Туарег. Пески Сахары

      — Возможно, нам придётся сворачивать ралли, — со вздохом произнёс Сахим Рабах.       Именно он отвечал за безопасность участников, поэтому лучше всех остальных присутствующих понимал серьёзность сложившейся ситуации. Сахим сидел напротив двух европейцев — организаторов гонок. Половину стены огромного кабинета занимала пробковая доска с огромной картой Египта, где были обозначены места поиска Чон Чонгука.       — Ерунда! Пару лет назад участники попали в зону войны двух бедуинских племён — их взяли в плен, один оказался серьёзно ранен. Мы без труда урегулировали этот вопрос, всё удалось утрясти. Деньги решают всё.       Дин Чейз, тучный мужчина, возразивший Сахиму, обмахивался веером из бумаги — точнее это был отчёт службы безопасности о поисковой операции, который они только что изучили.       — Но не в этом случае. Нам не были выдвинуты никакие условия. Кому вы собрались платить? Чонгук просто исчез в пустыне. Мотоцикл нашли только сегодня, а вот следов парня нет. Он словно испарился. Дроны исшерстили всю округу. Бесполезно.       Второй европеец, Джексон Пирс, пожилой сутуловатый мужчина, вытащил из серебряной шкатулки сигару и неспеша начал её раскуривать. Он прекрасно понимал, что если исчезновение участника гонки попадёт в прессу, это нанесёт серьёзный удар по оргкомитету и гонке в целом. От этой мысли его лицо скривилось в недовольной гримасе. Только Пирс знал с каким трудом и каких денег стоило заявить «Ралли Фараонов» в календаре Чемпионата по ралли-рейдам и сертифицироваться на этап Кубка мира.       — Мы не можем допустить прекращения гонки, — вступил в разговор Пирс. — Это даже не обсуждается.       — То есть вы не собираетесь сообщать об инциденте ни родственникам, ни прессе? — не унимался Сахим.       — Они только раздуют шумиху. Не вижу смысла сообщать им о небольшом инциденте, — с вызовом ответил Пирс, расправляя поникшие плечи. — Когда гонка закончится мы опубликуем релиз. Для таких случаев у нас есть пресс-служба. Придумают что-нибудь. Единственное, что нельзя сейчас делать, это объявлять, что мы потеряли участника.       — Осмелюсь напомнить, что Чон Чонгук сын одного из самых влиятельных бизнесменов в Египте. Его отец руководит филиалом Petroltum и лично знаком с самим президентом Абдул-Фатта́хом.       — Ну и что? — с нескрываемым раздражением ответил Чейз, вытирая салфеткой пот со лба. — Сейчас он гонщик, а не папенькин сынок. Он добровольно записался на гонки в пустыне, зная все сопутствующие риски.       — Я не могу в это поверить! Связи и возможности отца Чонгука помогут усилить спасательную операцию, привлечь дополнительные деньги и возможности. А вы отказываетесь от этого.       Видимо упоминание вливания дополнительных денег и покрытие издержек на поисковую операцию заставило организаторов взглянуть на ситуацию под другим углом. Оба переглянулись и, получив одобрительный кивок, Чейз, натянув вымученную улыбку на взмокшее лицо, поспешил успокоить:       — Всё это волнует нас не меньше, чем тебя. Мы услышали твои доводы и свяжемся с отцом Чонгука, сообщим об исчезновении сына. Но только ему! Пресса должна пребывать в святом неведении.       — А ты, Сахим, продолжай заниматься поисками и обеспечь безопасность другим участникам гонки, — Пирс хищно прищурившись выпустил облако дыма в лицо Сахиму. — Ни о какой приостановке гонки речи идти не должно. А участники знали на что шли — ради дозы адреналина. И они это получили.       Дин Чейз, отмахнувшись от сигарного дыма, расправил смятые листы поискового отчёта и разложил бумаги на столе:       — Иди, Сахим. Нам предстоит серьезный разговор с господином Чоном. Мы информируем тебя позже о наших договорённостях и следующих действиях.

***

      Сухощавый, много видевший и много переживший на своём веку, пятидесятивосьмилетний мужчина, Чон Гону распечатал на принтере письмо, присланное ему по электронной почте из головного офиса в Канаде. Кому: господину Чон Гону От кого: Petroltum Corporation Направляем вам обновлённые данные лабораторных исследований. Просим обратить внимание на пробы участков № 45 и № 101. Считаем необходимым внести изменения в договоры на аренду, опираясь на последние исследования. Нивелируйте цену за счёт увеличения площади.

      Благодарим за сотрудничество.

      Чон-старший задумчиво подвигал бровями и стянул очки с носа. Исходя из новых пожеланий руководства предстоит новый раунд переговоров. А это значит, что потенциальные продавцы опять устроят восточный базар, торгуясь и не желая идти на уступки. Гону взвесил все за и против.       «Ну что ж, посмотрим, как с этой задачей справится его новый младший партнёр», — прикусив металлическую дужку очков, Чон переслал письмо Сокджину с пометкой «срочно, доложить об исполнении».       Перед тем как отправить Джину своё письмо Чон Гону улыбнулся. Улыбка вышла чистосердечной и понимающей. Поначалу Чон сомневался, стоит ли доверять такую должность совсем молодому парню? Сокджин был старше его сына всего на три года. Наследник богатой влиятельной египетской семьи, закончивший престижную американскую школу в Каире, с блеском защитивший диплом в Оксфорде, свободно владеющий английским и французским языками. Про таких говорят «родился с золотой ложкой во рту» — юноша, у которого благодаря семье было практически всё.       Семье Ким принадлежали верфи, банки, участки земли в крупных оазисах, отели, ювелирные магазины, были даже золотые прииски на востоке Египта. Говорили, что добыча в этих копях началась лет двести назад. Конечно, запасы за это время истощились, но деньги всё равно тоненькой струйкой продолжали исправно поступать на европейские счета Ким Намджуна. Но не это было главным для Чон Гону, когда он взял Сокджина на работу, а тот огонь в глазах и искренность, без толики снобизма, свойственной «золотой молодёжи».       — Кем ты хочешь работать, Джинни? — с иронией поинтересовался Гону, когда симпатичный юноша нарисовался у него в кабинете.       О собеседовании и трудоустройстве в их международную компанию попросил лично помощник президента Абдул-Фатта́ха, отказать которому Чон Гону не мог.       — Пока буду учиться у вас. Кем хотите, тем и ставьте, хоть швейцаром у входа, — безмятежно улыбнулся в ответ Сокджин, — а вот когда выучусь, то хотел бы стать вашим младшим партнёром.       Чон Гону прищурился и хмыкнул.       — А может, сразу? Образование, как я посмотрю, позволяет тебе это сделать.       — Нет. Не хочу. Мне нужно узнать всю кухню изнутри, научиться самому кофе варить и с улыбкой гостям подавать. Возьмите меня, господин Чон. Вы не пожалеете.       Сокджин схватывал на лету и поднялся в его филиале за два года практически с самых низов до младшего партнера, как он и заявил при первой встрече. Между ними сложились по-настоящему доверительные отношения талантливого ученика и понимающего учителя. «А я не ошибся, когда поставил на Сокджина», — с удовлетворением вспомнил прошлое Чон Гону и тут же помрачнел.              То, что его родной сын, Чонгук, не выходил на связь вот уже третий день, тревожило, но Чон-старший отмахивался от этого чувства, понимая, что это ралли по пустыне, да и сын вырос, давно перестав отчитываться по каждому своему телодвижению. Казалось, совсем недавно ему было шесть лет и он самостоятельно решил научиться кататься на двухколёсном велосипеде. До их тихой улочки не дотягивались навязчивые гудки автомобилей с шумной автострады. Тогда, видимо, Чонгук решил, что был готов к свершениям и, не сказав ни слова ни отцу, ни няне, тихо выкатил двухколёсное зелёное чудо. Прилично разогнавшись, он птицей улетел через руль — каким чудом шею не свернул, одному богу известно.       Зажимая рваную рану на локте, он медленно брёл домой, таща за собой велосипед с изогнутым восьмёркой передним колесом. Гону разглядел его с балкона и бросился навстречу. Опустившись на колено перед сыном, он обмотал белым платком рану, с тревогой вглядываясь ему в лицо. Гону тогда искренне сказал, что его сын — самый храбрый мальчик на свете, раз не плачет, а потом улыбнулся сыну. И Чонгук забыл обо всём на свете, увидев его улыбку.       Чонгук вырос, и теперь ему уже не нужно было крутить педали у двухколёсного зверя, теперь у его сына «игрушки» гораздо мощнее, резвее и гораздо дороже. Но Гону всё так же волновался, как и двадцать лет назад, как за того мальчонку с разбитым локтем и сломанным велосипедом.       Поэтому когда поступил звонок с неизвестного номера, Чон, нахмурившись, гипнотизировал экран телефона. Этот номер был известен ограниченному кругу людей, и все они находились в контактах. Палец остановился в нескольких миллиметрах от того, чтобы не мазнуть по экрану и сбросить неопределившийся вызов. Чон словно предчувствовал, что ничего хорошего этот телефонный разговор не принесёт. Но никак не решался. А вызов всё шёл. Наконец, ответил:       — Слушаю.       — Господин Чон? Вас беспокоит Джексон Пирс, организатор гонок «Ралли Фараонов».       — Что с Чонгуком?       Чон спросил в лоб, понимая, что организаторы решились на этот звонок не для того, чтобы сообщить о победе сына в очередном этапе. Произошло что-то из ряда вон выходящее, раз они набрали экстренный контакт, указанный Чонгуком в анкете участника. Он слушал сбивчивый рассказ, изредка прерывающийся сопением в трубку. С каждым словом внутренности скручивало в тугой узел, а пот проступал на висках.       — Сколько прошло времени с тех пор, как вы потеряли с ним связь? Какие силы для поиска вы задействовали?       — Три дня. По протоколу мы не могли сообщить вам раньше. Поверьте, мобилизованы все наши ресурсы. Но, к сожалению, они весьма ограничены. Два отряда радиально двигаются от места обнаружения мотоцикла. Совершаем облёт дронами. На большее у нас нет возможностей.       — К вам сейчас подъедет мой человек, который возглавит поисковую операцию.       — Но…       — Не обсуждается! У него будет всё необходимое: финансовые и человеческие ресурсы. Жду ваши координаты.       Чон-старший сбросил вызов и, ослабив узел галстука, откинулся в кресло. Виски сдавила тупая боль, а нехорошее предчувствие когтистой лапой царапнуло изнутри. Три дня в пустыне, проведённые без воды, равнозначны смертному приговору. Злость на организаторов, затянувших с признанием об исчезновении сына, затопила сознание. Чон треснул кулаком по столу, вымещая на дереве свою бессильную ярость. Услышав осторожный стук в дверь, он резко вскинул голову и наткнулся взглядом на Ким Сокджина, с кучей конвертов в руках.       — Что у тебя, Джин? — резко спросил Чон.       — Ваша почта, сэр. Я, правда, не успел её разобрать…       — Проходи. Ничего страшного, сам сделаю, — уже спокойнее ответил Чон, понимая, что Сокджин не виноват, заглянув в не совсем подходящее время. — Положи на край стола. А это что? — Чон указал на лежащий сверху голубой конверт на его имя без обратного адреса.       — Письмо, — подтвердил очевидный факт Сокджин и стремительно побледнел, осознав свою оплошность. — Возможно, курьер принёс, когда меня не было. Я не обратил внимания, что оно без обратного адреса.       — Открой, — отрывисто скомандовал Чон, и Сокджин беспрекословно подчинился: быстро распечатал конверт, и, заглянув внутрь, застыл с перекошенным лицом.       — Что там? — с растущим напряжением потребовал ответа Чон-старший.       — Фотография, — тихим голосом произнёс Сокджин и протянул снимок с конвертом дрожащей рукой, — вашего сына.       Чон Гону уже и так видел запечатлённого на снимке Чонгука, держащего перед собой развёрнутую газету в руках. Он выхватил фотографию из рук Сокджина, потрясённо вглядываясь в изображение. Влажные волосы облепили лицо, неестественная улыбка исказила губы, сегодняшний выпуск центральной газеты. Жив! Чонгук жив! Пока это самое главное. Чон потряс конверт над столом, проверяя, чтобы в нём ничего больше не осталось, и перевернул снимок.       На обратной стороне черным маркером на корейском языке было написано «Признайся во всём сам, и твой сын не пострадает». Не отрывая взгляда от фотографии, Чон-старший набрал своего руководителя охраны и резко скомандовал:       — Зайди. Срочно! — голос, несмотря на испытываемый страх, звучал твёрдо.       — Господин Чон, могу я…       — Не сейчас, Джини, все дела потом. Отмени нашу встречу с клиентами. И подхвати мой график, возможно придётся уехать из офиса.       Чон рухнул без сил в кресло, белый шум на какое-то время заложил уши. Он не понимал, какого чёрта это послание значило и что от него требовали похитители. В том, что Чонгука похитили и его исчезновение с маршрута гонок было подстроено, Чон теперь не сомневался. Мысли с бешенной скоростью начали вращаться в голове:       Почему похитители не требуют денег, а заставляют признаться? В чём он должен признаться? Пока не понятно… Если только речь не идёт о… Господи, но ведь с тех пор прошло столько лет! Кто и, главное, как смог узнать про его тайну? Если правда всплывёт, то ему грозит тюремный срок. Но это не главное, возможно адвокаты его смогут отмазать, но вот Чонгук… он никогда его не простит. Отвернётся навсегда… Какая теперь разница… Лишь бы сын остался жив!       Тихое покашливание Сокджина вывело Гону из размышлений, и он нахмурился. На какой-то миг он совсем забыл, что находился не один в кабинете. Вряд ли парнишка мог прочитать надпись, пока доставал фотографию из конверта, но плохо было, что он вообще позволил увидеть постороннему эту фотографию. Это было весьма опрометчивым шагом, но теперь уже поздно хлопать по ляжкам. В том, что присутствие Джина будет лишним в предстоящем разговоре с Омаром, начальником службы безопасности, Чон-старший не сомневался.       — Сокджин, оставь меня одного, — тактично попросил Чон и после паузы добавил: — Надеюсь, ты понимаешь, что всё, что ты сейчас видел, не подлежит огласке.       — Понимаю. Миш мушкеля.       Уже в дверях Сокджин столкнулся с Омаром, который склонил голову в приветствии, но при этом исподлобья скользнул взглядом, по привычке сканируя с головы до ног.

***

      — В сундуке есть чистая одежда. Оденься, я не хочу, чтобы тебя видели в таком виде, — Тэхён с трудом отстранился от Чонгука.       Тот молча кивнул, сглотнув образовавшийся ком волнения и отвёл глаза. Тэхён не сказал ничего больше, он просто молча вышел из шатра. Только его зычный, пробирающийся под кожу голос перекрыл гомон снаружи:       — Хосок, едем!       Как только стих топот копыт, Чонгук сделал всё как он велел. Снял грязные шаровары, закинув их в угол палатки, в кучу из пропитанных его кровью тряпок и влажных простыней. Выудил из сундука просторную белую галабею, доходящую до самых пят, и с наслаждением нырнул в ласкающую кожу шелковую одежду. Шаровар или хоть что-то отдалённо напоминающих их, в сундуке не нашлось. Чонгук, мысленно чертыхнулся, но наплевал на такую мелочь: под длинной туникой всё равно не было видно, что он остался в одних боксерах.       Чонгук осознал, насколько он голоден, только когда в тишине палатки раздалось требовательное урчание его живота. Стресс отступал всё дальше, открывая дорогу основным инстинктам. Он смущённо приложил руку к животу, мысленно упрашивая его заткнуться. Снаружи шатра было шумно: раздавались смех и зычные голоса бедуинов, перекрикивающие друг друга. Чонгук схватил пустой кувшин и вышел из палатки, щурясь от солнца и оглядываясь по сторонам.       Всем было наплевать на него, никто даже голову не повернул в его сторону. Мужчины толпились рядом по несколько человек. Кто-то таскал воду из колодца, некоторые собрались в кучу возле кальяна и смеясь рассказывали оживлённо очередную походную байку, несколько человек уселись у костра и с аппетитом ели лепёшки, запивая чаем из стеклянных узких чашек. Ноги сами собой понесли Чонгука в их сторону.       — Садись с нами, поешь, — предложил старик в огромной соломенной шляпе, скрывающей его морщинистое лицо от солнца, — меня зовут Шуга.       Он протянул Чонгуку темного цвета лепёшку, еще горячую и аппетитно пахнущую. Тот с удовольствием откусил щедрый ломоть, не понимая что ест. Все настороженно замерли уставившись в открытую на него.       — Что? — не выдержал Чонгук, чуть не поперхнувшись от прикованных к нему взглядов.       — Ешь, ешь, тебе полезно сейчас. Ты ведь знаешь что это? — спросил старик с явной издёвкой.       — Хлеб?       — Самый питательный хлеб. А знаешь почему? — узкие глаза старика совсем превратились в щёлочки.       — Неа, — Чонгук еще сильнее вгрызся в лепёшку, отрывая огромный ломоть, набивая полный рот.       — Пустыня бывает очень сурова к своим жителям, оставляя их надолго без еды. Туареги придумали один из способов получения муки, когда засуха выжигала их урожай и они оставались без зерна.       — Какой? — Чонгук насторожился, понимая что не просто так к нему сейчас прикованы все взгляды.       — Они ловили сеткой саранчу в период когда она неслась на их посевы, сметая всё на своём пути. Почти как рыбаки в море ловят рыбу, так и бедуины собирали сетью эту прожорливую тварь. Потом высушивали насекомых и перемалывали в муку, — старик довольно крякнул, наблюдая, как вытянулось лицо Чонгука на его словах.       — Вы хотите сказать… что это… лепёшка из саранчи? — с недоверием протянул Чонгук.       — Она самая, еще недавно крыльями махала, — Шуга довольно сложил руки на груди, наслаждаясь эффектом, произведённым на Чонгука его словами.       Все явно ожидали, что тот сейчас скривит рот и брезгливо выплюнет недожёванный кусок изо рта. Чонгук на мгновение замер, изумлённо повертел остаток лепёшки в руках и… откусил еще больший ломоть, под дикий хохот собравшихся.       — Фкусно, — он искренне улыбнулся и продолжал говорить, набивая полный рот, — мофно еще?       Его вопрос потонул в хохоте, даже плечи старика зашлись в мелкой дрожи, а поля шляпы полностью скрыли его лицо. Бедуины на Чонгука уже смотрели совсем по-другому, как-то иначе… с некой долей уважения.       — А где Тэхён? — спросил Чонгук, прихлёбывая горячий чай и оглядываясь по сторонам.       — Они с Хосоком уехали на пост, получить дань за проезд по нашему пути. Скоро вернутся, — ответил один туарег и тут же получил нехилый тычок в бок, видимо, за то, что сболтнул лишнее.       — Пойдём в шатёр, Чонгук, нужно обработать раны — тебе слишком рано выходить на солнце. Тело ещё не совсем остыло от жара, — Шуга проворно поднялся на ноги, удивив Чонгука такой прытью.       Чонгук наполнил кувшин водой, на ходу прихватил еще одну лепёшку и припустил за ним следом. Руки старика были совсем не такими, как руки Тэхёна. Они не церемонились, ощупывали каждое больное место, они вонзались в кожу, задевая раны. Суховатые, мозолистые пальцы не смягчила даже сыворотка, они не скользили, как нежные пальцы Тэхёна, они с силой проходились по самым больным местам, словно наждачная бумага. Казалось, старик продолжал его испытывать, проверяя на прочность. Хотелось выть и скулить, но Чонгук закусил губу, молча терпел все процедуры, точнее издевательства, по-другому это было сложно назвать. Скулёж всё же раздался… Снаружи палатки. Это тихо завывал Асад, которого Шуга выгнал.       — Лежи, не дёргайся, — остановил Шуга порыв Чонгука, — осталось только метку обработать.       Знахарь достал небольшую банку и открыл крышку. Чонгук непроизвольно скривил лицо от ударившего в нос резкого запаха. Шуга торжествующе рассмеялся:       — Да не кривись ты так — это не дерьмо, а всего лишь верблюжий жир и травы. Пахнет, конечно, не как розы в садах эмира, но зато хорошо дезинфицирует раны. Через несколько дней от шрамов и следа не останется.       — Шрамы украшают мужчину.       — А с чего ты решил, что это к тебе относится? Чтобы мужчиной называться, не достаточно стручок между ног иметь. Это нужно поступками доказать, — старик поднялся с колен и с издёвкой хмыкнул. — Ты не представляешь, Амель, сколько еще всего ты натворишь. Шайтан тебя принёс сюда неизвестно откуда. Много боли ты принесёшь туарегу. Не для него ты, не нашей крови. Чужой ты здесь. И для него, и для его людей, ни один пёс Тэхёна не признает тебя своим никогда. Запомни.       — Не я сам сюда пришёл. Судьба меня привела. Вот Всевышнему и предъявляй претензии.       — Не рисуй Тэхёну миражи. Никогда. Туман развеется, а ложь убить может.       — О чём ты, старик? Я не понимаю тебя.       — Всё сны мои… Или воображение. Стар я совсем стал. Может, и неверно толкую свои сновидения. Забудь, о чём я тебе наговорил. Лежи ровно, час как минимум! — Шуга ткнул его носом в подушку, заставляя оставаться на тюфяке.       Он проворно закрыл все склянки, подхватил грязное бельё из угла шатра и засеменил к выходу, оставляя Чонгука одного. Вдалеке вновь послышался тихий скулёж. Чонгук не выдержал, приподнялся на колени и пополз к выходу, пытаясь разглядеть, что происходит за пологом палатки. Он вспомнил, что Асад был тоже ранен — пёс пострадал, когда бросился защищать его от Махмуда, и скорее всего, о нём никому не пришло в голову позаботиться. Пес спрятался в тень от шатра, тяжело дышал, вывалив язык. Он изредка изворачивался, безуспешно пытаясь зализать рану, но терял равновесие и падал в пыль. После очередной неудачной попытки Асад заскулил от бессилия и боли, а внутри Чонгука всё сжалось в тугой узел. До слёз стало жаль эту огромную псину, которая спасла ему жизнь, которого сейчас все бросили.       Чонгук снова нырнул внутрь палатки и судорожно стал одеваться. Нужно было накормить и напоить собаку, постараться смазать его рану, если только он не оттяпает его руку. Как только Чонгук очнулся, Асад словно забыл, что провел несколько часов, положив голову ему на ноги. Он снова превратился в цербера, не подпускающего к себе никого близко… никого, кроме Тэхёна.       Чонгук выскользнул из палатки, воровато оглядываясь и боясь, что его заметит знахарь, аккуратно приблизился к собаке. Асад приоткрыл глаза и предупредительно зарычал, чуть оскалив мощные белые клыки.       — Тихо… тихо… я только дам тебе поесть и обработаю рану… ну же, будь хорошим мальчиком, спрячь свои зубы, — Чонгук медленно приближался, глядя в глаза собаке и держа кусок лепёшки на вытянутой руке.       Пёс вскочил на ноги, отряхнулся, подняв облако пыли и, прихрамывая, потрусил в сторону гор за лагерем.       — Вот же упрямая скотина! Совсем как его хозяин, — чертыхнулся Чонгук.       Он подхватил флягу с водой, банку с вонючей мазью, кусок лепёшки и побежал за ним следом. Чонгук нашёл пса в небольшой расщелине цветных гор. Тот распластался на земле и напряжённо смотрел на его приближение.       — Смотри, что у меня есть…       Чонгук медленно приблизился и присел на корточки совсем рядом с ним, затаив дыхание, стараясь усмирить дико колотящееся сердце. Асад заинтересованно уставился на протянутую на раскрытой ладони лепёшку. Острые уши заинтересованно встали торчком, и пёс тяжело выдохнул, покоряясь настойчивости Чонгука. Склонил голову вправо, затем влево, разглядывая замершую ладонь. У Чонгука внутри всё застыло на доли секунд. В ушах до сих пор стоял хруст костей Махмуда и его нечеловеческий вой. Чонгук зажмурил глаза и замер с протянутой вперёд рукой.       Шершавый язык мягко коснулся ладони, и кусок лепёшки исчез в огромной пасти — Асад проглотил его не жуя. Чонгук чуть не закричал от радости, но тут же сердце ухнуло в пятки — пёс приблизился к его лицу. Очень медленно обнюхал, щекоча усами, и снова улёгся на лапы, уставившись печальными глазами на флягу.       — Хочешь пить? И как прикажешь мне это сделать? Вот зачем убежал из лагеря? Там бы я нашел тебе плошку, а сейчас придётся пить так.       Чонгук налил воды в пригоршню, и Асад принялся жадно лакать с неё воду. Тем временем Чонгук успел разглядеть рваную рану на его спине, из которой всё еще сочилась кровь.       Он открыл банку с мазью и снова поморщился: какая же она вонючая… мерзость полная! Одной рукой начал гладить огромную голову, а второй подцепил на пальцы чёрную жижу. Пёс сначала вскинулся, оскалив зубы, но вскоре затих, удивлённо прислушиваясь к новым ощущениям. Видимо, раньше ему не так часто доставалась ласка от рук человека — похоже, что его впервые сейчас чесали и трепали за ухом. Пёс уже не рычал, а только жалобно смотрел и вздрагивал от ласковых прикосновений.       У Чонгука сжалось сердце: сколько же в нём было преданности и отваги! Он выполнял приказ своего хозяина, рискуя собственной жизнью. Едва Чонгук протянул руку, чтобы смазать рану жирной гущей, как на его запястье легла смуглая ладонь и сильно сдавила, не давая завершить задуманное. Свистящий шёпот Тэхёна раздался почти в самое ухо:       — С ума сошёл? Ты чего задумал? Он сейчас руку откусит тебе!       — Я хотел обработать его раны…       — Раны пса? Ты идиот?       — Он скулил. Хотел есть и пить. Ты вообще заботишься о нём?       — Я в первую очередь беспокоюсь о людях. На нём само всё заживёт. Не вздумай этого делать, не трогай Асада.       Тэхён сквозь прорезь тагельсмута, не отрываясь, смотрел на Чонгука. Его взгляд был приправлен щепоткой удивления, обильно подогрет раздражением и слегка разбавлен усталостью, совсем как настоящий арабский кофе.       Чонгук передёрнул плечами и, игнорируя требования Тэхёна, еще больше подчерпнул мази, решительно склонился к Асаду. Почесал успокаивающе за ухом и коснулся осторожно раны. Пёс заскулил и спрятал морду в лапы, но не дёрнулся, не рыкнул, словно понимал, что ему хотят помочь.       — Вот так… еще немного потерпи… хороший мальчик, послушный… Тэхён, смотри, твой пёс признал меня! — Чонгук с довольной улыбкой поднял голову и посмотрел на Тэхёна.       Тот стоял, широко расставив ноги и скрестив на груди руки. Он еще ни разу так не смотрел на Чонгука: его взгляд стал удивительно мягким, светлым и необычайно нежным. Чонгук смущённо отнял от Асада руку, а пёс снова ткнулся в ладонь, выпрашивая порцию любви и ласки.       — Предатель. Не ожидал я от тебя такого. Продался за кусок хлеба, — шутя начал отчитывать собаку Тэхён.       — Не за еду, а за ласку. Любовь усмирит любого зверя, приручит даже дикое животное, — начал Чонгук и тут же прикусил язык, заметив, как вспыхнули глаза туарега.       Чонгук непроизвольно начал пятиться от Тэхёна. Асад неотрывно крутился под ногами, мешая его отступлению.       — Асад, на место. Иди домой, — отрывисто скомандовал Тэхён, не глядя на собаку.       Туарег неумолимо приближался, не отрывая гипнотизирующего взгляда от Чонгука, пока не заключил его в плен рук, прижав спиной к прохладным гладким камням. Тэхён дернул за край тагельсмута, открывая лицо, и тут же потянул за тесёмки галабеи Чонгука, сдёргивая её вниз с плеча. Внимательно посмотрел в глаза Чонгуку.       — Прекрати шарахаться. Это злит, — прошипел Тэхён практически в губы.       — Меня злит, что ты продолжаешь настаивать.       — Вот видишь, мы идеально подходим друг другу. Оба уже неравнодушны. Это же хорошо, — Тэхён вжался в его тело настолько крепко, что казалось, еще чуть-чуть, и они полностью сольются, став единым целым.       Поймал.       Забрал себе.       Прижал. Замер и дышал в шею, обжигая кожу.       Чонгук тоже замер, прислушиваясь к себе и отчаянно решая, что делать дальше. В голове не было ни одной здравой мысли. Лишь только бешеный пульс. Он словно тонул, окутанный маревом и каким-то дурманом, погружаясь в неизведанный для него оазис удовольствия, покоряясь сильным рукам, на которых, кажется, вздулись вены.       Тэхён повёл носом по обнажённой шее, и Чонгук вздрогнул, чувствуя, как вся его кожа покрылась мурашками. Тэхён увидел их, наклонился, провёл по шее языком, хмелея от вкуса кожи. Слегка прихватил зубами, ловя языком пульс нервно бьющейся венки, удерживая рукой за горло. Не сильно. Едва касаясь.       — Как же ты охренительно пахнешь, Амель. Ты знаешь, какой у тебя запах?       Тэхён мягко поглаживал скулу большим пальцем, а Чонгука вело, хотелось большего, он непроизвольно вздрагивал и прогибался навстречу каждому прикосновению, вжимаясь крепче в тело Тэхёна. И эта реакция его тела было самым диким, безумным и искренним, что он чувствовал в своей жизни. Тэхён посмотрел в затуманенные желанием глаза, подёрнутые золотистой дымкой, и еще сильнее прижал к себе Чонгука.       — Ты пахнешь чистотой и невинностью, моей болью и… — он провёл языком поднимаясь выше к мочке уха, — …ты пахнешь сексом и безумием.