Ночь, когда сбываются мечты (+18)

Минхо, замирая сердцем и понимая, что ничего хорошего сейчас не увидит, так как у него уже от одного этого голоса стало жарко внутри, чуть скосил глаза и перед ними появилось... лицо божества. Тёмные чуть вьющиеся волосы до плеч, светлая сияющая кожа, острые скулы, нежный румянец, выразительные чёрные брови, идеально ровный нос — и глаза... Тёмно-синие, глубокие, как омут, немного печальные и зовущие утонуть в глубине этой печали. Прямые густые ресницы обрамляли их, словно пряча в своей тени, и делали взгляд выразительнее, заманчивее, обольстительнее... Минхо вонзил ногти себе в ладони, сжав кулаки, чтобы боль хоть немного отрезвила его. Он прикрыл глаза, словно устав, чтобы не видеть. Однако от божества ещё и пахло густой сочной луговой духмянкой — запах был крышесносным и томил всё внутри сладким желанием. Тот, кого Чанбин назвал Хваном, был воплощением любой мечты, наверно. И неважен был пол, возраст или вкусы мечтателя. Он присел рядом с Минхо на лавку и склонился над его плечом, рассматривая ноющую рану. Его локон коснулся руки Ли, и тот испытал чувственную дрожь от одного этого прикосновения. А потом Хван поднял на него свои глаза и, чуть приподняв бровь, негромко спросил тёплым, ласковым голосом: — Как тебя зовут, милый? Собственное имя так и завертелось на языке Минхо, однако он был готов к этому испытанию, так что тут же напустил в голову туману и ответил почти уверенно, лишь чуть подрагивая губами: — Лино... Меня все зовут Лино. Хван сладко улыбнулся и провёл пальцами по его груди, виднеющейся в прорехах рубахи, растерзанной волком. Минхо пробила лёгкая дрожь, он едва сдержал откровенный стон: было не больно, было ужасно приятно. И ему подумалось вдруг, что, наверно, любое касание этих длинных тонких пальцев будет таким вот приятным. "Тревога! Тревога! — тут же послушно сработал маячок, настроенный на ворожбу. — Очнись, или тебя раскроют!" На обычного человека такие касания произвели бы сонное воздействие, а вот Минхо, у которого внутри всё было напряжено и заряжено силой, испытал томительное возбуждение. Но он тут же, словно слушаясь приказа, прикрыл глаза и тяжело вдохнул, будто борясь со сном. — Рана глубокая, так вытерпишь или сон-травы дать? — Голос Хвана прозвучал словно издали, а потом он быстро царапнул Минхо, "пробуждая" его. — Слышишь? — настойчиво повторил он. Минхо заморгал, а Хван вдруг дрогнул ресницами и быстро опустил взгляд на его приоткрытые в жарком дыхании губы. А потом снова заглянул ему в глаза и медленно, словно играясь, лизнул уголок собственных губ. Минхо повело, он уже почти не мог бороться с собой: его тянуло к этому парню, и собственные раны уже не ныли, и казалось, что самое нужное сейчас — прильнуть к этим вот пухлым чувственным губам напротив, чтобы... — Уймись, Джинни, — вдруг услышал Минхо низкий и, кажется, очень недовольный голос. — Хватит. Ли вздрогнул, и Хван тут же отпрянул от него. Насмешливо прикусив губу, он поиграл бровями и как ни в чём не бывало склонился над ранами. А вокруг все вдруг завозились и недовольно забурчали, зашептались, зашикали — и Минхо понял: на несколько мгновений, пока бесов сын Хван околдовывал и соблазнял его, никто из присутствующих в комнате не мог пошевелиться. "Полумаг, — решил, тревожно щурясь, Минхо. — Причём из ворожей или кого-то той, телесной, породы, раз может завораживать... Вот же, а... Это плохо. Но кто..." И только тут до него дошло, что низкий бархатный голос, который смог противостоять ворожбе Хвана — несерьёзной, скорее даже шутливой, мягкой, но всё же почти непреодолимой для людей, — был Феликс. Именно он сейчас, хмурясь, смотрел на красавца-лекаря и зло сжимал губы, в то время как тот, робко улыбаясь, иногда виновато косился на него, пока сам помогал растерянному Минхо снимать порванную рубаху, чтобы осмотреть его. "Ага, — подумал Минхо. — Опять же: ревность и чувства... Ну, тогда ладно. Ворожеи слабы к тем, кого желают, так что, может, этот милаха отвлечёт от меня Хвана да всё сладится". Кинув взгляд на Феликса, он, однако, был вынужден признать, что теперь этого веснушчатого парня "милахой" назвать было сложно. Взгляд огромных глаз потяжелел, налился странной тёмной силой, а плотно сжатые губы выдавали серьёзную злость. "Милаха" не просто дулся — "милаха" был в бешенстве. Через короткое время, когда Хван начал осторожно смывать кровь с плеча и груди Минхо, окуная чистую тряпицу в большой таз с водой, которую принёс ему Чанбин, Феликс вообще развернулся и ушёл. И Хван лишь посмотрел ему вслед долгим тоскливым взглядом. Он явно жалел, что решил поиграться с Минхо на глазах у юноши. Минхо уже услышал, что Хвана зовут Хёнджин, и все называли его по-разному: Хёндж, Хван, Джин. А вот ласковое "Джинни", видимо, оставалось только за Феликсом. И Минхо снова в досаде закусил губу: Хан ревнует к нему Сынмина, Феликс ревнует теперь Хёнджина, Чанбин сразу своими диковатыми глазищами смотрел подозрительно, да ещё и с ногой Минхо так опростоволосился... Задача становилась всё труднее, а ведь он пока вообще ещё ничего не успел сделать. Зато смог ответить на вопрос, как у семерых получалось защищать большую территорию Священного леса: если у них был ворожей, то он мог накладывать пелену мира и нежности на какие-то земли, пусть и не все. Под влиянием пелены живность плодилась и размножалась, а люди, зашедшие с недобрыми целями, мирно засыпали и видели сны с розовыми единорогами, жарко сношающимися под радугой. Минхо знал это точно по опыту, но вспоминать об этом не любил. Хёнджин оказался очень умелым лекарем. Разогнав одним словом любопытных своих товарищей, он ловко и почти безболезненно обмыл раны Минхо, ушил глубокую на плече, наложив предварительно смягчающее слово так, что тот почти не почувствовал боли, хотя игла у Хвана была длинной и выглядела устрашающе. Минхо никогда не подвергался таким вот действиям, всегда со своими ранами справлялся магией, но здесь — истории ради и доверия для — заставил себя потерпеть. Он лишь постанывал иногда очень жалобно и натурально, так что Чонин, единственный, кто так и не вышел из комнаты, несмотря на просьбу Хвана, не выдержал и тихонько попросил его быть осторожнее. Тот кивнул и пошептал ещё: плечо стало ныть значительно тише, а Минхо с благодарностью мягко провёл по волосам Чонина своими пальцами. Юноша мгновенно зарумянился и прикрыл глаза от удовольствия. Это было мило, но грозило третьей сложностью: Минхо не нужна была подозрительность и ревность Братьев, но и излишняя симпатия тоже могла ему помешать. Так что он был очень благодарен вошедшему Чанбину, который, увидев, как Чонин льнёт к их гостю, сердито напомнил парню, что ему пора в дозор. Тот вздохнул, очаровательно улыбнулся Минхо, но, не пререкаясь, встал и послушно вышел из комнаты. — Когда вернётся Чан? — негромко спросил Хван Чанбина, который искал что-то в большом сундуке у окна. — К обеду, — отозвался тот. — Он наверняка уже знает, что Уголёк напал на путника, так что, видимо, пошёл разобраться. Всё-таки ручной волк — это сказка, я его предупреждал. Минхо прикрыл глаза и про себя выругался. Ручной волк главы клана! Да бесовы гляделки! Как так-то! Ну почему именно он отозвался на призыв ветра? Что такое не везёт и как с этим бороться. — Тебе плохо? — тихо спросил его Хёнджин. Минхо быстро открыл глаза и покачал головой. — Нет, нет... Просто немного устал. — Он тихонько вздохнул, снова поддаваясь очарованию глубоких синих глаз, хотя Хван явно не пытался с ним играть, и добавил мягко: — Я так благодарен вам за внимание и заботу... Я не буду вас утруждать, мне бы попить — и я пойду... Он замер, прикусив губу и просительно глядя на Хёнджина. Чётко было видно, что мысленно Хван далеко отсюда, видимо, рядом с обиженным Феликсом, но улыбка на его лице появилась вежливая и милая: — Нет, нет, мы тебя не отпустим, по крайней мере, несколько дней. Ты должен залечить раны и отдохнуть в нашем доме. Да и познакомиться с нашим вожаком ты разве не хочешь? — Это его зовут Чан? — спросил Минхо и опустил глаза, ощущая настоящее, не наигранное смущение. — Мне так неудобно из-за... Уголька... — Да, это странно, — вступил, подходя к ним, Чанбин. — Это самый мирный волк в лесу, с малолетства с Чаном бродит. А тут... И где сам Чан был в это время тоже непонятно. Эх... — Чанбин вздохнул и взлохматил свои чёрные пышные волосы. — Он будет расстроен. — Но ведь... — Минхо с замирающим сердцем перевёл взгляд с одного на другого и обратно. — ...он ничего не сделает волку? Хёнджин отвёл глаза и, прикусив губу, снова взялся обмазывать раны его на рёбрах густой, приятно пахнущей заживлялкой, а Чанбин, тяжело вздохнув, пожал плечами: — Это же Чан. Никто и никогда не знает, что у него на уме. А только предательства и нарушения порядка в лесу он не прощает никогда. Так что... У Минхо заныло внутри и испуганно толкнулось в рёбра сердце. Вот бесье племя... Неужели этот Чан сможет что-то сделать другу, с которым столько знаком из-за кого-то, кого даже не видел ни разу?.. А ещё говорят, что друиды — мирный, хотя и очень сильный народ. Правильно предупреждал его гад заказчик, что надо быть с ними осторожнее и не расслабляться. А то смотри-ка, посмотрели они на него красивучими глазами — и он уже растёкся. С чего вот только? Не иначе или происки проклятых духов любви, которые его нашли раньше срока, или ворожея постарался. Минхо искоса посмотрел на Хёнджина, но тот сосредоточенно обматывал его руку чистым полотном, чтобы закрепить повязку, и явно не думал ни о чём игривом. Минхо выдохнул и нахмурился. Нет, нет, Ли Минхо, ты, конечно, без сил, но с твоим опытом ты справишься и с ними, и с расходившимися так не вовремя духами. Ты сбежишь от них всех на Побережье в свой маленький домик — и будешь счастлив. И никакой Бан Чан со своими порядками тебе не помешает. — Не бойся, — вдруг тихо сказал Хёнджин. Минхо дрогнул и уставился на него: неужели он умеет и мысли читать?.. Но тот обезоруживающе улыбнулся и слегка погладил его по плечу. — Чан ничего страшного с Угольком не сделает. Это ведь зверь, у него есть внутренняя тяга к насилию. И Чан это понимает как никто. Ты ни в чём не будешь виноват. И ещё... — Парень немного заискивающе заглянул Минхо в глаза. — Не сердись, что я тебя так... встретил. Просто хотел проверить, не колдун ли ты. — Минхо невольно чуть дрогнул, но Хёнджин, слава Небу, этого не заметил, так что продолжил чуть растерянно и виновато: — Кажется, переборщил, да? Просто ты очень красивый, это правда. Ты ведь... не сердишься? — И он снова тепло и грустно улыбнулся. Минхо не мог не помотать головой и не улыбнуться успокаивающе в ответ. Хёнджин так печально потупил после этого глаза, что Ли еле удержался от того, чтобы не приобнять юношу — подбодрить?.. Утешить?.. Но вовремя заметил мелькнувшие в проёме двери светлые волосы Феликса и поспешно ухватился пальцами за бедро, словно именно почесать его и тянулся. Неприятности ему были не нужны.

***

Минхо снился самый приятный сон из всех, что он когда-либо видел. Он сидел на берегу реки, которая, извиваясь, уходила вправо за гору, а влево скрывалась в необъятной дали, на тёплом песке под ласковым солнцем. Оно не палило, а нежно согревало его, отчего-то усталого и замёрзшего, нежило его лицо и проникало в самое сердце — словно широкой горячей ладонью гладило. Минхо поднял голову к нему и увидел, что у солнца есть глаза... Горячие, тёмно-карие, словно кора старой ели в сумерках, кое-где украшенная светлячками. Глаза улыбались и становились узкими, но не как у Чонина — по-лисьи хитроватыми полумесяцами, а добродушными, смешливыми щёлочками. Минхо смотрел в эти глаза и смеялся вместе с ними. И эти переглядки — без слов, без прикосновений, ласковые и дружелюбные — грели его сердце и душу, и он готов был вот так смотреть в них... всегда. Но сны кончаются, как и всё хорошее в нашей жизни. Его разбудили голоса. Один он сразу узнал, это был хрипловатый и чуть в нос голос Чанбина, а вот второй — мягкий, низкий, обволакивающе приятный — был ему не знаком. — Думаешь? — спросил этот голос. — Его проверяли и Хан, и Хван. Вроде человек. Даже если колдун или маг-полумаг — от сил отказался перед приходом сюда. Но зачем? Это же опасно. Точно не фейри, иначе Чонин узнал бы своего и даже не подошёл бы. — Он лишь наполовину... — Да, но он даже к Хану с трудом подходит, а тот фей тоже только на половину. А около этого тёрся, как щенок, в глаза заглядывал, под руку лез. Может, что и чует, но молчит пока — не уверен, видимо. — Ну, ему надо время. Он скажет. Второй голос вдруг стал ближе: к Минхо явно подходил кто-то крепкий и могучий. Шаги были упругими, но тяжёлыми, да и дух струился словно бы от следов чистой силы, хотя откуда ей тут взяться? Минхо старался дышать ровно, но сердце забилось сильнее, когда над ним склонился кто-то, от кого непередаваемо приятно пахнуло нагретой солнцем сосновой корой. — Красивый... Всегда такой красивый... — прошептал этот кто-то, а потом добавил громче: — Ладно, Чанбин, иди к столу, я сейчас его разбужу и тоже приведу. — Не испугается? — деловито спросил Чанбин. — Я такой страшный? Чанбин фыркнул и, видимо, пожав плечами, ответил: — На любителя, Чан. На большого любителя. Над Минхо послышалось странное, словно бы сердитое рычание — и он услышал, как Чанбин, тихо посмеиваясь, вышел и прикрыл за собой дверь. На несколько мгновений в комнате воцарилось молчание, и Минхо почувствовал, что его пристально рассматривают. — Не спишь ведь? — внезапно спросили его. Он тут же открыл глаза и отпрянул, невольно вздрогнув: перед постелью на корточках сидел парень. То есть... Скорее, молодой мужчина. Явно чуть старше самого Минхо. Тёмные волосы его чуть вились и были длинноватыми, прикрывали уши и высокий лоб, опускаясь чуть ниже густых чёрных бровей. Крупноватый нос с широкими крыльями, красиво очерченные губы и глубокие тёмные глаза под короткими пушистыми ресницами. Симпатичный, но не красавец. И Минхо невольно выдохнул: слава Небу, ещё одного удара по своему и без того израненному сердечку он не выдержал бы. Он виновато улыбнулся и тихо сказал: — Я не хотел подслушивать, честно. Я собирался... — Да ничего страшного, — ответил мужчина. Чан. Это был тот самый Бан Чан, глава клана. Он не выглядел суровым и жестоким, скорее, наоборот: трудно было представить, что этот человек может кого-то убить или даже наказать. Взгляд у него был тёплый, ласковый, однако внутри него Минхо, который застопорился на этом взгляде, вдруг разглядел острые красные искры, словно затаённый дикий огонь под поленьями — нет-нет, да и мелькнёт, угрожая. "Не так прост, как может показаться..." — подумал Минхо, и уже было открыл рот, чтобы представиться, как Чан вдруг приподнял брови и... улыбнулся. У губ его, на правой щеке, тут же появились складки, а в них образовалась ямочка — небольшая, мягкая, озорная... Она мгновенно сделала его лицо моложе, очаровательнее и как-то... наивнее что ли. Минхо замер, не в силах отвести взора от этой ямочки, а Чан улыбнулся шире, и спросил: — Ты, наверно, проголодался? Лино? Так ведь тебя зовут? Минхо даже не сразу отозвался на имя фамильяра, которое выдал за своё, и ещё несколько мгновений пялился на ямочку и губы, разомкнувшиеся в ласковой улыбке. Это было... Это было почему-то так приятно — смотреть на них. И так тепло, и так... знакомо? Нет, они точно не встречались никогда раньше, такую улыбку Минхо бы запомнил, но... Но, о, Небо, почему в сердце так сладко что-то задрожало и звякнуло, будто разбившись? — Лино? — повторил чуть громче Чан. — Всё в порядке? Как раны? Болит? — Н-н... Н-нет, — не сразу выговорилось у Ли. — Всё в порядке. Он поднял глаза и тут же поспешно отвёл их, чтобы не поддаться очарованию этого взгляда, освещённого улыбкой и ставшего таким ласкающим... таким.. да бесья ж стать! Знакомым?.. Откуда?.. Ну, нет же, нет! — Ты сможешь встать? — почему-то очень тихо, низким, бархатистым голосом спросил у него Чан, словно интересовался чем-то очень личным или тайным. — Ты... Как себя чувствуешь? "Возьми себя в руки! — одёрнулся Минхо. — Ну же! Ты сдаёшь себя с потрохами! Этот Чан троих таких же, как ты, порешил! И не удивлюсь, если сам или Чанбина попросил! Не спать, Минхо! Сны кончились!" И он, улыбнувшись в ответ, ответил как можно мягче: — Спасибо, прости, я, кажется, ещё не отошёл ото сна. Здесь у вас так сладко спится. И очень удобная постель! — Рад, что ты оценил, — усмехнулся Чан. — Это моя.