Двенадцать долгих месяцев. Очень долгих…

3 января       Скрежет жестяных ведер в руках напрочь перебивал хруст снега под ногами. Несколько спасало вязаное кольцо, хорошо закрывавшее уши от мороза и, как выясняется, не только от него. Но недостаточно, чтобы этот скрежет не пробуждал потихоньку с каждым шагом в Агафье всё большую жалость к себе самой, такую, что она не сочла бы сейчас зазорным не просто похныкать, а взахлеб поплакаться в грудь своей нынешней невольной сожительницы, будь она рядом. Она же говорила, что любит и должна любить всех своих подданных, а ей эта любовь необходима, как никому другому. Да, чего-чего, а самолюбия Агафьюшке благодаря матушке было не занимать. Саму матушку она любила куда меньше, только сейчас, на утро третьего дня, созрела пойти к ней. С двумя жестяными ведрами: пустым, чтобы надоить с нее молока, и где-то на две трети (больше ей без надрыва просто не донести) наполненным водой, чтобы дать ей, наконец, напиться.       Матушкин голос, который бы она охарактеризовала как остервенелое мычание, моментально заглушает скрежет ведер, как только она приоткрывает ногой дверь сарая. Под него она протискивается внутрь и сразу же подсовывает ведро воды корове под нос в надежде ее пока что так временно заткнуть. Ведь, страшно подумать, больше суток без воды, ее милостью и забывчивостью. Вчера совсем не до нее было, обеим. У королевы ломка и с утра продолжилась. Не сбылась ее последняя лелеянная надежда, - чтобы все вчера оказалось сном, и она проснулась бы в собственном дворце и в собственном теле. Истерику не закатывала, но сидела в полной прострации на печи. Подобрав под себя ноги и уставившись в одну точку на полу. Просила не трогать ее хотя бы полчасика, тем самым и подтолкнув использовать это время для матери. Там ей как раз королева в обличье Анны была бы не только не в помощь, а настоящей ходячей провокацией.       Когда корова лишь после какой-то пары глотков вновь предпочла остервенело надрываться, смотря прямо на нее недоуменно-возмущенным взглядом, Агафьюшка стала подозревать, что дело в отсутствии Анны. Не будучи в курсе пертурбаций с ее телом и сознанием, превращенной в корову матушке было крайне непонятно и обидно, что любимая дочка делает здесь одна без нее, без прислуги. Ничуть не менее непонятно, чем Агафье ее нынешняя доступная форма речи. А поймет ли она, буренушка, в свою очередь ее?       - Так, мамаша! – Напрягаясь, чтобы перекричать мычание, дочка срывалась на визг. – Если еще понимаешь человеческую речь, подними сейчас морду кверху!       Чем и довела таки понимающую мать до белого каления:       - У самой у тебя морда, тварь обнаглевшая! Поперек себя шире в шестнадцать лет!       Это было впервые за всю жизнь, чтобы она дочку подобным образом. И то не в счет, потому что та, разумеется, и этого не поняла, как и всё предыдущее, что, да, на самом деле относилось к отсутствующей Анне.       - Морду, грю, подними! – Продолжала она гнуть свою линию       Мачеха захлебнулась. Рассматривала уже вариант боднуть дочку, та легкомысленно стояла впритык к огороженному стойлу. Но постепенно в эти секунды тишины начала осознавать, что следует дать понять балованному чаду, что да, она ее понимает. Причем только так, как она того просит, предлагать свои варианты у нее возможности нет.       - Вот и славно. Теперь постарайся как-нибудь не дергаться, а помочь мне, когда я буду тебя доить. – Агафья демонстративно потрясла оставшимся у нее в руках пустым ведром. – А то ж, сама знаешь, я не горазда в этом деле. Как получится.       И полезла, пригнувшись, в стойло, к вымени. Как корова не пыталась вымычать что-то типа «где» «Анна», «почему», всё без толку.       - Давай так, мам: если я сожму слишком сильно, ты мыкни раз, если, наоборот, слабо, и нужно сильнее, тогда два. Понимаешь? Помаши хвостом, если да.       Вот такие вот дела. Никакой возможности донести до дочки ничего полезного, только в тех рамках, что ей самой интересны и установлены ее собственным оставляющим желать много лучшего интеллектом. Хвостом она, конечно, помахала, а на счет остального могла только мысленно ее обругать. Думает, дурында, что ли, что она всю жизнь коровой прожила, чтобы знать, когда оно слабо, а когда сильно? Разве что, если действительно будет больно дергать, можно будет лягнуть. Только разумно ли?       Дергала она не больно, только в по ходу процесса никак не догадывалась сообщать ценную информацию о нынешнем положении вещей в доме, которое после появления здесь дочки в одиночестве, заполняло мысли мачехи чуть больше, чем целиком. Как ее направить? Она попробовала пока суть да дело дальше утолять жажду, отнюдь не отступившую после первых глотков, возможно, так будет думаться лучше.       Судя по звукам ведра сзади, по их периодичности и сопоставлению с дерганием вымени, Агафья далеко не всегда справлялась непосредственно попасть струйкой молока в ведро, а уж что, казалось бы, могло быть легче, если буренка стоит смирно? Да какая то корова старая постаралась ее такой вырастить… Как выпадает вдруг из жития-бытия звено по имени Анна, так и авария. Да-да, пальчики Агафьи уже пребывали в аварийном плачевном состоянии. Перетрудились, почти не слушались. В то время как надоено едва ли на четверть ведра.       - Я смогу. Через не могу. – Бубнила она себе под нос, но таки не шмогла, осела на пятую точку, а затем и рухнула на ограду верхней частью тела. Та закряхтела, но выдержала. Балованное чадо же от души вдохнуло полной грудью, позволило себе…это была ошибка!       - Ну, мать, и воняешь же ты, - это она справилась произнести достаточно тихо, чтобы буренушка не услышала. Но, если следующий вдох она не сделает на свежем воздухе, ее легко может вывернуть.       Под удивленное мычание сзади она покидает сарай и целенаправленно шлепается неподалеку в сугроб. Продолжает самовнушение:       - Я смогу. Но не так сразу.       А непривычное тело против. Не только натруженными пальчиками, а полностью. Даже подняться кажется подвигом. Пока не замерзает, полежит. Сегодня поутру, кажется, теплее, чем вчера и позавчера.       По итогу подняться заставляет не мороз, а любопытство: до укрытых колечком ушей начинает явственно долетать разговор, в котором участвует и определенно мужской голос. Сделав буквально пару шагов, Агафья уже может явственно наблюдать Лину, что-то неохотно перетирающую через забор со стоящим по ту сторону мужичком в рыжем треухе. Ей явно хочется, чтобы он поскорее куда-нибудь испарился, это понятно и издалека, откуда слов толком не расслышать. Точно определив по этому треуху из лисы кавалера сводной сестры Емелю (только он здесь носил таковой, притом с гордостью), Агафья рассмеялась в рукав крысиным смешком. Очень она его не любила. Вернее, не так: он ее не любил примерно с такой же силой, с которой Анну, соответственно, любил, а она отвечала ему полной взаимностью. От королевы, оказывается, совсем не мало пользы, даже за эти полтора дня, вреда гораздо меньше. Сейчас вот этот противный, думающий забрать у них с матушкой прислугу в свой дом в качестве жены должен получить сильнодействующую королевскую прививку от таких помыслов, какую Агафья с матушкой и вдвоем никак бы не смогли ему прописать. Матушка вслух признавала свое бессилие, причитая, что, видно, к лету придется Анне давать большие послабления, чтобы не ушла из дому к нему. Сама-то Анна взаимностью Емеле тоже особо не отвечала, но на ее месте любая выбрала бы из двух зол меньшее в его лице, с такой-то родней.       Показываться им Агафье, кстати, совсем не хотелось, куда сильнее, чем, в свою очередь, хотелось расслышать хоть что-нибудь. Емеля уж, небось, думает, что у любимой крыша уехала, не подумал бы, что из-за нее, Агафьюшки, попадись она ему вдруг сейчас на глаза. Явно лучше вернуться к дойке матушки, морозец тоже начинает на это прозрачно намекать. Да и Лина эта самая с утра имела неосторожность весьма скептически оценить ее способности добыть молока хотя бы на половину этого большого жестяного ведра. Необходимо ее скептицизм посрамить.       Перед самым входом вдыхает свежего воздуха полной грудью, быстренько на этом вдохе добирается до предметов труда, и…       - Матушка, ты это чего?!       Ведро лежит чуть сбоку, опрокинутое. Разумеется, весь предыдущий надой тю-тю.       - Да я бы ничего, да это ж ты, дурашка, оставила его у меня под ногами, что мне и ступить, чтоб его не сбить, нельзя было!       - И мычит еще недовольно, скотина бестыжая…вре-ди-тель-ница, - дочка и допустить не может, что это из-за нее самой, и невольно концентрируя взгляд на лежащем опустевшем ведре слезы в три ручья сдержать уже не может.       Как не может уже сдерживать ярость и корова. Так и крутится волчком в пределах своего огороженного стойла, уверенная, что сволочь падчерица захватила власть в свои руки и тиранит её Агафьюшку, отыгрываясь за все предыдущие годы. Послала в сарай к ней, велела без молока не возвращаться, а то прогонит из дому в лес замерзать, а у доченьки ведь даже нет никакого Емели, чтобы к нему отправиться в таком случае. Полностью по себе самой падчерицу меряет.       Много ли, мало ли времени прошло, но сквозь собственные рыдания и мамино мычание Агафья явственно слышит:       - Ну и вонища здесь…как ты столько тут трудишься в ней, свет Агафьюшка? Уважаю.       Их Величество припереться соизволили. Зря. И вовсе не из-за вонищи. Ибо корова ее, в свою очередь, не то что не уважала, а реально бы забодала, не будь между ними какой-никакой, но ограды. Без всяких ненужных при таких обстоятельствах разговоров, дело ясное.       Королева после атаки коровы на ограду в ее направлении ойкает, но не теряется. Потому что до этого момента видела коров только на картинках, и все они там были милые и безобидные. Как же их бояться? Даже ладони не отнимает от в очередной раз замерзших без головного убора ушей. Выскочив из дома, они никак не думала, что задержится на не самый короткий разговор с каким-то местным парнем, но что случилось, то случилось. Вот, наезд коровы дополнительно случился. Пора вспоминать, что в корове-то человеческая сущность, которой нынешняя королевская внешность по определенным причинам не нравится.       Агафьюшка между тем не собирается ей помогать, бишь каким бы то ни было образом вмешиваться. Хочет, дурашка, наревевшись, теперь посмотреть небольшое представление, в котором уже королева может оказаться в неловком положении ей на потеху. А вот чем эта потеха может обернуться в худшем случае…       Королева находит, пожалуй, лучшее решение, чтобы такого худшего случая не допустить. Обращается к Агафье напрямую, не обращая внимания на ее зареванную мордашку:       - Свет Агафьюшка, представь же нас друг другу, как полагается, - и недвусмысленно на корову кивает.       На этих словах мачеха резко меняет свое мнение о падчерице с того, что она стала в доме тираном, в пользу ее внезапного сумасшествия. И отсутствия платка на голове это только подтверждает. В здравом уме Анна такого не сделает. Дочка же считает себя в некоторой мере удовлетворенной на предмет представления: произнося эту фразу, королева в облике сводной сестры выглядит забавней просто не бывает. От души отсмеявшись и глубоко вдохнув, выдает:       - Матушка, это не Анна, а королева в ее обличии! Ну…как тебя в корову, так ее в Анну. Ее саму при этом не спрашивали. Уж третий день с ней муча…живем-поживаем. Мы молочка хотим!       - Хотеть не вредно, - мычит в ответ мачеха              

* * *

      К середине дня, после того как они вдвоем с горем пополам надоили и донесли до дому едва ли не полное ведро, а теперь предстояло идти к колодцу наполнять водой еще несколько, Лина, в который раз рассматривая свои нынешние натруженные ладони, пришла к выводу, что, наверное, сглупила с утра у забора, говоря этому Емеле исключительно правду. Мужик в хозяйстве им сейчас был бы как нельзя кстати, хоть какой. Похоже, что вывод она высказала вслух, потому что Агафья тут же озвучила свое несогласие:       - Этого лежебоку тут интересовало именно лишь то, чем ты от Анны сейчас и отличаешься: её хозяйственные навыки и умения. Чтобы на его дворе их применяла. А не он ничего своего здесь на нашем.       - Если этот лежебока, то, нет ли у меня, у Анны, то есть, еще кавалеров? – Лина очень грустно смотрит на подготовленные для похода к колодцу ведра.       - Коли вдруг и есть, то мне они неизвестны. – Агафья неприлично зевает во всю глотку. – И сейчас точно тут по королевскому велению не появятся. Раньше отправимся – раньше вернемся.       С этими словами толстушка хватает пару ведер и одно коромысло, всем своим видам приглашая королеву последовать ее примеру. Но та поставлена в тупик наличием этого последнего предмета:       - А эти рогулины нам зачем?       Агафьюшка явно не ожидала, что первое лицо государства такая темнота в подобных бытовых вопросах. Ее настроение существенно поднимается: если с утра не удалось проявить свое превосходство над ней в качестве доярки, то при таких обстоятельствах она вскоре с лихвой отыграется в плане донести от колодца полные ведра.       - Да и, в самом деле, зачем? – Томно отвечает она. – Но как-то все носят, и я понесу. Тебя заставлять точно не буду, коли не хочешь. Бог с тобою.       Да, королева определенно не хочет. Однако, настороженная таким подходом сожительницы, таки берет типа свое, второе. О чем успевает пожалеть, сделав едва ли десяток шагов от двери дома. Опять чебурахается, при этом едва не схлопотав этим самым коромыслом прямо по вчерашней шишке. Прежде чем подняться, ощупывает, как там она, обеими руками сквозь повязанный хоть и старательно, во все четыре руки, но достаточно криво, платок. Свет Агафьюшка откладывает свою ношу, помогая ей подняться под ее укоризненным, но безмолвным взглядом. Дальше Лина уже коромысло через плечо не перекидывает, а тащит по снегу одной рукой. Очень подмывает его выбросить, сопроводив действо крепким словцом, но интуиция подсказывает молча терпеть.       Так же молча и смиренно она крутит валик колодца, для этого в ее новом сильном для девицы и хорошо тренированном теле напрягаться почти не приходится. Начинает ворчать, когда приходится отдать валик Агафье, а самой снимать с веревки в одиночку наполненное ведро, той ведь с этим вряд ли сдюжить.       - Так пробовать надо! И похудаешь заодно побыстрее. Неужели самой не хочется?       - Так только два дня прошло, а впереди целый год. За него я и так, как щепка стану, без всяких тяжестей. С тобой да без матушки и сестрички.       - Это да, пирожков я тебе напечь никак не осилю. – Улыбается было Лина, но затем быстро чешет лоб и ужасается. – Если себя в конце года ожидаешь «как щепку», то что же тогда со мной будет?       - Да просто исчезнешь. Испаришься. – Толстушка хихикает. – Ладно, теперь надо растащить полные ведра ровно на длину коромысла. Вот это, пожалуй, и попробую сама.       Королева не возражает. То есть не пытается помогать. Агафье это только в масть. Еще одно минутное мгновенье, и королева офигеет от происходящего.       - Теперь вот так вот с коромыслом я без напряга донесу отсюда до самого дома сразу два полных ведра, в то время как ты без оного кряхтела, просто снимая одно с колодца на землю.        Все у нее пока получается: офигевшая королева только глазами хлоп-хлоп-хлоп-хлоп. Ну, а что? Она же только осваивает, как написать «травка зеленеет», куда ей до прикладной физики…Однако, ключевым словом остается это самое «пока», по итогу переоценивает Агафьюшка свои скромные возможности: нормальных навыков носить коромысло у нее отродясь не было. Нет, она пыталась несколько раз, когда ей лет двенадцать где-то было…интересно было попробовать, как оно так чудесно-то получается, ведра облегчаются, но больше, чем на пару-тройку ходок энтузиазма не хватило. Нужды ведь не было, была Анна. Сейчас же мачехина дочка не справляется с искушением перед королевой еще и королевскую (в своем понимании) походку изобразить для полного триумфа, только, разумеется, получается полная авария. Не справляется на повороте удержать равновесие…       Одно из только что полных ведер приземляется совсем рядом с ее головой, как раз так, чтобы окатить одну только мордашку, а не залить всё напрочь, вынуждая быстрей бежать к печи сушиться. Именно попадание ледяной воды в лицо, в глаза и отменяет на некоторое время готовый хлынуть при таких обстоятельствах неконтролируемый поток слез.       Хрусть-хрусть-хрусть. Лина направляется оценивать обстановку непосредственно на месте. Медленно, не торопясь, чтобы самой не оказаться в горизонтальном положении уже в который раз. Бедолага Агафьюшка осознает, что не разреветься таки не сможет независимо от того, начнет ли Лина над ней стебаться, или же, наоборот, посочувствует. Но та находит третий вариант:       - Так, давай мы с тобой наберем сейчас одно ведро и донесем его до дома вдвоем по-простому. Для верности, чтобы было. Состряпаем что-нибудь. А уже потом не на пустой желудок будем осваивать это приспособление, мне самой тоже интересно.