление пойдёт дальше.       Тэхён сжал до скрипа зубы, понимая, что рану, которую он собственноручно нанёс Чонгуку, пометив его как раба, он не зальёт никаким зельем, не замажет ни одной мазью.       — Не смей уходить из лагеря, — зло ответил Тэхён, — выбирай любой шатёр. Если твои снадобья не помогут, порву тебя. Голыми руками вырву тебе сердце и скормлю Асаду. Уйди с глаз моих и молись, чтобы он очнулся.

***

      Всю ночь Чонгук был в бреду и без сознания. А Тэхён, как верный пёс, сидел возле него, вцепившись в руку, переплетя пальцы, и смотрел неотрывно. Настороженно прислушивался к дыханию — тот дышал уже реже и глубже. Скорее всего, спал, а не пребывал в беспамятстве.       Изредка в шатёр заходил знахарь, проводил дрожащей рукой по волосам, откидывая прилипшие пряди со лба, вытирал испарину и тихо шептал, успокаивая в первую очередь Тэхёна: «вытянет из тебя старик Шуга дрянь эту, и не с таким боролся». На рассвете в палатку, отодвинув носом полог, прихрамывая, зашёл Асад и улёгся рядом с Чонгуком, положив огромную голову ему на ноги.       — Ну вот и всё… прогнали мы чёрных духов, Тэхён. Собака рядом легла, значит скоро откроет глаза твой Амель. Того, над кем смерть ходит, собака охранять не будет.       Шаман не ошибся. Чонгук очнулся, с трудом разлепляя тяжелые веки. Несколько раз моргнул и вдруг резко распахнул глаза. Сел на лежаке, спустив ноги на пол. Повёл плечами, с тихим мучительным стоном распрямляя спину, чувствуя, как стянуло всю кожу. Но уже не жгло, как раньше, когда его вёз Тэхён под палящим солнцем. Во рту было сухо, а на губах остался странно незнакомый терпкий травянистый вкус.       Обрывки воспоминаний вплетались тонкими нитями в сознание: нападение на лагерь, плен и порка у столба… Тэхён, страшный в своей ярости, прокладывающий ножом дорогу к нему… выстрел точно в лоб Махмуду… Казалось, что Чонгук сошёл с ума и всё это бред его больной фантазии.       Глаза выхватили кувшин с водой на полу рядом с лежанкой, он, удерживая сосуд ослабевшими руками, начал жадно пить, так, что вода стекала с подбородка на разгорячённую кожу груди. Отняв ото рта кувшин, Чонгук замер — он не сразу разглядел, что не один в шатре. Напротив, внимательно и настороженно изучая его, сидел Тэхён.       — Давно я?.. — просипел Чонгук       — Почти двадцать часов спал.       — Спасибо.       — За что?       — Ты рисковал собой и людьми ради меня. Я верил, что ты спасёшь меня.       — Зря…       Тэхён резко вскочил, оказавшись рядом, навис над Чонгуком. В его глазах будто языки пламени плясали, и брови, иссиня-чёрные, сошлись на переносице.       — Зря верил. Знать надо. Понял, Амель? Знать!       — Теперь знаю.       — Вот теперь правильно… Так положено. Ты мой гость… Был им.       — Почему был?       Тэхён едва дотронулся до плеча, указывая на клеймо.       — Я был вынужден поставить тебе это.       — Что… что это за… херня?       — Моё клеймо. Нужно было прижечь рану — это был единственный способ остановить заражение крови.       — Вы что не слышали про антибиотики, левомеколь, наконец? — простонал Чонгук, а сам косил глазами вправо, разглядывая место ожога на предплечье, стянувшее и надёжно запечатавшее края раны, рассечённой кнутом.       — Какие антибиотики в пустыне? Здесь многие и слова-то такого не знают. Воспаления ран лечат раскалённым металлом, жар снимают отваром, а если не помогает — оставляют человека на песке, покоряясь силе Сахары.       — И что теперь? Хочешь сказать, что я твой раб? — зло выплюнул в ответ Чонгук.       — Теперь ты принадлежишь мне, об этом будет знать каждый, кто приблизится к тебе. Если вообще осмелится сделать это.       Чонгук поднял взгляд на лицо Тэхёна, их взгляды встретились, и он задохнулся от жуткого блеска в миндалевидных глазах туарега. Его взгляд имел такую силу, такой магнетизм, что у Чонгука в горле пересохло — даже сглотнуть не мог. На него никогда и никто еще не смотрел так… что казалось, что от одного только взгляда тлела кожа. От этих завораживающих глаз внутри всё задрожало, и горячие волны пробежали по телу.       — Не клеймо делает человека рабом, — твёрдо ответил Чонгук, вскочив с тюфяка и встав напротив. Он с вызовом посмотрел прямо в глаза Тэхёну, — человек становится вещью, только когда признает это. Ты не мой хозяин, даже при наличии клейма. Для меня эта метка лишь способ лечения раны. Дикий, но единственно возможный способ. Не более того. Я никогда не признаю свою принадлежность тебе!       — Ты может и не признаешь, но другие больше не тронут тебя.       — Расскажи это тем, кто погиб тогда ночью в твоём лагере. Людей Чимина не остановило, что на людях была метка — они вырезали всех, как бродячих собак!       Холод стянул позвоночник Тэхёну. Нет. Это был не холод, а страх… липкий, тягучий, иголками вонзившийся в кожу. Страх, что он чуть не потерял Чонгука. Но похоже, у того было девять жизней, как у кошки. Только вот три из них он уже израсходовал. Тэхён скрипнул зло зубами, желваки заходили под скулами, и он жёстко ответил:       — Гнилые люди есть везде. Твари, которые не знают чести и законов. Любого, кто нарушает их, покарает Аллах.       — Но их покарал и убил ты, а не Аллах!       — Да. Я убил. Так предписывает закон. Здесь я вершу правосудие. Не забыл? Эти люди были готовы тебя освежевать и продать неизвестно кому и для каких целей. Они последние мрази, раз поступили так подло, что напали когда меня не было. Они не встретились со мной лицом к лицу в открытом бою, заявляя на тебя права. Трусы и мерзавцы!       — Даже в последнем мерзавце есть что-то хорошее, — с дрожью в голосе возразил Чонгук, слишком свежа была картина кровавого боя в лагере Чимина, — я верю в людей! Потому что иначе… Иначе я не знаю, во что еще верить…       Тэхён не мог скрыть удивления и восхищения этим парнем. Он не ожидал услышать от него подобные слова. Заехав в пустыню в поисках приключений, мальчишка нашёл их. Но оказавшись на самом дне, столкнувшись с грубостью, жестокостью и цинизмом людей, считающих, что всё в этом мире продаётся, он оставался искренним, чистым и светлым. Его сердце не обуглила жажда мести.       Чонгук пробрался в темноту, царившую внутри Тэхёна, рассеял её ослепительными золотыми лучами, заставляя туарега жмуриться от тёплого света и… улыбаться. А дикие псы, живущие внутри, складывали свои жуткие морды на массивные лапы, смиренно стихая перед этим мальчишкой.       — Здесь, в песках, до сих пор люди живут в шатрах, как и тысячи лет назад. Пасут скот и живут охотой. Если заедешь в глубь Сахары, то поймёшь, что бедуины даже не знают, кто сейчас управляет страной — им это не нужно. Для них царь и бог един — это вождь их племени, а единственно верные законы — это те, которые передали им предки, а не конституция.       — Это не значит, что можно убивать людей…       Вместо того, чтобы смиренно поблагодарить за спасение, Чонгук принялся учить его жизни. Тэхён чувствовал, что начинает закипать. Мальчишка продолжал спорить с ним, и это злило. Тэхён не привык, что ему дерзко и с вызовом отвечали, уличая в грехах, осуждая его действия и решения.       — За любой проступок должно следовать наказание. Убил — тебя ждёт смерть, украл — отрежут руку, на чужую жену посмотрел — глаз лишишься, оклеветал — отрежут язык.       — Мракобесие и варварство какое-то! — возмутился Чонгук. — Кстати, о лжи… В нужный момент у Камиля оказался телефон под рукой… он ведь тебе звонил перед смертью? Ты солгал мне, что у вас нет здесь связи.       Ни один мускул не дрогнул на лице Тэхёна, выражение его лица даже не изменилось. Он абсолютно не смутился, что его уличили во лжи.       — Хочешь отрезать мне язык? — Тэхён скользнул по обнажённому торсу взглядом и задержался на его сосках. — Поверь, он еще мне пригодится. Да, я солгал тебе, не хотел отпускать одного в дорогу. Чутьё подсказывало, что тебе угрожала опасность. Как видишь, оно меня не подвело. Тебя выкрали, как вещь. Причем самое интересное, что не случайно — на тебя поступил заказ. Есть предположение, от кого? Было бы хорошо понимать, кому я перешёл дорогу, забрав тебя у Чимина.       — Не знаю… — растеряно ответил Чонгук, чуть отступив назад.       — Ладно, выясним позже. А сейчас… быстро ложись на тюфяк, задницей вверх!       — Что-о-о? — ошарашено протянул Чонгук. — Да что ты себе вообще позволяешь?       — Нужно раны твои обработать. А ты о чём подумал?       Чонгук смутился, но послушно лёг животом на тюфяк, понимая, что ему без посторонней помощи не справиться с лечением.       На разгорячённую кожу тонкой струйкой полилась прохладная жидкость. Чонгук дёрнулся и замер, закусив губу. Мягкие руки заскользили по спине, втирая вязкую вытяжку круговыми движениями в тело, невесомо касаясь повреждённых мест. Чонгук сглотнул судорожно, а его дыхание участилось.       — Боль — это жизнь, Чонгук. Если больно, значит, ты не сдох еще. Боли радоваться надо и встречать её с улыбкой. Мёртвым не больно. А с живыми боль с рождения живёт. Но я не хочу своими прикосновениями причинять тебе боль.       Кожа Чонгука от сыворотки блестела, скрывая раны под белёсыми разводами. Спина у Чонгука сильная, широкая, с бугрящимися под кожей мышцами, которые отзывчиво перекатывались под ладонями. Тэхён нежно пробежался пальцами по доверчиво открытой шее, зарывая ладонь в волосы.       — Перевернись, — прохрипел Тэхён, с трудом сдерживая пожар бушующий внутри, — у тебя кожа и спереди обгорела под солнцем, обработаем ожоги.       Чонгук молчаливо подчинился. Как только длинные пальцы Тэхёна коснулись его груди, он прикрыл глаза — ресницы, длинные и мягкие, отбросили тень на щёки. Тэхён не отводил взгляда с лица, любуясь скулами — точёными, выразительными, как художником нарисованные. Пожирал взглядом его идеальную линию челюсти, о которую так хотелось обрезать язык. В Чонгуке было всё красиво, каждая мышца на теле, каждый изгиб, даже шрам на скуле и тот был совершенный. Хотелось замереть в этом миге навсегда.       Тэхён сам не понял, как его ладони перестали обрабатывать ожоги, а уже скользили по телу Чонгука, лаская его. Он прикасался, как ошалелый наркоман, и оторваться не мог. От прикосновений к коже — гладкой и горячей — он словно захмелел. Только царапало взгляд клеймо на плече, едва затянувшаяся бордовая V. Тэхён чувствовал ладонями, что под кожей будто огонь тлел. Осторожно повёл ниже — к животу, к паху — и резко втянул воздух, когда увидел, как член Чонгука в ответ шевельнулся, наливаясь и чётко вырисовываясь сквозь шаровары.       Чонгук прогнулся навстречу его ласкам и приоткрыл губы. Они были так близко, такие яркие, искусанные им же самим. Они так манили… Они сводили с ума. Тэхён привык видеть чужие губы скользящие по его телу или насаживающиеся на член. А сейчас, впервые за столько лет, захотелось самому ласкать. Для Тэхёна поцелуй в губы был слишком интимным, слишком близким… к сердцу… Не хотелось ни с кем… А с Чонгуком хотелось. И Тэхён сорвался…       Сдержать себя не получилось, он терпел слишком долго. Поэтому Тэхён сделал то, о чем мечтал с первого дня встречи — накрыл его губы в поцелуе, мысленно умоляя об ответе. Он ожидал сопротивления, толчка в грудь, отправляющего в дальний угол шатра, но… Чонгук не оттолкнул, но и не ответил: он настороженно замер, словно прислушивался к ощущениям. А потом… губы Чонгука раскрылись в немом приглашении, и Тэхён задушено простонал, с упоением сплетая их языки.        Губы Чонгука горячие, солёные, вкусные, как и он сам. Тэхёну нравилось пить его дыхание, делать это медленно, нежно, словно сдерживая пламя, горящее внутри. Их губы двигались сами, с каждым мигом становясь всё требовательнее, язык проникал всё глубже. Руки Тэхёна слегка сдавливали шею, ласкали ямочку чуть выше ключиц, ловя вибрации хриплых стонов. Тэхён с трудом разорвал поцелуй и впился взглядом в Чонгука. И утонул в его глазах: таких блестящих, подёрнутых поволокой желания… Пожирал взглядом точеные черты, пытался надышаться, насмотреться. Взяв в ладони лицо, Тэхён скользил по нему поцелуями, нежно касаясь губами дрожащих ресниц. И с тихим стоном сожаления отпустил из плена своих рук Чонгука.       — О, Аллах, какие у тебя губы, Амель… Невинные и порочные… И мне хочется делать с ними то невинные, то порочные вещи, — Тэхён вновь склонился к лицу Чонгука, нежно поцеловал и прикусил слегка, — вот так целовать. И в то же время, чтобы они были искусаны от страсти: твоей и моей.       Чонгук в ответ провёл по губам языком, словно проверял их чувствительность. Его взгляд был потерянным, будто бы он сам не ожидал такого предательства от своего тела, которое так откликнулось на мужские ласки, подчинившись им. Потому что Тэхён не просто целовал — он забирал и порабощал волю, отнимал контроль, вырывая его с корнем. И Чонгука это возбудило до сумасшествия: от желания свело скулы, а член в штанах болезненно ныл, требуя большего.       — Я хочу тебя прямо сейчас, — прошептал Тэхён на ухо, — и меня бесит, что я с трудом сдерживаюсь, чтобы не трахнуть тебя.       Его слова несколько отрезвили Чонгука.       — Нет, Тэхён, — начал он, изворачиваясь из его цепких объятий, — пожалуйста, нет. Я не готов. Отпусти меня.       Чонгук не знал, кого он больше сейчас умолял: его или себя. Тэхён резко выдохнул в ответ, провёл пальцем по нижней губе, оттягивая вниз, скользя по подбородку, и сосредоточено посмотрел в глаза Чонгуку.       — Я не могу тебя отпустить. Ты еще не понял этого? Я не отступлюсь. Но не бойся, я не сделаю ничего из того, что ты не захочешь сам. Сейчас ты хотел, чтобы я тебя поцеловал. Поэтому это и случилось.       Тэхён наклонился еще ближе, провёл губами по мочке уха, осторожно её целуя:       — Я сделаю всё, чтобы с твоих губ срывалось только «да». И чтобы слово «нет» ты забыл со мной.