ДОМ ЗМЕИ

Небольшая гостиная была залита голубоватым светом раннего утра. Солнце еще не поднялось над горами. Юнги стоял перед дверью и растопыренными отчаянно руками и преграждал Тэхёну путь; — Это еще что такое? — сказал мужчина, поправляя свой рабочий костюм, — Ты уже большой мальчик, тебе почти шесть лет, ты ведь знаешь, мне надо на работу. Он подхватил его под мышки и словно пушинку, убрал с дороги. — Возьми меня с собой! — взмолился Юнги, хватая его за штанину. — Перестань.— Тэ осторожно убрал одежду из его пальцев.— Тебе нельзя со мной, ми вида. Ты должен прятаться в гнездышке, как хорошая маленькая мышка. Вокруг летают ястребы, которые едят маленьких мышек. — Я не мышка! — завопил, заорал, завизжал во весь голос Юнги. Ему во что бы то ни стало нужно было задержать, остановить Тэхёна, пусть даже он будет ругаться. Сил больше нет целыми днями сидеть одному! Тэ оттолкнул его — мягко, но твердо; — Каллате! Заткнись! Хочешь, чтобы я оглох? Глупый малыш с кукурузой вместо мозгов! Юнги уныло плюхнулся в большое мягкое кресло. Тэхён тотчас же опустился перед ним на колени. — Не плачь, ми вида. Я люблю тебя больше всех на свете. Я тебе все объясню, когда станешь немножко постарше. Но он никогда ничего не объяснял. Хотя обещал это уже много-много раз. Внезапно боевой дух покинул Юнги: он был слишком мал и слаб, чтобы сражаться с той силой, когда Ким уходил. — Ты принесешь мне подарок? — спросил он, увертываясь от поцелуя в щеку. — Конечно! Как всегда! Юнги нехотя отпустил его. Обида, закипевшая в груди, была какая-то странная — от нее хотелось не сердиться, а плакать. Без Кима в доме было очень одиноко. Он скучал без его пения, грохота кастрюль, рассказов о людях, которых никогда не видал и никогда не увидит. Даже когда Ким спал — а после долгих часов, проведенных на кухне в Большом доме, он засыпал как убитый,— комнаты все равно были полны им, и от этого почему-то становилось немножко теплее.

Когда Юнги был поменьше, одиночество не было ему так в тягость.

Он возился с игрушками, смотрел телевизор. Выглядывал в окно, где виделись поля. Белый свет резал глаза, поэтому он с облегчением отворачивался от них и возвращался в тенистую прохладу. Там стояли большой холодильник и микроволновка. На микроволновке висел плакат: «ПЕЛИГРО!!! ОПАСНО!!!», и вообще она сверху донизу была обклеена желтыми квадратиками бумаги с надписями: «Нельзя!!!» и «Не трогать!!!» Еще «Тэхён», (на всякий случай!) перевязал дверцу микроволновки ремнем и закрыл на большой висячий замок. Тэхён жил в постоянном страхе, что Юнги когда-нибудь сумеет открыть её и по собственному выражению; «поджарит себя с потрохами». Юнги не знал, что такое потроха, и не спешил выяснять. Он осторожно обогнул опасную машину и направился к холодильнику. Эта территория, несомненно, принадлежала ему. Каждый вечер Ким наполнял холодильник всякой всячиной. Он служил поваром в Большом доме, и еды всегда имелось в изобилии: жареная рыба, пирожки с мясом и капустой,овощное рагу и русские блинчики — одним словом, все то, что ели обитатели Большого дома. А еще на полках всегда стояли: большой пакет молока и бутылка фруктового сока. Юнги наполнил себе тарелку пирожками и пошел в комнату Кима. Чуть ли не половину комнаты занимала большущая кровать, заваленная вязаными подушками и плюшевыми игрушками. Он включил телевизор и попробовал смотреть сериал. В таких сериалах люди всегда кричат друг на друга. Никакого смысла в этом не было, а когда и был, интереснее от этого не становилось. « Все они ненастоящие,— подумал Юнги.— Как плюшевые игрушки ». Он мог говорить с этими людьми, скакать перед телевизором, ходить на руках (если бы умел), орать во всю глотку, но люди эти все равно не обратили бы на него ни малейшего внимания. На Юнги навалилось чувство одиночества, такое острое и горькое, что хоть плачь. Он обхватил себя руками за плечи и действительно заплакал, громко всхлипывая. По щекам покатились крупные слезы. И тогда... тогда... сквозь орущие голоса по телевизору, сквозь собственные всхлипы Юнги услышал голос.

Голос чистый и громкий — детский... настоящий!

Юнги подбежал к окну. Тэхён всегда предупреждал его быть осторожнее, когда выглядываешь на улицу, но от волнения он забыл все его советы! Поначалу, он увидел только привычно слепящий белый свет. Потом под окном промелькнула тень, и Юнги, поспешно отшатнувшись, упал на пол. — Что это за развалюха? — спросил голос. — Наверно, хижина рабочих,— отозвался другой голос, повыше. — Вот не думал, что кому-то разрешают жить на полях... — Может, склад. Посмотри, дверь заперта? Задергалась и загремела дверная ручка. Юнги скорчился на полу; сердце готово было выпрыгнуть из груди. Кто-то прижался лицом к окну и, заслонившись ладонями, принялся вглядываться в полумрак. Юнги словно окаменел. Ему ужасно хотелось завести друзей, но это произошло слишком неожиданно. Он чувствовал себя совсем как мышка. — Смотри, там ребенок! — Что?! Дай-ка глянуть.— К стеклу прижалось второе лицо: мальчик брюнет. — Мальчик, открой окно. Как тебя зовут? Но от испуга Юнги не мог вымолвить ни слова. — Может, он идиот,— со знанием дела предположила девочка.— Эй, малыш, ты идиот? Юнги протестующе затряс головой. Девочка рассмеялась. — А я знаю, кто тут живет,— сказал старший, тёмный мальчик с кроличьим носиком.— Узнаю картинку на столе. Юнги сообразил, что он говорит о портрете, который Ким подарил ему на день рождения. — Здесь живёт наш повар, забыл, как его звать,— сказал мальчик.— Он почему-то никогда не ночует с другими слугами. Наверно, это его халупа. Понятия не имел, что у него есть ребенок... — И жена,— заметила девочка. — Да, верно. Интересно, а папа знает? Надо его спросить... — Не надо! — воскликнула та.— Ты на него накличешь беду. — Эта ферма принадлежит моей семье, и папа мне говорит, чтобы я за всем присматривал. А вы тут только в гостях! — Ну и что?! Мой папа говорит, что слуги тоже имеют право на личную жизнь, а он сенатор Соединенных Штатов, поэтому его мнение главнее. — Твой папа меняет мнения чаще, чем носки,— сказал старший мальчик. Юнги не расслышал, что ответила младшая. Дети отошли от дома, и теперь до него долетали лишь обрывки отдельных слов. Он лежал на полу и дрожал всем телом, как будто повстречал одно из тех чудовищ, которыми, по рассказам Кима, кишит внешний мир, например чупакабры. Слишком уж неожиданно все произошло! Но они ему понравились...

В тот вечер Ким принес ему раскраску, которую выбросили дети в Большом доме.

Они успели раскрасить только половину, так что Юнги с толком провел за книжкой полчаса перед ужином, пустив в ход огрызки карандашей, которыми Ким снабдил его несколькими днями раньше. Из кухни доносился аппетитный аромат жаренного с луком сыра, и Юнги понял, что он готовит шотландскую еду. Это было необыкновенным лакомством. Обычно, возвращаясь домой, Тэхён так уставал, что только разогревал остатки. Юн раскрасил в зелёный цвет целую лужайку. Карандаш почти кончился, и держать его приходилось за самый кончик. От зеленого цвета на душе становилось радостно. Вот бы увидеть такую лужайку на месте слепяще-белого поля! Он не сомневался, что трава должна быть мягкая, как постель, и пахнуть дождем. — Очень красиво, чико,— похвалил Ким, заглядывая ему через плечо. Крошечный зеленый огрызок выпал у Юна из пальцев. — Ке ластима! Надо будет принести тебе из Большого дома еще. Там дети такие богатые, не заметят, даже если целая коробка пропадет.— Ким вздохнул.— Но я возьму только несколько штучек. Мышке лучше не оставлять следов на куске масла... На ужин они поели кесадилью и энчиладу. Пища тяжелым комом легла Юнги на желудок. — Папа, — попросил он,— расскажи мне о детях из Большого дома. — НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ПАПОЙ! — взорвался Ким. — Прости... Запретное слово само слетело с его губ. Тэхен не раз говорил, что он ему не настоящий отец. Но у всех детей по телевизору были папы и мамы, и Юнги привык (по крайней мере, про себя!) считать Кима своим папой. — Я люблю тебя больше всех на свете,— торопливо добавил мужчина.— Никогда этого не забывай! Но тебя, ми вида, мне просто одолжили... Юнги плохо понимал слово «одолжили». По его представлениям, оно означало, что ты кому-то что-то даешь на время. — Уж поверь мне на слово, ми вида, все дети в Большом доме - отъявленные негодники,— охотно пустился в рассказ Ким. — Ленивые, как коты, и такие же неблагодарные. Переворачивают все вверх дном и заставляют горничных убирать за ними. Работаешь как проклятый, готовишь необыкновенные пирожные с сахарными розочками, а «спасибо» из них и клещами не вытянешь. Никакой благодарности! Набьют свои самодовольные рты и заявят, что на вкус хуже глины! Тэ нахмурился. Видимо, этот случай произошел совсем недавно. — Их зовут Чонгук и...— напомнил Юнги. — Джин — самый старший, ему восемнадцать. Вот уж дьявол во плоти! Ни одной девчонке на фермах прохода не дает. Но ты об этом не думай, ми вида, это дела взрослые, скучные... В общем, Джин вылитый отец, то есть пёс в человечьем обличье. В этом году он уезжает в колледж, и я рад, что больше его не увижу. — А Чонгук? — терпеливо спросил Юнги. — Он чуточку получше. Иногда мне даже кажется, что у него есть душа. Он водится с семейством Мендосы. Они вроде неплохие, хотя одному богу известно, что они здесь делают, среди нашей-то своры. — А как выглядит Чонгук? — Юнги ужасно хотелось узнать, как звали детей, приходивших к его окну. — Ему пятнадцать. Довольно крупный для своих лет. Волосы чёрные, нос как у кролика, только и ест свой морковный пирог. «Наверно, это он и есть», — подумал Юн. — Как раз сейчас семейство Мендосы гостит в Большом доме. Эмилии тоже пятнадцать, очень красивая девочка, высокая, черноволосая с карими глазами. «Наверно, это та самая»,— решил Юнги. — У неё хоть манеры хорошие. Чимин, брат её, примерно одних с тобой лет, так он водится с Томом. Хотя как сказать — водится! То и дело рыдает горькими слезами. — Почему? — спросил Юнги. Ему нравилось слушать про проделки Тома. — Том в десять раз хуже, чем Джин! Глазки свои распахнет широко, большущие такие, невинные, кому угодно в душу залезет. Все ему умиляются, но только не я! Сегодня он дал Чимину бутылку лимонада. «Последняя,— говорит,— холодная, специально для тебя припас». И знаешь, что в ней было? — Что? — Юнги замер в предвкушении. — Да язык прямо не поворачивается сказать! Написал он туда, можешь себе представить?! И крышечку, мерзавец, на место приладил! Ох, как же Пак плакал, бедняжка! Никак уму-разуму не научится... Внезапно из Кима будто весь воздух выпустили. Он широко зевнул и прямо на глазах у Юнги покачнулся от усталости: — Прости, чико. Когда колодец пуст, его уже не наполнишь... Юн ополоснул тарелки и сложил их в посудомоечную машину, а Ким тем временем принял душ. Он вышел из ванной в бесформенном белом халате и взглянув на убранный стол, сонно кивнул. — Ах ты, мой маленький помощник... Он взял Юнги на руки и отнес в постель. Как бы Ким ни уставал — а иногда он от изнеможения буквально валился с ног,— этот ритуал они соблюдали всегда. Он накрыл Юнги одеялом и зажёг свячу перед Святой Девы Гваделупской. Эту статуэтку он привез из родной деревни в Тэгу. — Я буду в соседней комнате, ми вида,— шепнул мужчина, целуя малыша в макушку.— Если станет страшно, позови...

Вскоре дом затрясся от храпа. Для Юнги этот звук был привычен, как далекие раскаты грома над горами, и ничуть не мешал спать.

— Чонгук и Эмилия,— прошептал он, словно пробуя эти имена на вкус. Он понятия не имел, что скажет детям, если они придут еще раз, но решил во что бы то ни стало познакомиться с ними. Даже заготовил несколько фраз:  « — Привет, меня зовут Юнги. Я здесь живу. Хотите пораскрашивать картинки?» Нет! Так говорить нельзя, ведь раскраски и карандаши украдены... « — Хотите поесть?» — но еда, может быть, тоже украдена... « — Хотите поиграть?» Вот это хорошо... — Меня зовут Юнги... Хотите поиграть? Я здесь живу... Хотите поиграть? — шептал он, закрывая глаза. Над ним в колеблющемся пламени свечи покачивалось доброе лицо Святой Девы Гвадалупской.