Орнитария

      Эхткар не мог припомнить, в какой именно момент его жизнь столь тесно переплелась с судьбой Богини, но одно знал точно — она чем-то очень напоминала саму Великую Создательницу. Они не были схожи лицами или ещё какими-либо внешними чертами, нет, скорее было нечто общее в их душах, нечто такое…       Эхткар задумался, подбирая слова.       Нечто такое, что роднило сильнее крови. Нельзя сказать, что в те времена, когда Великая Добрая Богиня пребывала среди своих пернатых созданий, Эхткар, тогда ещё совсем юный, был хоть сколько-то приближен к ней. И тем не менее, даже видя Создательницу издали, он мог созерцать свет её доброй души. И та была чиста, словно первая слезинка неоперившегося птенца. Великая Добрая Богиня творила только добро, вызывала лишь светлые мысли и чувства, вдохновляла на одни благородные поступки. Эхткар прекрасно помнил то радостное и благоговейное чувство, что охватывало при одном лишь упоминании божественного имени. Как и все вокруг, он с любовью и трепетом внимал каждому её слову, каждому взгляду по-матерински заботливых и в то же время неизмеримо мудрых глаз, улавливал малейшие интонации низкого бархатного голоса, мимику, жесты…       Много лет назад орниты утратили великое счастье видеть и слышать свою Богиню, и, как знал теперь Эхткар, навсегда. Но она учила их уму-разуму, будучи доброй матерью для всех. Эхткар скучал, сильно скучал с тех пор, как она ушла.       Однажды дети встают на крыло и уже не нуждаются в постоянной опеке. Великая Добрая Богиня сама говорила так, призывая орнитов, своих крылатых детей, становиться самостоятельными. И всё же, как не хватает её в блужданиях жизни!       Орниты (по крайней мере, о горцах он мог сказать совершенно точно) изо дня в день ждали её возвращения, ощущая острую необходимость ещё хоть раз утонуть в синеве её грустноватого взгляда, услышать голос, изрекающий истины.       Уже не услышат. Эхткар сильно завидовал тем, кто не знал об этом, но…       Эхткару казалось, что Великая Создательница, жива она в мире людей или нет, послала вместо себя свою прекрасную дочь, если и не родную, то духовную. Причём, дано такое счастье было именно ему, во всяком случае, в большей степени.       Порой молодому горцу, вопреки всякой морали и собственной душевной доброте, до смерти хотелось, чтобы чудо это осталось с ним навсегда. И для этого нужна была самая малость — не дать Богине отыскать сестру и «позволить» ей навсегда опоздать к тем, кто рано или поздно придёт за ней из мира Богов. Тогда она, любимая и понимаемая лишь им одним, навсегда останется его личной Богиней. Маленьким, тёплым источником света.       Так думал горец и медлил помогать Богине в её поисках. Впрочем, он всё равно считал их тщетными. Ведь если маленькая Богиня попала в лапы Злых Богов, то возможно (и даже очень вероятно!) её уже нет в живых. А раз так, то зачем рисковать? По сути дела то, что он сказал Богине о трудностях побега из Лок-Кех и невозможности поисков в одиночку, было сущей правдой. Вожаки горцев никогда не отпустят их по-хорошему и не оставят без погони. Догонят, вернут, уже не имея к беглецам никакого доверия…       Однако совесть мучила Эхткара, и притом сильно. Он сочувствовал Богине, столь искренне и безутешно горевавшей о своей сестре, он считал невозможным допускать печаль в её доброе сердце, позволять горю омрачать прекрасный взгляд. И всё чаще становилось ему не по себе от собственного эгоизма.       Но если честно, Эхткар и впрямь не знал, каким образом он мог бы избавить свою Богиню от страданий. Бежать было бесполезной затеей, а уговаривать вожаков — тем более.       Впрочем…       Горец вспомнил об Эктехе, вожаке, с которым Богиня Лия имела накануне столь откровенный разговор. Кажется, тот ей верил. Только что из этого?       Злые Боги навсегда отучили орнитов от привычки доверять. Эхткар даже сомневался, что вожаки станут рисковать жизнями воинов ради поисков маленькой Богини, рассудив о её судьбе примерно так же, как и он сам.       Окончательно запутавшись в собственных мыслях и порывах души, он и решился на встречу с Эктехом.       Вожак должен был понять его. Меньше всего Эхткару хотелось, чтобы Богиня Лия, это его маленькое солнце, зачахла и перестала греть сердце, отгоняя подступающую тьму. Ему казалось, что молодой вожак должен был испытывать сходные чувства.       Вылетев из своего временного, гостевого гнезда, горец поднялся почти к самому верху обжитой скалы, к просторным гнёздам вожаков. Накануне он видел, куда поселили Эктеха, и устремился к одному из завешенных вьюном летков.       Изнутри гнездо вожака оказалось убранным искусно плетёными коврами; панно из сухих цветов, подкрашенных яркими соками ягод, красовалось под сводом каменного жилища.       Эктех ужинал в одиночестве, так как по обычаю свита селилась ниже своего господина.       — Ты не боишься быть замеченным в разговоре со мной, Эхткар из Ар-Хатка? — спросил он, неторопливо повернувшись к вошедшему.       — В моей голове нет ни одной недостойной, вредной для нашего народа мысли, и потому мне нечего бояться.       Уверенность в голосе Эхткара подкупила вожака. Он слегка кивнул, принимая ответ, и жестом предложил гостю сесть напротив. Эктех, как и все вожаки, не зря занимал своё высокое положение. Ум, сдержанность и способность проникать в суть вещей были, казалось, его неотъемлемой частью от самого рождения. Молодость не делала его глупее старших вожаков, но как нельзя лучше располагала к общению, давая надежду на то, что он-то точно всё поймёт и поможет найти верное решение.       — Ты радеешь за Богиню, которую привёл сюда, — речь Эктеха по-прежнему оставалась чинной. — Хочешь для неё свободы… Тогда зачем же вы пришли в Лок-Кех? Или ты не знал, чем всё это для неё обернётся?       Эхткар не смог сдержать смущённого вздоха и опустил глаза.       — Она очень похожа на Создательницу, — признался он, понимая, что от мудрого не по годам вожака бесполезно что-либо утаивать, — Она столь же добра и чиста помыслами. И мне хотелось дольше греться от её горячего сердца… Знаю, это низко, но теперь я хочу помочь ей. Только не знаю, как.       — Ты прилетел ко мне, чтобы спросить совета? — вновь угадал вожак. — Но с чего ты решил, что я дам тебе его?       Эктех, казалось, испытывал собеседника, и тот, понимая это, постарался не ударить в грязь лицом.       — Ты тоже веришь ей, вожак.       — Не могу поспорить с этим, — согласился Эктех, — но при этом, в силу своего положения, я вынужден размышлять, как вожак, а не как простой смертный. Долг перед собственной стаей для меня выше собственных интересов.       — Вожак, — едва не взмолился Эхткар, понимая, что от исхода разговора, быть может, зависит судьба обожаемой Богини, перед которой он чувствовал себя виноватым. — Я ведь не прошу тебя о дурном. Я лишь хочу помочь Богине найти сестру, чтобы успокоить её сердце. Может, тебе ведом способ сделать это, не нарушив ничьих интересов. Прошу, вожак, если знаешь, скажи!       Эктех несколько мгновений изучающее глядел на него, словно просвечивая насквозь. А потом произнёс всего лишь одно слово, которое показалось взволнованному Эхткару долгожданным раскатом грома в знойный день.       — Знаю!

***

      Путешествие через Арочные Горы грозило растянуться на несколько дней. Причём, в этот раз у заплутавших путников не было даже чёткого направления, не то что какой-то определённой цели. Пройдя без отдыха довольно внушительное расстояние, девочка и орнит остановились на привал, чтобы пообедать и укрыться от полуденного солнца. Расположились они в тени большого дерева, недалеко от едва заметного в траве родника.       Орхот, как всегда, взял на себя роль добытчика. Впрочем, он по-прежнему занимался всем: от заботы о пропитании, до обустройства их временного пристанища. Иве же только и оставалось, что думать о грядущем.       Расправившись с какой-то мелкой дичью и её яйцами, степняк накормил свою «маленькую Богиню» чем-то вроде кисло-сладких ягод, завёрнутых в подобие салатных листьев. Затем принял свою чудную позу для сна, но не уснул, а по примеру Ивы о чём-то крепко задумался.       Солнце пекло, тени в полдень было совсем мало. Ива по привычке взяла в руки кончик Орхотова хвоста. Перья кое-где были немного мокрыми от родниковой воды, которой степняк недавно запивал пищу, и солнце красиво играло переливами спектра на их гладкой чёрной поверхности. Ива даже специально подставила его солнечным лучам, чтобы лучше насладиться игрой красок.       — Красивое у тебя оперение, — девочка решила, что правда не покажется орниту лестью.       Но степняк едва ли обратил внимание на её слова. Он был скорее не задумчив, а отрешён. Приблизительно тот же неподвижный, застывший чёрным матовым стеклом взгляд был у него при их знакомстве в медблоке МИБа.       Он ни о чём не думал. Мысли возникают тогда, когда имеешь перед собой определённые цели, а если таковых нет, то и думать не о чем. Ива знала это по себе.       Должно быть, именно такой взгляд видела каждый день Лия, заглядывая в глаза младшей сестры…       Чтобы отвлечься, Ива зацепила отстраненный взгляд Орхота своим и сказала:       — Я понимаю, Орхот, что ты, наверное, не сможешь мне ответить, но всё-таки… — она помолчала, подбирая слова. — В твоей жизни есть смысл?       Степняк несколько секунд глядел на неё, то ли задумавшись над её вопросом, то ли по-прежнему блуждая в собственных душевных закоулках. А затем неожиданно принялся чертить что-то когтем на земле перед собою.       Ива посмотрела на рисунок. Он был предельно прост: две наклонные линии, соединённые меж собой верхними концами наподобие буквы «л».       Видя недоумение девочки, орнит изобразил под этой «буквой» смешную человеческую фигурку. А в довершении всего указал пальцем сперва на человечка, затем на Иву.       — Это я? Дома? — спросила она.       Степняк кивнул.       — Хочешь сказать, в этом и есть смысл твоей жизни?       Ива была и тронута подобным признанием и удивлена ему.       — Но ведь это несерьёзно! То есть, я хочу сказать, что… ну, короче… на смысл всей жизни это не тянет. Ну, допустим, ты поможешь мне попасть домой, а дальше?       Степняк отвернулся. Может, не знал, что ответить, а возможно, попросту не мог подобрать нужных жестов или символов.       Ива испугалась. В какой-то момент ей даже расхотелось возвращаться в свой мир. Она слишком хорошо знала, к чему приводят подобные настроения. Захотелось сказать степняку: «Я не уйду, чтобы твоя жизнь не теряла смысл!». Но не решилась. Обещать невозможное — хуже, чем ничего не обещать.       Да он и не поверит.       Грустная Ива принялась дальше бесцельно изучать кончик его хвоста, когда в голову пришла неожиданная мысль.       — А если ты предупредишь свой народ о планах Кварцевой Долины, они простят тебя?       Орхот лишь с сомнением покачал головой. Судя по всему, он в такой удачный исход не верил.       — Ну, ты же слышал, что говорил Икхел-Ки, когда передал мне ключ от камеры. Думаю, он не зря рассказал всё это и помог нам бежать. Он хотел чтобы мы предупредили степняков…       Орнит неопределённо пожал плечами.       — Опасно? — Ива скорей рассуждала вслух, чем угадывала мысли друга.       Орхот кивнул и был, несомненно, прав. Вряд ли степняки примут их с распростёртыми объятьями. Их-то: «предателя» и «Злую Богиню»! Даже с предупреждением о планах Кварцевой Долины! Тем более, с таким предупреждением! Как там было в сказке о царе Салтане? Гонца за дурную весть едва не повесили?       Да и сказать-то им толком нечего, ведь Икхелу-Ки пришлось обойтись без подробностей.       — Тогда что же?       Орнит незамысловатыми жестами дал понять, что им обоим лучше остаться в Арочных Горах. Собственно, это и было тем единственно правильным решением, которое могло прийти в голову. Даже если горцы сильно не обрадуются «Богине», то уж, по крайней мере, не убьют. Судя по характеру того единственного жителя Арочных Гор, которого Иве довелось видеть, ребята эти не отличались повышенной агрессивностью. К тому же, Лия, наверное, тоже где-то здесь.       — Ладно, — согласилась девочка, — поживём — увидим.       Хотя чего тут было видеть-то? Ива выпустила из рук хвост орнита, и тот, соскользнув с её колен, плавно лёг на мягкую изумрудную поросль. Пережидая знойные часы, Ива пыталась понять, за что Орхот ни с того ни с сего так к ней прикипел? Что это — плоды одиночества, потребность иметь хоть какую-то цель в жизни или просто случайная симпатия? Все три предположения имели право на существование.       Впрочем, ей можно было задать те же вопросы о привязанности к нему. Ива мысленно усмехнулась, и больше уже толком ни о чём не думала.       Ближе к вечеру, когда немного спала жара, девочка и степняк продолжили своё путешествие среди густо поросших зеленью пока ещё невысоких арок. Путь им предстоял неблизкий.