Белые Росы Мёртвой Земли

Тесса Темезия, военный госпиталь Сергей Рокотов «Боже мой, боже. Только не это!» — капитан Рокотов уставился в веллмон на стене холла. Шли ньюсы. Толпа в пижамах и трениках вокруг бурно обсуждала происходящее на экране. Веллмон показывал бой на окраине Ново-Ржева. Камермен засел за остатками ограды, рядом с гауссманом и двумя стрелками. Чуть в стороне закопалась в обломки многоблочника самоходка. С холма над городом несколько танков обстреливали позиции, но войска гарнизона пока держались. Меж машинами пробирались вперёд фигурки в зелёных скафах. Щитки прикрывали грудь, живот, руки до локтя и ноги от колена до ступни. Полуприсев, постоянно посылая очереди в сторону защитников, великорусская пехота продвигалась вперёд. Режущий уши удар, перед оградой вздыбился столб разрыва, с неба просыпалась земля и мелкие камушки. Гауссман даёт очередь в ответ и тут же подхватывает своё тяжёлое оружие, бежит в тыл, за изломанную стену с остатками оконных проёмов. Внутри что-то лениво горит, через остатки крыши пробивается столб бело-коричневого дыма. Стрелки бьют с автоматов, прикрывая товарища. — Быстро! Отходим! Изображение скачет — ньюсгруппа перебегает за угол дома. Окна и двери выбиты, двор завален обломками мебели, брошенными в панике вещами, поваленными деревцами. Яркими пятнами, нелепые в грудах мусора и хлопьях обгорелого пластика, детские игрушки. В кадре — механическая птичка. Жёлто-зелёное крылышко вяло подёргивается, клюв беззвучно открывается-закрывается. Несколько мятых и рваных остовов автомобилей, разбитый армейский грузовик без дверец и стёкол. Кунг сбросило с шасси под раскидистый каштан. Солдаты прячутся в гараж с распахнутыми воротами. Внутри заметен верстак и груда битых банок — возле них осклизлым ковром раздавленные соленья. Хлопок, все валятся наземь. Из-за дома раскатывается по земле бордовое марево. Земля трескается, грузовик на глазах плавится, металл стекает на землю, шипит, парит. Каштан разом вспыхивает. — Плазма! — орёт молодой лопоухий парень. Он весь в рассоле, глине и пыли, куртка порвана. По рябому лицу текут грязные дорожки пота. — Швыдче, швыдче! — Едва ручейки металла останавливаются, ньюсменов тащат дальше, сталкивают в траншею, рассёкшую узкую улицу. Внизу полно народу. Расчёт миномёта то и дело бросает в ствол мины. Для скорости стрельба идёт самозводом. Бросок — отскок — выстрел. Глухой густой «бум». Это бьёт по танкам самоходка. Откуда-то издалека доносится вой, в небе — десяток ракет. Они разворачиваются, плюются огнём и устремляются вниз. Грохот разрывов непрерывный. В нише скорчилась женщина — оператор БПЛА. Камера показывает крошечную голку. На холме сплошной дым, видно пламя. — Две брони минус, — комментирует тётка, утирается грязной тряпкой. Судя по красному носу, она простужена. Офицер, по виду резервист, такой же, как и его солдаты. Средних лет, нервный, сидит подле операторши. Мешковатая форма, погоны пришиты криво, ремень что называется на яйцах. Кобура съехала на промежность. Камера захватывает сержанта — а вот он само спокойствие. Здоровый грузный дядька в выцветшей хамелеонке с петлицами десанта. Кадровый, это видно по манере держаться. Человек-глыба с густыми бровями. Старый карабин в руке выглядит игрушкой. Вот тебе, бабушка, и дожил свой век в отставке. Глухой удар. — Ложи-и-ись!!! — орёт сержант. Солдаты падают на дно траншеи, кто-то приседает на корточки. Небо над окопом подёргивается маревом и пылью, а затем слышен треск — словно толстую бумагу разом рванули. — Вот и расхреначили арту, — комментирует сержант. — Слыш, бабочка, рвали бы вы, пока нас дымом от неё прикрыло, — обращается он к камермену — или камердаме. Из-за разрушенных домов поднимаются густые чёрно-коричневые клубы. С шорохом осыпается с бруствера земля. На другой стороне улицы дома ещё целы, но изнутри их заполнило рыжее чадное пламя, лижущее остатки рам и проёмы дверей парадных. На дворовом проезде стоит горелый остов вэна. Внутри — чёрные головешки. Это всё, что осталось от семьи, пытавшейся уехать. Картинка меняется. На экране — бункер или попросту подвал. По стенам развешены терминалы, посередине за столом — диктор. Судя по его виду, он, скорее, привык комментировать светские новости или вести ток-шоу. Длинные лохмы, дёрганые движения рук, неприкрытое беспокойство. Глаза на узком лице так и бегают. Речь скороговоркой. Мужик, наверное, торопится оттарабанить и смыться, пока не поздно. — Это было прямое включение с восточной окраины, — комментирует он. — Эвакуация гражданского населения продолжается. Руссы перерезали Валентиновское шоссе сегодня, в семь утра. Ассольское пока находится под контролем городских отрядов, но простреливается на протяжении шести вёрст. Железная дорога повреждена и восстановить линию не представляется возможным из-за постоянных обстрелов. Единственной дорогой остаётся Бирское шоссе, но движение осуществляется только ночью из-за атак беспилотных аппаратов. Вопреки закону войны, руссы обстреливают даже те автобусы, где на крыше изображён красный крест. Принято решение закрасить этот знак, поскольку он лишь облегчает противнику прицеливание. На данный момент в городе ещё остаётся около семи тысяч особ, подлежащих эвакуации. Для их вывоза потребуется — ориентировочно — трое суток. В толпе больных не прекращается гомон: — От, суки! По кресту бить! — Какого хрена они в Ассоли сели?! — Так ясно дело — Царск и Рамидия под особым контром! Такие они дураки, ага. — Падлы! — ярится маленький сапёр-лейтенант со сломанной рукой. — Нашли кого послабей! — Будто ты бы по-иному сарбаил. — Проклятье! Основные силы у нас на юге. — Да перебросят. Долго, что ли, рэйлом-то? Рокотов побрёл в палату и рухнул на койку вниз лицом, пока никто не заметил, как его колошматит. Тело свело судорогой, горло сдавило, словно клещами. До боли, до удушья. В груди рос ком бетона с торчащими арматуринами, взламывая рёбра изнутри. Из коридора доносились отзвуки ньюсов. — Велра-параша! Победа будет наша! — скандировали где-то девчоночьи голоса в репортаже об отправке войск на север. — Сотрём в порошок мерзавцев! — уверял баритон. — Помолимся, братия и сёстрия, о даровании победы оружию славянскому, — гудел густой бас. — Господи, бедные люди, — причитала женщина. — Вмиг потерять всё! — Стрею, Стрею бомбить надо, — выдавал на-гора мнение кто-то из больничных экспертов. — Космодром подскока, считай. — Потери гражданского населения на двенадцать часов — около трёхсот особ. Уничтожено семь танков, до ста единиц живой силы противника, четыре БМП и одна ракетная установка. Потери наших бойцов в Ново-Ржеве — сто пятьдесят ранеными, тридцать семь погибшими, — сухо информирует диктор «Центроньюс» — Потеряно две САУ, один истребитель, до двадцати единиц лёгкой бронетехники, одиннадцать автомобилей. Да здравствует Славяния, великая держава! От моря до Урала раскинулась страна. В сердцах храним мы честь отцов и славу. Живи, Славяния, да здравствует наш царь! Нас государь ведёт к великой цели, Через труды для счастия народа. В труде и рати мы неутомимы — Мы никому не отдадим свободы! Растим поля и усмиряем бури, С земли сотрём навеки вражью тварь! Взвевайся знамя — в небе Белый Сокол! И царствуй вечно, славный Государь! После гимна, который Серж, вообще-то, считал довольно корявым, на коленке писаным каким-нибудь старым дураком из «вернейших» первого государя Славянии, Леонида «Онежского» Лагоды, из наруча ошалевшего от патриотизма пациента забренчало мятыми кастрюльками старинное, как дерьмо бегемота, Кровавым заревом закрыло небеса, Ревёт машина, дан сигнал к атаке. Увижу ли я вновь твои глаза, Пятно от вишни на расстёгнутой рубахе? Это был старый марш бронегренадёров. Потом его перехватила мотопехота, потом свой вариант забубенили десантники, катерщики… Несчастное «кровавое зарево» юзали все, кому не лень. По сравнению с ним марш драгун — Тихим шагом вдоль границы, Вдоль заброшенных дорог, Мы идём, след в след шагая, За камрадом на восток. — казался просто колыбельной. Сергей ногой задвинул дверь бокса. Ломка трясла жёстко, но ещё жёстче билось в мозгу, что он-то валяется в проклятом лепильнике, а Владька там, под обстрелами. Уже было известно о высадке великоруссов в Хларау. Но иных сведений не было. Что там, как там — неизвестно. Штаб пятой бригады уничтожен почти полностью, комбриг ранен. Кто командует — бог весть. «Береговая линия готова к обороне! Толку в этой обороне! И толку от недоделанных фортов! Скорей, Злата руссов остановит, чем драгуны с лёгким вооружением — танки. Разве что второй стрелковый двинут. Это хоть частью Легион, как ни зови. Но пока улита едет, Владика закопают. Блин, точно закопают. Не будут же эти суки терпеть под боком батальон. Эта восьмая слабовата, все там на чиле. Тоже, небось, зароются в капониры, да будут — максимум — мехзверями беспокоить, патрули да разъезды резать. Уй-юй-юй, как живот-то режет! А-а-а, с-с-сука-а-а-а!!!» Рокотов сжал зубами тугую колючую подушку — лишь бы не орать как резаный, от бессилия. Наволочка стала мокрой. Он рыдал, не стесняясь своих слёз. Пальцы вцепились в борта койки. Его место там, рядом с любимым. Но не выпустят, гады. «Курс — десять дней, а ещё неделя не прошла! Божечки-божечки, что же делать, Серёга?! Владик, Владик, жизнь моя, судьба и сердце! Умереть — так вместе!» — Он застонал, вжимаясь лбом в промокшую насквозь подушку.

***

23 мая 2389-го года Альстар-2 Нойе-Саксония (королевство Саксония) курорт Баумвальд Баумвальд — дивные места для любителей охоты, рыбалки и сбора ягод. Густые заросли, тихие речки, загадочно мерцающие озёра под стройными светло-кофейными лесами. Курорт занимает территорию в целый остров, когда-то выкупленный хозяевами шаг за шагом. К услугам клиентов — бунгало в бывшей деревеньке, нумера в любом из бывших поместий, лофт-боксы в низком здании, где некогда была фабрика. На все вкусы и кэшники, короче. Небо над Аль-цваем высокое, розоватое, с оранжевыми облачками или густо-жёлтыми тучами. Весна и начало лета на острове Теппен холодные, курорт закрывается на профилактику. Тишина и покой охватывают остров. Но это только кажется непосвящённому. В корпусах кипит работа по замене и ремонту мебели, оборудования, посуды, постельного белья, ковров, сдаваемого в аренду оружия и снаряжения, электрокаров и рыбацких снастей. На берегах озёр и моря заново смолят лодки, используя старый дедовский способ, чтобы новомодная химия не травила ни флору, ни живность. По дорогам носятся грузовики с припасами, на космодроме в северо-западной части острова то и дело садятся спейсшипы. Бывшее поместье Бергмайер, а ныне главный офис Баумвальда, ярко освещено и днём, и ночью. На всё про всё — два с половиной месяца. Учитывая размах предприятия — не так уж и много. Именно в конце мая в выделенный сектор астропорта Теппен начинают садиться разномастные корабли. Покрытые шрамами многочисленных ремонтов угрюмые старые крейсеры и новенькие изящные корветы, зубастые пираньи-эсминцы и пузатые неповоротливые транспорты, невесть из чего собранные уродцы и стремительные скауты. Объединяет их одно — Алый Череп на киле. Флибуста. Круг Капитанов. Кого только не увидишь на этом традиционном сборище. Все расы и нации, хуманы и алиены. Бороды и шерсть, руки и щупальца, лапы и клешни. Последние годы прилетают настолько невероятные существа, что у них именования в Ойкумене нет. Флибуста выходит за границы Млечного Пути. Отбросы иных галактик потянулись в Круг, за богатством и грозной славой. Самые привычные вещи в далёких мирах — чудо, диковина, артефакт. Крутится по дороге полупрозрачная спираль меж мирно беседующими диренцем и альбеном. Плывёт в небе сыплющий искорками огромный лист лопуха, обменивающийся со стаей хинджаров свистящими звуками. Гусеница с растроенным загнутым кверху пушистым хвостом примеряет стетсон, любезно одолженный капитаном Степлтоном. Степ хохочет, глядя, как «коллега» пытается закрепить шляпу меж четырёх острых рожек. На глазах прорастает сквозь траву дорожка конусообразных кустов — это тянет на совет рот и уши гаскальт. Он и дерево, и сам спейсшип. Паноптикум. Монстрятник. Было бы даже весело, если забыть о том, что прилетевшие на Круг — самые жестокие мерзавцы галактики. Вон идёт бритая наголо дама в светлом кожаном платье, перекрещённом чёрными ремнями. Платье и ремни — из человечьей кожи не в один слой. Сколько несчастных пошло на один такой наряд? А сколько шаатов приняло страшную смерть, чтобы Макси-Волчица, она же Лауда Макси Эт, могла гордо кивнуть подруге-сопернице Дейне Кай? Седые волосы Волчицы завязаны в хвост, зеленоватая с серыми ромбиками змеиная кожа плотно облегает полную, но мускулистую фигуру. Лауду сопровождает маленький тощий старичок в белом костюме — новый борт-врач, почтенный гость на Круге — Игорь Элис Деревян. Тоненькая бородка клинышком, дребезжащий смех, очаровательная старомодная учтивость. Хозяин Баумвальда когда-то сам поднимался по каменной дорожке от космопорта к этому дому. Тогда курорт был много меньше. Кровавые деньги сделали его таким огромным и изолированным от внешнего мира. Дерек Хельга Теббион, человек, от которого осталась только голова на плечах стального андроида, готов принять дорогих во всех смыслах гостей. — Если бы ты чекнул трассу, вонючий ублюдок, я бы не потерял свой корабль! Толстый палец Огнебарта вытянулся в сторону ухмыляющегося Ронко. — Если бы ты хейвил помани брейна, Барт, ты бы не интрансил в литтораль, — возразил Хорёк. Угрозы Рыжей Бороды смешны Ронко. Капитан, вернувшийся на центрокапсе, не капитан. Орать Огнебарт может хоть до треснувшего пуза — из Круга он вылетел, пока не заведёт ньюшный шип, а у него скин через шоссы лайтит. Вот и рвёт пасть, стремясь хоть писик урвать с добычи. — Прибери вокс, Фламмбарт, — поддерживает Хорька Камаль Андеро, командир «Меча Шайтана», воентранспорта с девятнадцатью тяжёлыми рейлганами. — Ты зафейлил, прими поражение с честью, — Осман поправляет любимую чёрную феску и опускается на своё место за столом, заставленным бесчисленными лакомствами, самыми вычурными блюдами и бесконечными рядами кувшинов, горшков, бутылей. — Наш брат Петер томится на каторге! — восклицает Огнебарт, взмахивая руками. — Я потерял всё! А эта хитрожопая рэтти аскает три лимона солов! Это несправедливо! За центральным столом, где расположились адмиралы Флибусты, высокий одноглазый старик с выкрашенными в фиолетовый цвет ушами и висками чокается серебряной кружкой на добрые четверть галлона с Макси. — Токни, май гёрла, ауас сентенсион. Волчица встаёт. Она горбится, упирается руками в стол. Жёлтые зубы оскалены — её верхнюю губу когда-то снесло саблей умелого контрабордажника. Подшивал гёрле киссмейкер тот самый Игор, да не дошил чего-то, вот и кажется, что Волчица постоянно скалится. — Бартоломью Тереза Джонс! — выстреливает адмиральша. — Ты зафейлил и Петер Вранец тоже. Таску писом дейс сениор Ронко. Це та-а-ак? — спрашивает она, обводя глазами собрание. — Так! — Верно! — Ронко! — Ронко-Хорёк! Звучат возгласы с разных сторон, стучат друг о друга разные посудины. Пей за Ронко, бразерс! А-апс! Уф-ф, хорошо пошло! Огромная зала, отделанная голубым дубом, освещена цилиндрическими прожекторами и светопанелями в полупрозрачных фильтрах. Свет мягкий, рассеянный, изменчивый. Лица в нём плывут, теряются, толком не разглядеть примет. Лишь посредине скрещиваются четыре белых луча. Вонтишь токинг — шойни фейс. Плывут облака дыма от трубок и элрет, папирос и сигар. Огнебарт молчит, в упор глядя на Гарри Сару Элис Триз и его дьяблову бэбиссу. — Ринг токинг — ю из ауа бразер, — продолжает Макси стальным тоном. — Ринг сурпразит тебе пол-ханда солов. Гоу в спейс, бразер, неси Ред Скулл фо террор Ойкумены! Барт молча опускает голову. Круг дал ему пятьдесят соларов, этого хватит на курьер или старый шлюп. Что же, всё заново. Ничего. Кто не падал, тот не взлетал. Центрокапсулу продаст — ещё солов тридцать. Вот и пушки. Он земно кланяется и отступает в марево дыма. Он ещё вырвет херц у мерзавца-латино. А лучше — боллс! Точно! Кастрировать сексера. Пусть лайфит и мучается, проклятый скунси. — Сениор Хосе Ронко! Хорёк выступает под перекрестье лучей, гордо подняв голову. — Ты привёз мало, бразер. Ты не привёз мэйна. Олл вис мы найфим и без твоих данных, — презрительно цедит Макси. — Тебя посылали за сервом, а не за файлами. Вис из фэйл, бразер. Вис из фэйл. — Но сениора альмиранте, как бы я закатсил гидромп? — Хорёк обескуражен и возмущён. Всё ясно, как дэй! Эти бастардс зажали его законные солы! — Вис из ю трабл! — отрезала сениора альмиранте. — Ринг респектит ю энд ю мэнс, энд хонор морти ю скаутси. Бонус в ханд солов, — она обрушивает меж тарелок ребро ладони. — Энд баста! Хосе склонил голову. Большего с семейки Триз не получить. О, бастардс! Сотни хватит отчилить в Галлуре, подлатать «Кинжал», поставить монументс Луно с Ольви и сдейсить ходули фо Эйси. У неё будут лучшие ходули в галактике — гёрла заслужила. Жаль прелестные футки скаутси. Гангрена, сука ты безжалостная! Капитан Ронко безмолвно положил кристалл на алмазный поднос, поданный почти голой чернокожей девчонкой. Покачивая попкой, афро понесла добычу в жадные лапки альмирантес. Ну ничего. Гордый испанский идальго не забывает обид! Он ещё отомстит всему поганому сборищу, обрушившему его надежды и мечты на долгую тихую жизнь в уголке Ойкумены! Ведь ни одна битч не подала голос за него! Ни одна, включая старого кореша Андеро. «Я из твоего скулла писсуар сбилдю, турецкая морда!» — решает Хорёк, возвращаясь в свой угол. По дороге он замечает, как воронка иногалактической твари всасывает отчаянно извивающуюся вьетку-пленницу с заткнутым ртом. То ли трахает, то ли жрёт. Хорёк не знал, как там оно у иногалактов, да и не хотел знать. По его глубокому убеждению, Круг зря принял к себе этих фриков. Как бы они самих альмирантес не всосали вместе с прочими кэпами.

***

Рубид Валентиново Город горел. Огромные клубы дыма стлались над перелесками и полями Ассоли. Полыхали руины домов и заводов, пламя пожирало брошенные остовы авто и вагонов, огненные дорожки пластилитовых мостовых растекались в канавы и водостоки. Валентиново больше не существовало. Его подпалили сами защитники, когда танки проломили вторую линию обороны между окраиной и центром. Руссы едва успели отступить и теперь обосновались северней бывшего поселения. Маликов рвал и метал — эти рубидеры оказались упорнее, чем он ожидал. Гражданское население не стало разбегаться, а взялось за оружие. От Ново-Ржева пришлось отступить, покуда не окружили. Он потерял полтора батальона на тридцатитысячном городке! Хорошенькое дело, чёрт его возьми. А что будет, если попытаться взять тот же Ассольск, миллионник? Да там же его в блин раскатают! И кто?! Пацаны и мужики с ружьями? Командующий первой волны отдал приказ двигаться на север тремя колоннами — по шоссе пойдут бронемашины, артиллерия и грузовики, по флангам — танки, ЗСУ и мотопехота. Поганец Синегуб высылал крайне мало истребителей для прикрытия. Рубидское ВВС ночью нанесла удар по позициям — пехота понесла жестокие потери, а часть разбежалась — слетел чипинг. В десять утра адъютант доложил, что колонны начали вытягиваться на шоссе. В дезертирах пока числится рыл двести, остальных удалось отловить и начипить. — Хрен с ними! — решил генерал-лейтенант. Он откинулся на спинку кресла в команд-машине. — Выдвигаемся, са… — Возду-у-ух! — заорал кто-то справа. В следующее мгновение страшный удар выбил сознание из Маликова и отглушил все звуки. Бомба упала рядом с транспортёром и перевернула его. ЗСУ открыли бешеный огонь, но бомбардировщики уже удрали, сбросив с одного налёта весь груз по принципу «На кого бог пошлёт». Когда Маликов очнулся, то первое, что он увидел, была голова майора Смирнова, второго адъютанта. Голова насадилась ртом на любимый заварочный чайник генерала и свесила через стол длинную тонкую жёлто-коричневую кишку. Воняло дерьмо, которое вышибло из ошмётков адъютантовой тушки, а на бывшем борту, ставшим полом, мирно стояли сапоги с обрубленными по самые голенища ногами. Маликова вырвало на и без того изгвазданный мундир. Лишь к полудню потрёпанная колонна штаба вытянулась на шоссе и пошла на север. Генерал-лейтенант решил идти на Крутичи — небольшой посёлок на границе провинций Ассоль и Хларау. Затем брать Клесвицы, а там — уж глядишь — и вторая волна подоспеет. В холмистой степи с редкими посадками хорошо высаживаться, но тяжко укрепиться. В конце концов, можно и на Клесвицы не идти, Крутичей вполне хватит, чтобы дожить до переформирования. К тому же там шоссейный узел и железная дорога. Так что задачу контроля над путями сообщения он выполнит. 24 мая на рассвете левый фланг атаковали два пехотных полка и один танковый, с тыла навалились драгуны первой дивизии. Первым ударом они отгрызли пол-обоза. Маликов велел прорываться на посёлок, до которого оставалось жалких семь километров. Под постоянными обстрелами и бомбардировками ударная группа с ходу взяла Крутичи и первым делом вырезала к чёрту всё гражданское население. Во избежание удара в спину. Танк проломил стену монастыря и ударил плазмером. Большинство насельников были уничтожены в трапезной. Пехота кинулась зачищать помещения и нарвалась на запасы пива. Ротные и батальонные командиры обнаружили в стельку пьяных солдат, многие из которых только сейчас толком осознали, что они уже не в учебном лагере, а на войне. Чипы не действуют на пропитанный алкоголем мозг, так что пришлось разбираться по старинке — пинками, ором и показательными расстрелами. К ночи на 25 мая великорусские войска худо-бедно закрепились в Крутичах, на господствующих высотах вокруг. Получился кривой треугольник. 65.000 бойцов. По периметру — танки, за ними — арта. Пехоту рассовали в наскоро вырытые траншеи и строения. Маликов обосновался в монастырском подвале — поближе к провианту и выпивке. В три утра славянские войска начали артобстрел позиций противника. Неожиданно проснулся Синегуб и оказал поддержку. Есть такая уловка. Называется по-простому «хреномёт». Заключается она в том, что любая хрень весом от кило и выше, сброшенная с высоты в сто километров, наделает бед не меньше бомбы только за счёт кинетической энергии. Боясь отправлять на верную гибель в литорали огромные палубные бомберы, адмирал велел вывести в неё и отпустить на волю-вольную мусорные контейнеры эскадры, обломки спейсшипов и орбиталов, выловленный в спейсе металлолом. С этим палубники успешно справились, несмотря на противодействие истребителей «Гранда». Потерять двадцать семь машин из ста девяти — нормуль. На Южную Группировку из трёх мотострелковых, одного инженерного, одного танкового полка обрушилось в общей сложности две с половиной тысячи тонн отходов. Часть сгорела в высоченной атмосфере Альмарака, часть унесло сильно в сторону, что, впрочем, командира эскадры ничуть не огорчило — оно всё равно упало на Рубид. Но и такая недобомбардировка нанесла ощутимый урон. Стокилограммовые контейнеры разносили танки вдрызг, а из бронемашин и орудий делали просто груду металлолома. Тяжко пострадали и драгуны — девятнадцать эскадронов 1-й Дивизии были признаны полностью уничтоженными. Снять все рубидские части с позиций командование не могло. Неизвестно, где высадится вторая волна. А в том, что она будет, штаб КА не сомневался. Южная Группа перегруппировалась, закрепилась, но атаковать даже свою сторону треугольника не могла. 27.000 у великоруссов с юга, версус около 7.000 у славян не давали шансов на успех наступления. Всего же у Маликова осталось 63.000 стрелков. Западная Группа в 11.500 бойцов 1-го стрелкового корпуса только подтягивалась со стороны Биры. Северная — 15.000 — прикрывала Рокоград. Восточная — 12.000 человек 2-го стрелкового корпуса и 10.000 драгун могли наступать только по узкому перешейку меж болот. Ни у кого из них не было шанса пробить оборону на своей стороне. Но и у Маликова не хватало сил наступать. Зато ему достались обширные склады с концентратами супов и киселей гамбургской «Эрзен ГмБХ». Получилось чисто случайно. «Эрзен» арендовала склад для перевалки продукции на Геллу. В результате хитромудрого маршрута через Альмарак компания экономила на пошлинах. Вот эту-то немудрящую еду и захватил один из батальонов экспедиционного корпуса. С трофейными запасами можно было не беспокоиться о провизии добавочную неделю. Маликов немедля зарылся в землю. В гробу он видал становится героем. Возник цейтнот, в котором время работало на руссов.