Белые Росы Мёртвой Земли

В тот же день Олеся Аташева стояла на открытом верхнем ярусе в ярком жарком и ослепительно белом светломорском порту. Слева без умолку тарахтела весёлая юная разодетая в пух и прах особа, над головой носились визгливые морские ящеры, вроде птеродактилей. Под ногами был шершавый горячий бетон, жгущий пятки через кеды, справа любезно поддерживал под локоток аристо средних лет, чем-то похожий на сенбернара, а глаза рябило от разноцветных корабликов и погрузчиков, снующих туда-сюда по грузовому порту, ярусом ниже огороженной балюстрадой площадки. Из-за высокого берега обзор не ограничен бухтой, видно, как идут на посадку и взлетают спейсшипы. Огромные волны раскатываются от громадин безвоздушного океана и этим вовсю пользуются серферы, ловящие волну на пляже слева. Светломорск лёгкий, воздушный, ажурный. Если бы не зенитные установки в парках, то и вряд ли заметишь, что Рубид готов к войне. На гавань справа базируются морские крейсера. Вон они, серые, полосами и зигзагами раскрашены, лежат в воде. Но уже не гуляют по эспланаде моряки, скучают в одиночестве их дамы. Эскадра готовится к выходу в море, на одном корабле проворачивают ракетные турели, снуют по палубам фигурки в сером и чёрном. Кончились танцы. Со дня на день ждём незваных гостей. Большой экран на здании астровокзала показывает ролики о наборе мобилизованных в призывных пунктах. Но на фоне бесконечных рядов мужчин в плавках и белых костюмов врачей с редкими вкраплениями мундиров играют хиты сезона «Девочка-Прелестница» и «Маргаритка». В ушах навязло, ей-богу. Так же, как и трёп княжны Марины. По-видимому, Рудольфу Захаровичу тоже надоело: — Мариша, уймись, — говорит княжич. — Не видишь, человек не в себе. — Ну что такого, пап? — княжну заткнуть трудно. — Ну я же пытаюсь развеселить Олесеньку. — Марка! — рявкает пожилой князь Захар из глубины стоящего позади аэромобиля. — Иди-к сюды! Стрекоза! Деда тут слушаются, Марина улепётывает к нему и бабушке Леопольдине. Старая немка говорит с жутким акцентом и очень строгая. За аэро замер колёсный вэн с распахнутыми дверцами, чтобы хоть как-то проветрить машину морским воздухом. Его водитель не любит кондиционер. — Вы хотите сразу увезти родителей на север? — осведомляется Рудольф Захарович. — По состоянию папы, — устало говорит Олеся, жмуря глаза от бешеного солнца, то есть Альмара, конечно. — В санаториях ему было бы лучше. — Юг уж очень густо населён, — вздыхает Олеся. — Я боюсь, что он будет атакован первым. Рудольф вздыхает: — Я тоже. Даже очень. Не верится, что эта мирная жизнь может оборваться. Вдали мелькает вытянутая капля, летит над водой, сверкая тормозными дюзами, задирает нос и погружается в воду, окутанная клубами пара. Частная яхта, уже седьмая за последний час. Буксиры отводят их к катерным причалам. Там стоят автобусы департамента миграции, быстросборные павильоны таможни, полицейские фургоны. С предыдущей сошла целая толпа. Похоже, летели, как сельди в банке. Мятые, растерянные кричаще одетые люди. Террианцы. Метропольцы. Беженцы. Задача сотрудников ДМ не только распределить их по временному жилью, но и дать понять, что метропольские привилегии кончились. Рубид бездельников — соцминьщиков и блоггеров — не жалует. За два месяца надо найти работу. Или отправят на Перу, а там закрутили гайки всерьёз. Шагом марш в поля или на консервную фабрику. Империя нуждается в продовольствии. На подъездном пути бешеным ослом ревёт локомотив, тянет вагоны с изогнутыми балками. Это части шпангоутов спейсшипов. Их перевозчик — грузовоз уже распахнул лацпорты у причала. Стратегический груз, идёт в первую очередь. «День и ночь их заводы льют для гауссов сталь», — вспоминает Олеся и, словно услышав её невесёлые мысли, из колонок возникает гитарный перебор, густой бархатный голос Тамары Жемчужной. Мы с тобою прощались навеки В ярко-алом осеннем саду. Ты уехал, мой друг, ты уехал На святую для всех нас войну. Буду ждать тебя годы и годы, Буду весточки ждать от тебя. В день весенний иль в осень лихую Твоё имечко в сердце храня. Ах, мой Владик, любимый и бравый, Мой красавец, драгун-лейтенант. Да не тронет тебя пуля вражья, Не откажет в бою автомат. Скорой вестью из наруча в наруч «Как ты там, мой камчатский цветок? Воевать нам недолго осталось, А до милой и путь недалёк». Как я жду от тебя вот такого На три строчки простого письма. Но сидеть сложа руки не стану Напишу я, пожалуй, сама. Как на старом заводе машиной День и ночь я снаряды точу. Как подруга моя Маргарита День и ночь помогает врачу. Да узнаешь ли ты нас, красавец? Старше делает всех нас война. Но настанет когда-то день мира, И для счастья придут времена. Ах, мой Владик, любимый и жданный Только месседж и вот я лечу В астропорт, на вокзал ли, к машине, Ох, я встречу и вмиг закручу. Будут танцы на старой аллее, Будет счастье и будет весна. Возвращайся, мой милый, скорее. Не навечно же эта война. Олеся подозревала, что этот ролик часть правительственной кампании по замене призванных рабочих-мужчин женщинами, но пела Жемчужная красиво. Княжич Рудольф хмыкнул: — А вы слышали, Олесенька, что у Жемчужной когда-то был роман-с с Владиславом Георгиевичем? — Да ну, слухи, — Олеська зыркнула на аристо снизу вверх. — Мне рассказывал один из офицеров сына. Тамара пела в Клесвицах, в ресторане. Там они и познакомились. — Вряд ли Владислав Георгиевич часто бывал в Клесвицах. И к тому же он ворчун и грубиян. И выглядит, как пятнистый кирпич. — В молодости он был недурён собой, — заметил Рудольф Захарович. — Это всё несчастья и годы на границе. — Я слышала, вы пытались помочь ему. — Увы! Бригадир-аншеф счёл оскорбительным для себя его поведение. Оно, конечно, неразумно, но и племянницы аншефа вели себя неподобающим образом. Н-да… и мой сын, — вздохнул княжич. — Госпожа Аташева! — рявкнул динамик. — Госпожа Веррис ожидает вас у стойки «Информаль». Госпожа Аташева! — Пойдёмте, — Рудольф Захарович повёл рукой. — Это на третьем этаже вокзала. Эскалатор или лифт, сударыня? — Эскалатор. Сима Веррис приткнулась у стойки серой мышкой. Она и так маленькая-худенькая, но сейчас и вовсе бледная тень самой себя. Кутается в бабушкину шальку, шаровары с обтрёпанными оборками, флуоресцирующая краска на узорах-завитках осыпалась. Эх, а шикарные были штанцы! Авторские, тканевые, хенд-мейд. Деловой приталенный пиджак и вовсе не к месту. — Привет, Симочка, — обнимает подругу Олеся. — Ну я же дала маме код. Надо тебе было сюда тащиться? Сима смотрит на Олесю глазами, полными горя и ужаса. — Олесенька, солнышко, — еле шевелит губами маленькая женщина. — Папа твой умер. И закрутился перед глазами спейспорт, яркие краски, цветная мозаика стен. Как сквозь одеяло, глухо голос Рудольфа Захаровича: — Позвольте представиться, сударыня. Княжич Градский, Рудольф Захарович. Идёмте сейчас же на пристань, я вызову машины, — рука сжимает её локоть, перед глазами туман, но стены остановились, хоть и расплылись. Сима обнимает за пояс, тонкая худая рука. — Идём, Олешек, идём. Надо жить, — всхлип. — Бабушка говорит — надо жить. — Сударь, может скорую? — незнакомый встревоженный женский голос. — Нет-нет. Благодарю вас, — Рудольф Захарович рядом. Сейчас они спустятся и пойдут к яхтенным причалам. Она слышит, как князь говорит по кому, как взвизгивает Марина и глухо бормочет дед. Тот, что настоящий князь. Ветер освежает, визжат ящеры, сверкает тёплое море, кипит порт, снуют люди. Идёт на разгон серый семикорпусный грузовоз. Садится огромный лайнер. Двое девушек-полицейских у приплюснутой угловатой машины. Одна с автоматом, вторая с овчаркой на поводке. Дутые куртки-броники, шлемы, блестящие высокие ботинки и голые ноги, прикрытые шортами до колен. Странное впечатление — смесь военного и мирного времени. Пёс широко раскрыл пасть, свесил розовый язык набок. Жарко ему на этом раскалённом бетоне. Маленькая группка людей посреди груды багажа за таможней, в тени огромной морской яхты. Белые борта, синяя надстройка, золотые чёрточки лееров. Кофры-кофры-кофры. И торцом к ней характерный приплюснутый торец саркофага. — Девочка моя, Оливочка! Мы с тобой одни остались! Мама сидит на рыжем кривоватом кофре. Оливка узнала этот нескладный, давно поломавшийся чемодан. Мама когда-то ездила с ним в командировки. Позади возник несколько обтрёпанный, но всё ещё пузатый дядя Вася, отец Иона. Почти неслышно подъехал синий вэн. За ним ещё одна похожая машина — то ли большой джип, то ли маленький капотный автобус. — Что же. Добро пожаловать в Рубид, — вздохнул над ухом Рудольф Захарович. — Давайте грузиться, дамы и господа.

***

Маму увели отдыхать. Маме позвали семейного доктора господина Минина. Обходительный врач накапал успокоительного, посчитал пульс. Господин Аташев-старший и отец Симы Дмитрий Павлович пьют местное вино с Рудольфом Захаровичем и тихо обсуждают положение. — Туристические сервисы сейчас ни о чём, Дмитрий Павлович. Поступайте, ей-богу, ко мне в логисты. Не вечно же это безумие. Особняк Градских посреди огромного парка полон бледных гостей. Оливка полулежит в кресле на веранде. Колышутся белые полотнища занавесей в проёмах, под ногами прохладный каменный пол. Рядом Сима и её мама Соня, мама мамы Сони, бабушка Нина. Мадам Аташева, Любовь Кирилловна. Виктория Демьяновна, жена Рудольфа Захаровича, вышла распорядиться насчёт чая. Марина притихла рядом с Олесей. Нет, она добрая девушка, только болтлива, конечно. Обняла Оливку, к плечу виском прижалась. К услугам женщин автобар с прохладительными. Обедают здесь вечером, когда спадает жара. — Надо написать Иону, — Олеся глотает слёзы. Перед глазами не мозаичная колоннада, а папа. Папа в старом костюме возвращается из школы. С собой планшет на руке и небольшая корзинка. Автодоставка это само собой, но покупать фрукты для Оливки и Черешенки, как папа зовёт маму, в супере на углу и нести их самому так мило. Папа собирается на рыбалку, в прихожей высокие бахилы, кепка с накомарником, длинное, тонкое удилище и негнущаяся куртка цвета хаки. «Где мои грузила, Чери?» Мама, чуть раздражённо: «Ты их на серванте забыл!» Где мои грузила, Чери? — Напиши, конечно, — шепчет Марина. — Пойдём в женькины комнаты, там деск свободный. Женька, это Евгений Рудольфович, старший брат Марины, он уже обер-бригадир, командует корпусом Колониальной Армии, а раньше был легион-колонелем, но его колонна попала под сокращение. Олеся видела ролики — красавец-блондин, натуральный аристо. И как он сошёлся с невидным, грубоватым Стаховым? «Альмарак-Норд, Рубид, Хларау. 2ДрД, 5Бр, 538Эск. ЛС Аташеву И.В. Ионушка, папа умер в дороге. Я повезу его хоронить на север, чтобы мы с мамой смогли навещать могилу. Остальное — благополучно. Оливка». «Альмарак-Норд, Верхние Чащи, Елецградский округ, Лучинский уезд, поместье Стафорт. Любезная госпожа баронесса Лариса Георгиевна! Отец Олеси Павловны не перенёс спейса и скончался по выходу из третьей по счёту ирреали. Олеся Павловна повезёт хоронить его на север, вместе с мамой своей и семьёй Аташевых. Огромная просьба оказать содействие. Заранее сердечно благодарна. Марина Рудольфовна, княжна Градская». Адрес, разумеется, необязателен, достаточно кода. Но здесь так принято и не только между аристо. Ответ прилетает почти мгновенно: «Альмарак-Саут, Светломорье, Светломорский округ, поместье кн. Градских. Олесенька, бери билет до Радостного. Сообщи нумер поезда. Автомобили и люди будут ждать. Батюшка Феодор упреждён. Лариса фон Готтеншафт-Стахова». 17-го мая гроб погрузили в багажный вагон, а три дамы в чёрном и потрёпанный господин заняли купе 2-го класса в пассажирском вагоне поезда Светломорск — Незнамово. Оливка решила, что шиковать за счёт князей неприлично. Веррисы остались у Градских. Остроносый локомотив помчал состав на север.