Туарег. Пески Сахары

      — Следов яда мы не нашли. Но у нас есть все основания предполагать, что Чон Чонгук перенёс кровоизлияние в мозг. Полагаем, что состояние, в котором он сейчас находится, спровоцировала авария и сильный удар головой. У него гематома в теменной зоне, а это…       Дежурный врач одной из лучших частных клиник Каира попятился назад под тяжёлым взглядом Тэхёна, сверкнувшим из разреза тагельмуста.       — Проведите дополнительные исследования. Яд должен быть! Я же вам сказал, что в его стакане были цветки адениума. Вы что, не видите пятен на его теле? — Тэхён перевёл взгляд на Чонгука, увитого проводами и лежащего под капельницами, сжал кулаки и угрожающе двинулся к врачу. — Каким ударом вы их объясните?       — Пока трудно судить. Это может быть нарушение кровотока. Мы знаем, как проявляется отравление соком этого цветка: тошнота, рвота, сонливость. Сок адениума не может вызвать такое состояние, в котором находится сейчас пациент.       — Значит, он был одним из компонентов! Узнайте остальные немедленно!       — Нужно дополнительное обследование. К сожалению, состояние пациента не позволяет этого сделать. Даже обладая той информацией, что вы нам сообщили, мы не можем сделать выводов: остаётся не понятной остальная симптоматика. Пациента уже доставили с частичным параличом конечностей. Следующими могут отказать лёгкие.       Тэхён схватил врача за грудки и, приподняв одной рукой, впечатал в стену. Врач в ужасе распахнул глаза и несколько раз втянул открытым ртом воздух.       — Вы знаете, как его лечить? — угрожающе прорычал Тэхён.       — Не знаем. На данный момент мы бессильны что-либо сделать. У него сейчас замедлено сердцебиение, оно снизилось до критических показателей. Мы подключили аппараты жизнеобеспечения и теперь остаётся…       — Что?       Врач вздрогнул от невыносимого и жуткого взгляда, от которого хотелось испариться не только из этой вип-палаты, хотелось исчезнуть с планеты Земля.       — Теперь остаётся, — он набрал в лёгкие воздуха побольше, — только молиться. На всё воля Аллаха. Крепитесь. Он умирает.       — Что-о-о?! — Тэхён взревел как дикий зверь. — Сейчас ты у меня сдохнешь!       Туарег отшвырнул в сторону врача и бросился к постели. Наклонился совсем низко, вглядываясь в осунувшееся лицо. Кислородная маска накрывала губы Чонгука. Некогда тёплые, невыносимо манящие, чувственные, а сейчас… посиневшие, сжатые. Тэхён посмотрел на часы на запястье, и боль судорогой исказила его лицо. Он с яростью раненного зверя начал выдёргивать из рук иглы, опрокинул капельницу и сорвал с лица Чонгука кислородную маску.       — Что вы делаете? — к нему бросилась медсестра, хватаясь за рукав и пытаясь оттащить Тэхёна от пациента.       Они замерли, когда Тэхён, даже не поморщившись, подхватил Чонгука на руки и понёс к выходу.       — Без апп-паратов пациент умрёт… Организм без п-под-держки не справ-вится! Нельзя пац-циента трогать… — заикаясь от страха, медсестра провожала Тэхёна в спину расширенными от шока глазами.       — Он умрёт раньше, если я не доставлю его к тому, кто знает, что делать и как его спасти. У Чонгука нет в запасе и двух часов, — бросил на ходу Тэхён и вышел из палаты.       — Не трогай, — пытался успокоить медсестру врач, — ты разве не видишь, что он не в себе? Пусть уходит и забирает его.       — Господин Ким считал, что господину Чону дали яд. Но мы не нашли в крови никаких следов отравления. Доктор Али, мы ведь сделали всё, что могли?       — Не знаю, Джалия, не знаю…       — Может, пока не поздно, сообщим в полицию?       — С туарегом лучше не связываться. Упаси Аллах перейти ему дорогу. Не пожелал бы никому иметь такого врага.       Тэхён вышел из клиники, держа Чонгука на руках, и замер на парковке, потому что не мог вспомнить куда поставил свою машину. Всё словно погрузилось в туман, когда Хосок ему сообщил, что Чонгук в коме и он везёт его в больницу. Только когда Сокджин окликнул его из джипа, Тэхён вспомнил, что привёз его в больницу брат, после того как так фатально закончился приём отца.       — Тэхён, звонил отец, он хочет…       — Не сейчас, Джини. Вылезай и давай ключи. Передай отцу, что я появлюсь в доме, как только смогу. Пусть все молятся Аллаху, чтобы Чонгук выжил! Искренне, как только могут. Потому что если я вернусь один… Лично перережу глотку каждому, кто причастен к этому.

***

      Тэхён вёз Чонгука в пустыню, гнал на полной скорости, как одержимый. Побелевшие губы безостановочно шептали только одно:       «Амель… дыши… со мной… дыши».       Внедорожник взлетал по барханам и нырял вниз, тараня пески. Тэхён мчался не выбирая дороги, вперёд — к шаману Шуге. Только на него была вся надежда.       Снова посмотрел на Чонгука и сердце болезненно сжалось, даже дышать получалось с трудом. Зато память подбросила воспоминания, которые принялись плясать перед глазами черно-белыми картинками. Он не хотел нырять в них. Не желал помнить. Мучительную смерть матери. Как он, мальчишкой, вбежал в молчаливый дом. Как нашёл её и всех слуг со скрюченными руками и остекленевшими глазами. Навсегда запомнил царапины на её шее, словно она пыталась разорвать глотку, чтобы сделать спасительный вздох, и красные пятна на лице, руках. Единственное цветное пятно в чёрно-белых воспоминаниях.       Хоть врачи и отрицали, шестое чувство подсказывало Тэхёну, что Чонгук был отравлен, причём тем же самым ядом, от которого умерла его мама. Только Шуга сможет помочь, он лучше всех знал все ядовитые растения пустыни, он сам когда-то делал из них смертельные настойки и порошки. Только знахарь сможет сделать для Чонгука противоядие.       Одной рукой Тэхён держал руль, другой дотронулся до артерии на шее, еле-еле отбивающей пульс. Про себя начал отсчитывать удары и топить сильнее педаль газа в пол. С каждым ударом еле слышного пульса его собственное сердцебиение замедлялось. Сердце в груди билось так же медленно, как и у Чонгука. Казалось, что еще немного и оно остановится вместе с последним ударом его сердца. В голове противным молоточком отстукивали слова врача:       «Он умирает… Он умирает… Он… умирает…»       — Заткнись! — заорал Тэхён, не выдержав. — Аллах услышит меня! Он! Будет! Жить!       Тэхён переплёл их пальцы, выскакивая на дорогу, ведущую к горам, где была пещера шамана. Ощутил, как перестал дуть ветер, а вместе с ним исчезли все звуки и шорохи. Усилилась духота, а на подсознательном уровне проступила тревога. Тэхён бросил взгляд в зеркало. Буря. Наступала песчаная буря. Огромные красноватого цвета клубящиеся облака из песка и пыли, поднятые с поверхности земли сухим горячим дыханием пустыни, неслись следом за автомобилем.       Тэхён продолжал мчаться вперёд, как сумасшедший, оглядываясь на клубящуюся позади пыль, которая кудрявилась и неумолимо надвигалась на них, грозя поглотить под собой. Видимость уменьшилась до нескольких метров. Он ехал вперёд, полагаясь чисто на интуицию — вслепую, надеясь, что не потерял направление. Главное доехать до первых насыпей, там до пещеры рукой подать.       Колесо поймало большой валун, и машину подкинуло. Тэхён вильнул рулём, выравнивая джип, и резко затормозил, едва не впечатавшись в скалы, возникшие прямо перед ними. Он не сбился. Приехал к нужному ущелью. Дальше нужно было идти пешком — машина не пройдёт.       Клубы пыли носились в воздухе, забивались в ноздри. Ветер дул в лицо, бросая песок в глаза с такой силой, что казалось — в них плеснули кислоты, так их жгло и разъедало. Тэхён в отчаянии хрипло выругался, застонал от бессилия, склонившись к лицу Чонгука, заслоняя его от ветра и прижимая к груди. О, Аллах! Мактуб! Такая же буря, несущая смерть, Чонгук без сознания, всё точно так же, когда он увидел его в первый раз, откопав в барханах. Увидел тогда Чонгука — и током полоснуло по венам. Захотел его. Мгновенно, неудержимо, сильно. Даже противиться этой горячей, обжигающей волне желания не стал. «Ты будешь моим, Амель, только моим», — не осознавая произнёс он, не обдумывая слова, тогда они просто предательски сорвались с губ.       Чуть впереди взгляд выхватил пологий выступ: скалы расступились, открывая проход к пещере. Не думая, Тэхён бросился вперёд, подошва соскользнула с валуна, он на миг потерял равновесие. Взревел, сделал шаг, теряя силы, упал, сдирая кожу на коленях… Не обращая внимания на саднящую боль, прополз еще несколько метров на коленях, не чувствуя рук, скуля от бессилия, ощущая, как выскальзывает драгоценная ноша из онемевших конечностей. Рухнул с Чонгуком на песок, прикрывая того собой от ветра.       Неподалёку послышался вой.       — Аса-ад! Ко мне! — из последних сил свистнул Тэхён, подзывая.       Он приподнялся на локтях, потом попытался встать на ноги, красными глазами всматриваясь в вихри серо-жёлтой пыли. Из марева показался пёс — грязный, весь в песке, шерсть торчала в разные стороны патлами. Асад заскулил и радостно завилял хвостом, увидев хозяина. Подошёл вплотную, ткнулся мордой в лицо Тэхёну и лизнул шершавым языком руку.       Собрав последние силы, Тэхён встал и шагнул навстречу Шуге, когда его силуэт прорезался сквозь занавесу песка.       — Спаси! Делай что хочешь, но спаси его, Шуга! Как однажды спас я тебя. Пришло время возвращать долги…       Тот скинул котомку с плеча и склонился над Чонгуком, проворно ощупывая пальцами неподвижное тело и проверяя пульс. Скривился, уловив еле слышный ритм. Приоткрыл веки и заглянул в рот, склонился еще ниже, принюхиваясь к дыханию.       — Так я и думал. Плохи дела, Тэхён. Не знаю как, но донеси его в пещеру.       — Что с ним?       — Отравление ядом.       — Ты ведь знаешь каким? Дай противоядие!       — Знаю. Ты думаешь, я все отвары с собой в кармане ношу? Неси своё сокровище, тут я тебе не помощник, руки совсем ничего не держат! Буря уже почти стихла, дойдёшь.       Шуга уже закинул котомку на плечо, но остановился, посмотрев на Тэхёна, который стоял неподвижно, раскачиваясь из стороны в сторону. Казалось, его покинули последние силы, он был не в состоянии даже согнуться, чтобы взять Чонгука на руки. Знахарь раздражённо притопнул ногой и прикрикнул:       — Халлас! Очнись, Тэхён! Всему тебя, остолопа, учить нужно. Снимай свой тагельмуст и на нём волоки. Поторапливайся.       Тэхён поднял изумлённые глаза на раскомандовавшегося шамана. Шуга уже направился прочь, зазывая за собой пса, но тот не шёл. Пока туарег разматывал непослушными пальцами синее покрывало, Асад кружил возле Чонгука, вылизывая тому лицо.       — Давай живо противоядие! — рявкнул Тэхён, как только оказался с Чонгуком на пороге в пещере, а шкура, служившая дверью, мягко скользнула за его спиной спасая от бури.       В пещере шаман уже развёл очаг и грел турку над огнём, постепенно добавляя из склянок, стоящих перед ним, какие-то порошки и настойки.       — Клади его на шкуры. Этот яд составил я несколько лет назад. В нём сок адениума и вытяжка из корня чемирицы. Это одни из самых ядовитых растений в мире. Чемирицу практически не встретишь в пустыне, её…       — Ах ты ж… — Тэхён схватил за грудки шамана и тряхнул с такой силой, что у того голова дёрнулась, грозя оторваться от повторной такой встряски. — Ты мне сейчас тут будешь про пестики и тычинки рассказывать?!       — Тебе нужно это знать — рано или поздно ты захочешь докопаться до истины, а сейчас отпусти. Каждая минута на счету. Чего доброго, отвар пролью, если так трясти будешь.       Шуга мягко освободился от захвата, оставляя стоять еле сдерживающего ярость Тэхёна, замершего от дерзости шамана соляным столбом посреди пещеры.       — Я сделал противоядие, но я не знаю, как долго яд пробыл в его организме и, главное, сколько его выпил Чонгук. Если Аллаху будет угодно, то он не заберёт его к себе.       — Я уже слышал от врачей в больнице про Аллаха. Но привёз Чонгука не в мечеть к имаму, а к тебе! Верни его к жизни, с твоими грехами разберёмся позже.       Шуга дрожащей рукой надавил на скулы, пытаясь разжать челюсти Чонгуку. Не сразу, но у него получилось. Тонкой струйкой он влил из бутылки мутную жидкость в едва приоткрытый рот. Поправил спутавшиеся волосы, облепившие лицо Чонгука, и сказал:       — Тэхён, честно, я не знаю, подействует оно или нет. Обнадёживать ни тебя, ни себя не буду. Не нравится мне, что он как каменный. Даже если Чонгук и очнётся, он может так и остаться парализованным. Как справится его организм, покажет только время.       Шуга всё знал об этом яде и его последствиях. Он потратил долгие годы, собирая по крупицам знания о лечебных и смертельных свойствах растений. Он знал, потому что сам делал вытяжку, сам выращивал черемицу. Одно из самых ядовитых растений в природе, в котором и красоты нет никакой, а вот яда… Даже при вдыхании самого малого количества пыльцы у человека начиналось головокружение и затруднялось дыхание. Вытяжка из корня была крайне токсичной, а в сочетании с соком адениума — смертельна. Яд был способен убить человека за считанные часы — начиналось интенсивное сокращение мышц, сопровождаемое отёком тканей, что вызывало сердечный приступ или кому. К тому же этот яд практически не определялся в крови.       Только вот когда много лет назад Шуга сделал этот яд, он посчитал его своей самой большой ошибкой и убрал на полку. Потому что был у зелья огромный минус, который сводил все его труды на нет — кожные высыпания. А хороший яд — это тот, следы которого невозможно найти. Смерть должна выглядеть максимально естественной.       И вот теперь этот яд, украденный у него, всплыл опять. Много лет назад им отравили Лейлу и всех слуг в её доме. Не убили Шугу после этого случая лишь потому, что за него вступился сын погибшей, Тэхён. Что разглядел этот мальчишка в его виноватых глазах -неизвестно, но он поверил, что Шуга к этому не причастен, что яд украли из его хижины на краю Эль-Файюма.       Когда Шуга покидал селение, в спину ему летели камни. Все словно забыли, что когда сам шейх Намджун приезжал в Эль-Файюм проведать сына, не гнушался заходить к Шуге, чтобы заглянуть в будущее, получить пророчество. Что каждый из толпы, который кричал сейчас ему вслед проклятия, заходил к знахарю: если не за настойкой или лекарством, то для того, чтобы купить яд. Для каких целей люди покупали идеальное и прекрасное орудие зла, Шуга никогда не спрашивал.       После смерти матери Тэхёна и позорного изгнания из посёлка, знахарь Шуга и стал отшельником, дав слово, что больше никогда из его рук не появится ни один яд и никто не умрёт по его вине.       И если сейчас… Если Чонгук умрёт, то получается, что Шуга нарушил слово, данное в первую очередь себе. Ведь Тэхён не пощадит его — из-за Чонгука он способен на жесточайшую месть. Шуга был уверен, что как только Чонгук испустит последний вздох, в ту же минуту Тэхён свернёт ему голову и вышвырнет её на съеденье стервятниками, тело порвут и кости растащат по пустыне голодные шакалы. Поэтому Шуга молился, как никогда в жизни, молился, чтобы Чонгук остался жив.       Первые сутки были самыми жуткими. Чонгук корчился на шкурах от боли, хрипел, широко открывая рот и хватая воздух, мучительно сглатывая слюну вперемешку с кровью. Но ни единого звука не вырывалось из его горла, пересохшие губы размыкались только для мучительных попыток заглотнуть воздух. Тэхёну казалось, что он слышал, как хрустели сломанные ‎от судорог кости, когда любимого выгибало дугой. А рядом с ним в таких же мучениях корчился сам Тэхён, содрогаясь в беззвучных рыданиях и безмолвно ‎молясь об одном: «только бы это всё быстрее закончилось».       Иногда он не выдерживал и выскакивал наружу, орал так, что у Шуги заходилось сердце и он начинал отсчитывать последние секунды своей никчёмной жизни. Тэхён хватал Шугу за загривок и втаскивал в пещеру, начинал трясти его в воздухе и орать исступлённо:       — Сделай что-нибудь, сучье отродье! Ему больно! Дай ему другое зелье! Это ни на что не годится! Ты видишь, ему еще хуже становится!       — Ещё рано… Он должен заново родиться. Через боль и муки. Только тогда можно давать другой отвар. Терпи. Жди и молись… И не мешай мне. Следующий отвар варить нужно не меньше десяти часов.       Тэхён выпускал его из хватки, падал на колени, плача от бессилья, и снова полз к Чонгуку, чтобы разделить боль с ним. Шептал что-то, гладил ладонями лицо, целовал пересохшие губы и выл, в голос выл и за себя, и за Чонгука, когда у того начинался новый приступ. Этот сильный мужчина плакал навзрыд, сгорая от отчаяния, когда видел распахивающиеся от боли глаза Чонгука. В тот миг Тэхёну казалось, что это по его венам растекался яд, что каждый приступ Чонгука — это его смерть.       Шуга не заходил вовнутрь, перенёс очаг на улицу, чтобы не мешать им. Он не разгибаясь сидел у котла на костре, безостановочно помешивая варево: десять раз по часовой стрелке и столько же в обратную сторону. Дожидался когда забурлит отвар и снова помешивал. И шептал при этом молитвы, чтобы Аллах смилостивился и вдохнул жизнь в Чонгука.       Два дня Чонгук находился в бреду, метался и не приходил в сознание. На третий день, как только солнце лизнуло языком горизонт, он стих. Вытянулся в струну и лежал неподвижно, лишь только мерно вздымающаяся грудь давала понять, что он жив. Тэхён, обессиленный, сам больше походивший на ходячего мертвеца, вышел из пещеры. Еле держась и пошатываясь на ногах от усталости, он сиплым и сорванным голосом еле слышно прошептал:       — Иди посмотри, кажется, кризис миновал. Амель заснул.       Шаман торопливо засеменил в пещеру и склонился над Чонгуком, проверяя его пульс и дыхание.       — Жить будет, — ответил Шуга, до конца не веря, что это так.       Знахарь приподнял руку Чонгука и отпустил. Та безжизненно брякнулась. Ни единый мускул не дрогнул на лице лежащего. Никакой реакции не было, когда Шуга провел острой палкой по ступням и ладоням.       — Чувствительности нет. Прости, Тэхён. Я не знаю, сможет ли Чонгук ходить и говорить. Я тебя предупреждал, что после этого яда многие так и не вставали на ноги…       Тэхён отпихнул знахаря в сторону, рывком приподнял Чонгука и придавил к себе, впиваясь руками в волосы и пряча его лицо у себя на груди.       — Главное — живой. С остальным я разберусь.       Тэхён обвил Чонгука сильными руками, цеплялся за него так крепко, как тонущие держатся за спасательный круг. Укутал в шкуру, как ребёнка в кокон, раскачиваясь, принялся что-то шептать и целовать закрытые веки. Хотел Шуга предложить Тэхёну поменяться, чтобы тот отдохнул, но не стал. Не согласился бы Тэхён. Никого он к своему Чонгуку не подпустит, не выпустит из рук. Никому не отдаст — даже смерти. Обезумевший взгляд говорил именно об этом. Он так и заснул сидя, не выпуская Чонгука ни на минуту, только откинул голову назад, прислонившись к прохладным камням.       Чонгук очнулся, резко распахнув глаза. Он двинул губами, но не сказал ни слова, не пошевелился, а из глаз потекли безмолвные слёзы…       И Тэхён всё понял. Организм Чонгука не справился с последствиями отравления. Тело Чонгука не подчинялось ему. Хотелось заорать от бессилия и злости на самого себя за то, что обещал Чонгуку взять все проблемы на себя, а не уберёг в собственном же доме.       Нельзя. Даже взглядом нельзя было показывать Чонгуку, насколько он напуган и растерян. Тэхён ненавидел себя за ту секундную слабость, которая мелькнула в его глазах. Он лёг рядом, привлёк к себе неподвижное тело и гладил. Нежно запустил руку в спутанные волосы, вдыхая еле уловимый, такой родной запах. Он смотрел на прозрачное, с заострившимися чертами, лицо, невесомо целовал резко выступающие скулы и потрескавшиеся губы, ощущая солёную горечь слёз на своих губах.       — Живи… Слышишь? Ты главное живи, Гуки-и. Ты сможешь выкарабкаться. Ты очень сильный. Ты не побоялся поехать в пустыню на гонки, а это не каждый может. Ты отчаянный и настолько безбашенный, что ринулся со стеклом в руке на Чимина. У тебя самые красивые глаза… Не плачь, Чонгук… Посмотри на меня. Знаешь, когда ты улыбаешься, то в твоих глазах мелькают настолько нахальные смешинки, что становится завидно. Не надо слёз. Ты самый сильный… Мы справимся… Всё будет хорошо… Я тебе обещаю… Ты только живи…       Тэхён никогда и никого не умолял, не просил. А Чонгука просил. Ему казалось, что пока он говорил с ним, пока Чонгук слышал его голос, у них была надежда. Он шептал что-то еще, долго и исступлённо, сам не заметил, как заснул — усталость, мягко обволакивая, накрыла его с головой.       Его разбудил Шуга, слегка потрепав за плечо, шёпотом предложил:       — Иди поешь, я шорбу сварил. Тебе силы нужны, а то сам скоро пластом рядом со своим Чонгуком ляжешь. Мне не выходить вас двоих.       Тэхён разжал онемевшие руки, не чувствуя их. Шуга подхватил Чонгука и помог аккуратно уложить того на шкуры. Стараясь не потревожить его сон, они неслышно вышли из пещеры. Шуга зачерпнул из дымящего котла густой, наваристый суп, наполнил до краёв пиалу и вложил в руки Тэхёна.       — Ешь! До конца! Чтобы даже собаке вылизывать было нечего.       — Как думаешь, получится поднять Чонгука на ноги?       Тэхён отложил ложку и пил суп прямо из пиалы, расплёскивая и обливаясь. Руки тряслись и не слушались. Он трое суток почти без сна провёл рядом с Чонгуком, не выпуская его из рук, деля одну боль на двоих. Выстоял, вымолил, выстрадал… выцарапал его из лап костлявой. Теперь осталось дело за самым малым, но самым трудным.       — Я тебя предупреждал о последствиях. Теперь одних моих отваров мало. Нужна терапия, массаж. Нужны лекарства, — заметив, как удивлённо вскинулись вверх брови Тэхёна, Шуга виновато буркнул. — Ну а что ты хочешь, двадцать первый век на дворе. Или ты думаешь я бубном дождь вызываю, не заглядывая в прогноз погоды?       — Вот же хитрый лис! Если честно… то так и думал.       — Ну и дурак. Я же не пещерный человек, — и впервые за эти дни они тихо рассмеялись.       — Тэхён, надеяться, что после того, как Чонгук очнётся, сразу побежит вприпрыжку, было полным безумием. Радуйся, что пока удалось обмануть Манат. Можно сказать, что он с того света на твой зов вернулся. Может, встанет Чонгук, а может, и нет.       Тэхён зло сверкнул глазами и уже хотел тряхнуть хорошенько этого тщедушного старика, который опять принялся причитать своё: «может выживет, может нет, может встанет, может нет, на всё воля Аллаха». Даже мысленно передразнил его скрипучий голос, но потом… Потом искренне восхитился смелостью и честностью Шуги, который не дрожал и не заискивал перед ним, как это делали врачи в больнице. Он никогда не врал ему, говорил правду, какой бы горькой она ни была. За это и уважал его Тэхён, поэтому поверил и пощадил его много лет назад, когда все накинулись на знахаря, грозя закидать камнями.       — Давай, рассказывай, что нужно Чонгуку, всё, что необходимо привезут сюда.       — Тэхён, теперь лучше отвезти Чонгука в больницу. При хорошем уходе будет больше шансов, что он встанет на ноги. Нельзя ему в таком состоянии находиться в пустыне. Я не гоню вас, но…       — Халас! Мы останемся здесь! Ты, старый хрыч, сделаешь всё, чтобы поставить его на ноги, поможешь мне его заставить ходить и говорить. Пойми, там, в городе, я не доверяю никому. Даже отцу родному! Только здесь, в пустыне, нет лжи.       — Ложь есть везде. А как же мираж? Это тонкое, зыбкое облако надежды на спасение, которое лживо дарит пустыня обессиленным путникам. После этого ты еще веришь в правду Сахары?       — Я давно не знаю во что мне верить, Шуга… Чем больше я думаю об этой истории, тем больше склоняюсь к мысли, что нож мне в спину воткнул очень близкий человек. Только приближённый ко мне мог сообщить людям Чимина, что мы покинули лагерь, чтобы они могли спокойно под покровом ночи пробраться в шатёр и похитить Чонгука; только заручившись поддержкой человека, близкого к отцу, Чимин смог под видом официанта прийти на приём и, отравив, увезти Чонгука. И потом этот шантаж Чон Гонсу. Это что-то очень личное. Публичное признание Гонсу в том, что он присвоил имя брата… пф-ф… Ну разрушил он, признавшись в этом, себе карьеру. Ну будут у Гонсу неприятности с полицией. Но всё это так мелко. Не вижу смысла ради такого устраивать похищение Чонгука.       — Ты увидел только круги на воде. Постарайся заглянуть вглубь омута. Ниточки от всех историй должны вести к одному человеку, даже еле видимые. С самого твоего детства.       Тэхён задумался, помешивая палкой угли костра. И вдруг, со вспыхнувшем с новой силой пламенем огня, на него словно нашло озарение. Он вскочил, сжал руки в кулаки и стиснул зубы так, что послышался их скрежет. Тэхён выхватил телефон и отправил вызов.       — Хосок. Бери ручку и записывай. Всё, что сейчас тебе продиктует Шуга, привези нам сюда, к его пещере. Лично! Чем быстрее, тем лучше.       Передал телефон знахарю и грозно зыркнул на Шугу.       — Ну… перечисляй всё что нужно! Не стесняйся.       Когда разговор закончился, Тэхён схватил Шугу за рукав и потянул в пещеру:       — Хватит время терять. Учи и показывай, что нужно делать для Чонгука.       Тэхён делал. Всё сам, как научил и показал знахарь. Бережно поддерживая голову, поил каждый час горькой настойкой. Аккуратно переворачивая, втирал в кожу мазь, чтобы не было пролежней. Массировал каждую мышцу ещё недавно сильного тела, мял, растирал безжалостно, до онемения собственных рук. Сгибал и разгибал ноги и руки. Упрямо прорабатывая каждый сустав. Делал небольшой перерыв и всё начинал заново.       К вечеру второго дня, когда они с Шугой решили нагреть воды, чтобы помыть Чонгука, вдалеке послышался сигнал автомобиля. Это приехал Хосок: привёз лекарства и всё что нужно было Шуге, чтобы усилить терапию. От себя лично Тэхён добавил к заказу только ортопедический матрас. От того, что спали они на шкурах на песчаном полу, у него уже у самого кости болеть начали.       Тэхён заметил вопросительный взгляд Чонгука, когда тот услышал шум снаружи, за пологом пещеры:       — Подожди еще немного, Амель. Скоро всё закончится.       Он вытащил из рюкзака кинжал, который подарил ему отец Чонгука, и спрятал его за ремнём сзади. Тэхён погладил лицо Чонгука, стараясь не смотреть в его бездонные, полные волнения глаза. Решительно вышел навстречу Хосоку из пещеры, прикрывая шкурой вход, скрывая Чонгука от посторонних глаз.       Хосок даже не сразу узнал в этом худом осунувшемся человеке, что вышел ему навстречу, туарега. От того аменокаля — сильного и бесстрашного вождя, который держал в кулаке несколько племён — почти ничего не осталось. Только адский взгляд с плескающейся безумной синевой глаз давал возможность узнать Тэхёна.       — Я привёз всё, что ты просил, хабиби. Как Чонгук? — с неподдельной тревогой в голосе спросил Хосок.       — Хвала Всевышнему, жив, — лаконично ушел от ответа Тэхён.       — Может, помощь нужна?       — Сами справимся. Нам никто не нужен, — сквозь зубы процедил Тэхён, с прищуром рассматривая Хосока, не заслоняя глаза от слепящего, вечного солнца.       — Ну, тогда я поехал? — неуверенно спросил тот, ежась от непривычно режущего взгляда туарега и уже повернулся чтобы уйти, как в спину прилетело горькое:       — Почему? Почему, Хосок, ты сделал это?       Тот резко обернулся — его тело напряглось, как у хищника перед прыжком. Он оскалился и зло посмотрел на Тэхёна в ответ.       — Догадался значит… Это долгая история.       — А я никуда не спешу. Рассказывай. Я хочу понять, Хосок, в какой момент всё изменилось? В какой момент ты решил меня предать? Расскажи, как из верного и преданного друга ты превратился в вонючего шакала? Когда ты стал мразью или был ей всегда, а я настолько ослеп, что не замечал этого? Когда я потерял друга?..       …Первым, с кем познакомился Тэхён, когда переехал с матерью в новый дом в Эль-Файюме, который построил для них отец, это был Хосок. Точнее, он был тем, кто поставил Тэхёну первый и последний в его жизни фингал. До этого никто не смел поднять на Тэхёна руку, все относились к нему как будущему наследнику шейха. А Хосоку было наплевать на всё это, он при всех, в первый же день в новой школе, высмеял его за слишком чистый арабский — ведь все в школе говорили на смеси арабского и берберского. Хосок едко сплюнул на землю и ехидно поинтересовался:       — Какая мумия научила тебя так говорить?       — Ты хочешь, чтобы я тебя подтянул в арабском? — Тэхён высокомерно улыбнулся.       — Пожалуй, это я тебе преподам пару уроков в берберском.       — Замётано. Где будем практиковаться?       — Приходи после уроков на пустырь за школой. Устроит?       — Вполне.       В три часа Тэхён был на месте, а еще через минуту услышал уверенные шаги, и на пустырь, где он стоял пришёл его обидчик. Пришёл он не один. Поглазеть на их разборки собралась приличная толпа.       — Ну, чему ты меня хотел научить? — надменно спросил Хосок, глядя сверху вниз на Тэхёна, который был не только младше его, но и почти на голову ниже.       — Тому, что ты должен будешь понять с первого раза. Обещаю.       Тэхён поймал взгляд обидчика и нанёс ему жёсткий удар снизу вверх. Это был апперкот. Тэхён ударил так, как учил его отец — резко и неожиданно, не дожидаясь, когда на него нападут первым. Бил в полную силу так, чтобы вместе с кровью обидчик выплюнул бы и зубы, но Хосок успел отклониться, и удар только скользнул по скуле.       А потом на него, под улюлюкание толпы, накинулся Хосок. Он успел нанести Тэхёну несколько ощутимых ударов в корпус и один в левый глаз, когда Тэхён всё же сильным ударом в челюсть уложил своего противника на песок.       Отдышавшись и осторожно потрогав заплывающий глаз, Тэхён внимательно посмотрел на поверженного противника.       — Как тебя зовут?       — Хосок… Чон Хосок, — с трудом ответил мальчишка, сплёвывая кровь на землю.       Он крепко сжал руку, которую протянул ему Тэхён, помогая подняться на ноги.       — А ты здорово дерёшься. Научишь? — с невольным уважением спросил Хосок.       Так у Тэхёна появился первый друг… Друг, который стал убийцей его матери…       — Да, Тэхён, в её смерти виноват я, а не Шуга, которого все обвиняли. Это была глупая детская зависть. Я для всех был отбросом, оборванцем-сиротой, который еле выживал с тёткой на подачки. Ты единственный не обращал на это внимание, дружил со мной. Ты, наверное, уже и не помнишь… Но в тот день, когда ты уехал к отцу, у меня был день рождения. Я ждал тебя, не ел без тебя то скудное угощение, которое приготовила моя тётка. Когда уже стемнело, а желудок скрутило от голода, я понял, что ты не придёшь. Выскочил из дома, намереваясь тебя найти и высказать всю обиду. Но встретил Шугу, который возвращался из оазиса с травами. Он и попросил меня помочь отнести ему торбы к его хижине на окраине. По дороге тот всё ворчал, что он дурак, что-то не так сварил. Что теперь всё нужно начинать заново, а его зелье только в помои выкинуть, чтобы шакалы, которые ходят ночью вокруг хижины, сожрали это пойло и обдристались от страха. Ну я и подумал, что речь идёт о слабительном. Я был так зол на тебя…       Тэхён стиснул челюсти, еле сдерживал себя, чтобы не броситься на Хосока и не задушить его голыми руками. Сдерживало только то, что он не узнал всей правды до конца.       — …Я был очень зол, поэтому и украл это снадобье. И пришёл к тебе домой и пока никого не было на кухне высыпал порошок в чан с водой. Эта была глупая детская месть. Я не хотел убивать твою маму, я просто хотел позлорадствовать над тобой, когда ты вернёшься домой. А когда понял, что натворил… я испугался. У меня не хватило сил признаться, когда все обвинили в этом Шугу, а он… Он принял мою вину на себя. Я жил в страхе и раскаянии все эти годы. Каждый день молился и просил мысленно у тебя прощения. Теперь, наконец говорю вслух: Прости меня, Тэхён… Прости.       Хосок упал перед ним на колени и склонил голову. Сзади за спиной Тэхёна раздалось покряхтывания Шуги.       — Ты знал это, старый хрыч? — спросил Тэхён не оборачиваясь.       — Догадывался. Слишком испуганным и виноватым был взгляд у Хосока, когда на меня накинулась толпа с камнями. Он словно молил не отдавать его на растерзание разъярённой ораве. Поэтому я промолчал, никому не рассказал, что он был у меня в хижине, когда пропал яд. Твою мать было уже не вернуть, а еще одной смерти — глупого мальчишки — я бы не вынес.       Тэхён шумно выдохнул, выпуская пары злости.       — А Чонгук? В чём он был виноват перед тобой?       — Его родной отец убил моего отца, Назира. До признания Гонсу я думал, что это его рук дело. Кинжал, который торжественно вручил тебе на приёме Гонсу — это фамильный кинжал нашей семьи. Его собственноручно выковал мой дед. Этот кинжал был с отцом в день смерти и всплыл через тридцать лет в доме Гонсу. Чон Гонсу не знал, что его родной брат-близнец, когда работал в юности в Египте, убил этим кинжалом моего отца и привёз этот трофей с собой в Корею. Никаких прямых доказательств у меня не было. Нужен был рычаг давления, нужно было вынудить Гонсу признаться, ведь я думал, что это именно он убийца. А единственной болевой точкой у Гонсу был Чонгук. Когда Гонсу на приеме вдруг вместо того, чтобы рассказать об убийстве моего отца, признался, что он дядя Чонгуку и полжизни жил под именем погибшего брата, воспитывая его сына, я понял, что ошибся. Но маховик был запущен. Чонгук отравлен, его увёз Чимин, чтобы избавиться от тела. Только я знал, куда он его повезёт, поэтому мы успели с Омаром — остановили Чимина до того, как свершилось непоправимое. Чонгуку просто не повезло, он стал разменной монетой.       — Как у тебя всё просто, — процедил сквозь зубы Тэхён, угрожающе приближаясь к Хосоку. — Мою мать убил по детской глупости… У тебя руки в крови по локоть с детства, при этом ты не обратился к кадию чтобы потребовать кисас по законам шариата. Сам решил отомстить человеку за смерть своего отца, даже не разобравшись! Грёбаный вершитель судеб человеческих! Отравил ни в чем не повинного Чонгука! Убив Чимина, ты надеялся скрыть следы своего участия в этом преступлении? Ведь только он знал, кто заказчик. Чистеньким захотел остаться? Думал, что я ничего не узнаю и ты избежишь наказания?       Тэхён выхватил кинжал из-за пояса и замахнулся. Хосок продолжал стоять перед ним на коленях, даже не делая попыток защититься.       — Убей меня, прошу! Сил нет больше жить! — раздался надтреснутый голос Хосока. Он вскочил, схватил Тэхёна за запястье, и сам приставил клинок к груди. — Столько человек погибло по моей вине. Твоя мать, Дженни, Чимин… он любил меня, а я… я, трус последний, убил его. Долго я пытался себя успокоить, что выстрелил, спасая Чонгука. Нет, блядь! Шкуру свою спасал в первую очередь! Спать не могу… Жить не могу! Стоит перед глазами Чимин и его взгляд перед смертью. Он сразу понял, что я выстрелю, но всё равно смотрел на меня с любовью. Убей меня, Тэхён! Прошу!       Тэхён не раздумывал о том, казнить его или помиловать. Ярость вихрем взвивалась внутри. Хосок сам себе подписал приговор. Ему оставалось только привести его в исполнение…       — Тэ… хён, — раздался еле слышный, родной голос.       Тэхён вздрогнул. Его тело напряглось и замерло. Нет! Ему не могло показаться, это не шум ветра. Это звал его Чонгук! Тэхён даже дышать перестал. Оглянулся назад, всё еще не веря в то, что услышал.       — Тэ…       Он швырнул кинжал под ноги Хосоку и процедил, еле сдерживая брезгливость:       — Забирай его. Не хочу держать в руках клинок, из-за которого чуть не убили Чонгука. Проклят он, как и ты, Хосок. Я прощаю тебе смерть матери. Только вот простишь ли ты себе все остальные смерти? Решай сам. И уйди прочь отсюда, чтобы я тебя никогда больше не видел.       — Будь ты проклят, Тэхён! — взвыл Хосок.       Тэхён усмехнулся уголком рта и в ту же секунду ненависть отпустила его сердце из своих тисков.       — Как и ты, Хосок, — ответил он тихо. — Соверши же уже наконец мужской поступок. И Аллах, возможно, подарит тебе рай. А сейчас прости, у меня есть более важные дела, чем смотреть как у меня в ногах валяется гниющая падаль.       Тэхён развернулся и направился в пещеру, бросив Асаду на ходу привычное: «Охраняй».       Он бросился к Чонгуку, сжал его дрожащими руками, всматриваясь в бледное лицо широко распахнутыми глазами.       — Скажи еще раз, Гуки, скажи хоть что-нибудь… — его голос срывался на хриплый шёпот.       — У-бил? — по слогам спросил Чонгук с болью вглядываясь в лицо Тэхёна, мучительно пытаясь найти ответ на свой вопрос.       — Нет. Сам подохнет. Не буду мараться, — обессиленно выдохнул Тэхён       — Люб-лю, — уже чуть увереннее произнес Чонгук, и его губы дёрнулись в еле заметной улыбке.       У Тэхёна всё внутри задрожало, затряслось, заходило ходуном. Пелена хрустальным блеском слёз затянула глаза. Он застонал и не выдержал… расплакался — навзрыд, пряча лицо на груди Чонгука, переплетая пальцы и ощущая, как тот в ответ слегка, еле-еле… едва уловимо, сдавил его ладонь.