no alarms.

— Кто такой Баки? Тот мужчина… на мосту. Он так назвал меня. — Двойную дозу. Боль. Боль-боль-боль. Когда это закончится? Боль. Он молит о смерти, он впервые умоляет. Боль. Его пытаются вытеснить из его же головы. Боль. Нужно сказать Стиву, что на 39-й уличные подонки. Боль. Где Стив? Боль. За ним никто не придёт. Баки мычит, сжимая зубы так сильно, словно они снова защищены капой. Но у реального Баки, того, которого мы знаем, капы нет. У него пот стекает по вискам, смешиваясь со слезами, у него руки вот-вот разорвут подушку, у него самый худший кошмар в жизни. Никакого Баки никогда не было, был только Зимний Солдат. Момент страшного осознания, что это нереально. Что жизни «после» не было. Его не существует. — Бак! Бак! Да блять, — Сэм ругается своим сонным голосом и отвешивает мужчине пощёчину. Удивительно, но это срабатывает: Барнс открывает глаза и таких глаз Сэм у него еще не видел. Каким взглядом Барнс его только не окидывал — и гнев, и жалость, и гордость, и счастье, но этот… Безусловный страх. Чистый страх с мольбой. Боже, что же он пережил… — Это я. Сэм. Бак, смотри на меня. Сейчас 02:27, тебя зовут Баки Барнс, ты в Делакруа, — Сэм отчаянно хватается за чужую шею, прижимая его лоб к своему. Баки тяжело дышит, а слезы не прекращают течь — они словно неспособны остановиться. Это слезы за все те года, которые он молчал. Это слезы за Зимнего Солдата. Он пытается дышать, пытается, но задыхается снова и снова. Вдох — как выдыхать? Еще раз вдох — он не помнит как дышать. Уши наливаются красным, все горит, каждая частичка тела сгорает заживо. Господи, он снова в аду. — Дыши со мной. Давай, Бак. Слушай сердце, — Сэм аккуратно кладёт чужую ладонь на собственную грудную клетку, где предположительно находится сердце и начинает глубоко дышать, не отпуская Барнса. Баки ничего не слышит. Он ничего не слышит, но все чувствует. Тепло. Сердцебиение. Пелена. Сэм. Сэм-Сэм-Сэм. Получается не сразу, но Баки выравнивает дыхание, теперь они шумно дышат в унисон, вторяя друг другу. И это настолько близко, настолько интимно, что обоим кажется это нереальным. — Сэм. Баки может говорить. Он выдыхает чужое имя, почти не разбирая буквы. Короткое слово из трех букв, а до чего нежное. — Баки, боже, блять, чтоб ты, блять, еще раз… — Сэм пялится на Барнса, уже отстранившись, перерывая телесный контакт, — не пугай так больше, пожалуйста. — Извини за это, обычно такого не бывает, — хрипит Барнс, вытирая слезы словно это было чем-то постыдным, словно они были слабостью. — Перестань, я просто… Ты был… autre homme. Я испугался. Баки молчит. И почему Сэм единственный в этой комнате, который тяжело дышит и не может осознать того, что только что пережил, как эта штука работает? «Это называется забота, придурок» — мысленно осекает себя мужчина. На Барнсе мокрая от пота футболка, прилипшая к телу. Рядом стоит розовый будильник — виновник происшествия. Господи, это все из-за глупого рождественского подарка. Бак тут чуть не задохнулся потому что у Уилсонов зарплата гроши, а будильник из Диснейленда не работает. — Извини, — Сэм бросает взгляд на выключенный телевизор. — Все нормально, это я должен просить прощения, — Баки выбирается из кровати, чтобы переодеть футболку, — разве тебе, как Капитану Америке, не выдают пособия или вроде того? Стиву точно шла часть государственного бюджета, — Барнс стягивает футболку, пряча спину, — снимись в паре школьных роликов, да задницей на телеке посвети, — продолжает мужчина, надевая розовую футболку, которую подарила Сара. А Сэм в ахуе. У Сэма челюсть сейчас предательски разобьется об пол, а глаза выкатятся из орбит. Не то, чтобы он был падок на пресс и кубики мужиков, но он был чертовски падок на пресс и кубики Баки Барнса. Он говорил, а Сэм слушал и пялился, как маньячила. Пусть Бак говорит. Что угодно. Пусть расскажет ему как добывал первое издание Хоббита, расскажет про Долорес из 40-х, про Гарри Стайлса, про перевал Дятлова, про все-все-все. Лишь бы не молчал, лишь бы без страха в глазах и со способностью дышать. Такой открытый Баки был лучше всех на свете. Особенно с голым торсом, но это как приятное дополнение. — У меня назначена встреча с одним университетом, чтобы я толкнул мотивационную речь, но это пока все, — Сэм пожимает плечами, словно они не нуждаются в деньгах больше, чем в чем-либо еще. — Это положит начало твоей карьеры на телевидении, — Барнс садится на диван перед Сэмом, — прошло всего ничего с твоей последней речи, уверен, на твою мордашку поступит много запросов, — хмыкает мужчина, окидывая того оценивающим взглядом. — Ненавижу тебя, — цокает Уилсон, но улыбается. — Неправда, ты меня обожаешь, — Баки начинает взбивать подушку и устраиваться на диване. — Кто тебе такое сказал? Больше с ним не говори, — Сэм настоящий придурок, потому что сидит на корточках перед диваном и улыбается домашнему Барнсу, как будто он являлся восьмым чудом света. — Сэм. — М? — Искорки. — Закройся. И снова хорошо. Уютно. От Баки несет потом за метр, а Сэм в одних шортах. И Уилсон пытается запомнить такого Баки — открытого, шутящего, родного, тёплого и вонючего. Кра-си-во-го. — Я буду тут, окей? — Сэм облокачивается спиной на краешек дивана. — Слушай, ты не обязан… — начинает Барнс и так чувствуя нескончаемую вину перед этим человеком. — Но я хочу. Молчат. Дышат. — Спасибо. — Доброй ночи, Бак. На утро Сэм не чувствует свою шею и поясницу. За ночь он успел переложить голову на ноги Барнса, обхватив их одной рукой. Тело пробыло в развернутом положении полночи, странно, что все конечности не отекли. — Сэ-э-эм, — тихонечко хрипит Барнс едва проснувшимся голосом. Баки мало что чувствует, но много что помнит. И Сэм Уилсон в его ногах однозначно не является хорошим вестником. Сэм был тут, когда он в нем нуждался. Сэм стал его воздухом и научил заново дышать. Осознание. Сэм Уилсон — его герой. Баки по-дурацки смотрит на сопящего мужчину, который извернулся в очень уж странную загогулину. Боже, у него всегда были такие длинные ресницы? А он и не замечал. Веки немного подрагивают, а рот слегка приоткрыт. Красивый. Барнс давно уже принял в себе тот факт, что считает Сэма красивым. У Сэма модельная внешность, но не смазливая. Острые скулы, глубоко посаженные глаза, широкие губы, прямой лоб и волевой подбородок. Баки знает Сэма при полном параде, знает в костюме, знает в крови, даже в тройке видел, но такой Уилсон становится настоящим открытием. Домашний и совершенно расслабленный. Не Капитан Америка, не Сокол. Просто Сэм. — Ты пялишься, — бормочет мужчина, жмуря глаза от мягкого света. — А ты красивый, — вот так просто говорит Барнс, начиная шевелиться. — Кажется, я все еще сплю, — зевает Сэм, совершенно не переваривая слова Баки. Уилсон чувствует шевеление под собой и оказывается вынужденным открыть глаза. Помятое лицо Баки — и вам доброе утро. Ответ почему его подушка внезапно ожила находится сам — он спал на ногах Баки. Ахуенно. Сэм жалостно стонет и отрывает голову с чужих конечностей — боже как все болит. Его задница несколько часов была прикована к полу, корпус повернут, а шея запрокинута. Ему срочно нужен массаж. Желательно три подряд. Желательно чьей-нибудь бионической рукой. Баки вылазит из дивана как только на ногах больше нет веса чужой головы и первым идет в душ — раз он проснулся раньше, то ванная его. Такое негласное правило в доме Уилсонов. Сегодня душ ощущается как настоящее спасение. Сэм же все еще пытается встать, но на деле ему помогает Сара, которая как самая-лучшая-сестра-на-свете не спрашивает как он загнал себя в подобное положение. Сара девушка умная, она все видит и все понимает, но никогда не вмешивается. Ее рука всегда на готове чтобы отвесить им обоим подзатыльники, но рот на замке. Пусть она не проникается таким глубинным доверием к Баки, но она готова вверить ему Сэма.