Ночь, когда сбываются мечты (+18)

О том, чтобы отпустить Минхо "в таком ужасном состоянии" речи не шло. Чан выразился однозначно: пока парень полностью не поправится, пока не заживут его раны и он не сможет нормально ходить, никуда и не пойдёт. Они так и не вычислили, что у него с ногой, но поверили, что просто болит, наложили строгую повязь и запретили много двигаться. Это было Минхо на руку. О нём заботились, к нему испытывали ненавязчивую симпатию, он как бы стал дорогим гостем в доме, куда пришёл с чёрными намерениями, и никто из хозяев даже не пытался его раскрыть: всего лишь гость, не сегодня — завтра покинет дом. Так к чему подробные расспросы? И даже подозрительный Чанбин после пары добрых разговоров за ужином, когда Минхо умелой шуткой и уверенным словом поддержал его мнение насчёт необходимости борьбы самыми жёсткими методами с теми, кто охотился на золотых мотыльков, проникся к нему доверием и иногда, проходя мимо, похлопывал дружественно его по плечу. Остальные же, включая Чана, сразу поддались его обаянию, поддержанном и чуть усиленному заранее нужными чарами, которые, даже исчезнув от воздействия заклятья Священного леса, оставили свой след. И Минхо больше не замечал, чтобы его проверяли. Он был для них просто очень красивым добрым парнем, попавшим в беду из-за невезения и отчасти — из-за их недосмотра. Всё-таки за свою часть Леса они отвечали, и любое происшествие было на их счету. А чувство вины — оно такое, оно — самое действенное средство для достижения желаемого, уж это всем известно. Так что да, Минхо очень повезло. Братья его кормили, лечили, болтали с ним, принимали его желание помочь им в домашних делах и были уверены, что Минхо, как только поправится, поблагодарит их и спокойно покинет их дом. Ничего особенного, дело житейское. А вот Минхо смотрел зорко, наблюдал внимательно и ни одной детали старался не упустить. На самом деле план у него созрел быстро, вернее, в тот, что у него был изначально, он лишь внёс несколько изменений. Самым сложным было достать нужные травы. Его не обыскали, но сама возможность такого была, так что с собой у него была лишь та самая золотая мята, с которой связана была его придуманная "история". Да ещё в том же пучке несколько невинных травок с цветочками, которые мог бы собрать любой неравнодушный к красоте человек в Священном лесу. И только очень опытный колдун бы сказал, что одни травки в сборе дают очень мощную "волну забвения", а другие — всего парочки синеньких, как небо, цветов — с добавлением ещё пары ингредиентов дадут отличное любовное зелье, которое на одну ночь может превратить любого, кто его попробует, в откровенное, жаждущее и не умеющее скрывать свои желания и чувства существо. Всё банально, просто, настроено на внутреннюю породу. Желание обладать тем, кто нравится, было присуще каждой расе — кому-то чуть больше, кому-то чуть меньше. Но не было никого, кто мог бы этому совершенно противостоять. И Минхо это знал. Слишком хорошо знал. Наблюдения за парнями быстро дали свои плоды. Он помогал Сынмину и Хану на кухне, смеясь, с откровенным удовольствием слушал рассказы Чонина и Чанбина, которые в дозор выходили чаще всех, терпеливо помогал разбирать травы и коренья Хёнджину, мило опуская глаза под его чарующим взором и старательно следя, чтобы его собственные руки были как можно дальше от рук прекрасного ворожея, его плеч и бёдер. Это было нелегко, потому что рядом с этим юношей руки Минхо иногда просто жили собственной жизнью и так и тянулись потрогать... коснуться... Это было опасно, очень опасно! Потому что Феликс, словно сторожевой пёс, слишком часто и внезапно заходил в большой зал, где они сидели за этим мирным занятием, и делал вид, что ищет то одно, то другое в тяжёлых сундуках или на полках огромного, во всю заднюю стену, шкафа. Хёнджин лишь тихо вздыхал, покачивая головой и кидая на Минхо виноватые взгляды, а тот как раз очень радовался: с каждым таким "посещением" подозрительность Феликса становилась как-то глуше, почти сходя на нет. А потом Минхо рассказал ему "по большому секрету" о том, что в деревне у него есть одна душа-зазноба, ради которой он и гнёт спину на хозяина. Сначала, правда, Феликс посмотрел на него изумлённо, но потом повеселел и даже хлопнул Минхо по плечу, желая удачи. И удача Минхо улыбалась весьма широко и дружелюбно. К концу седьмого дня пребывания у Братьев он уже примерно понимал, почему эти семеро так прекрасно справлялись со своими обязанностями в Священном лесу. Не то чтобы они это скрывали, однако никто напрямую ничего Минхо, конечно, не говорил. Но ему и не надо было, он слишком многое в жизни повидал, чтобы не понять простую вещь: шестеро из них как минимум были полукровками. То есть все, кроме Бан Чана, под чьей рукой они, по воле капризной и прихотливой Нити Судьбы, собрались. Чан... Бан Чан... Нет, нет, нельзя. Если совсем честно, то в Чане Минхо был не уверен. Он рассмотрел и раскрыл расу каждого из Братьев, кроме него. А Чан или просто мастерски маскировал свою породу, или на самом деле был обычным, хотя и очень сильным физически и могучим духовно человеком. Что странно, подчинялись шесть полукровок своему вожаку-человеку(?) беспрекословно, и слово его было для них законом. Как он этого добился и почему полумагические существа, каждое из которых по сути обладало силами, способными ему противостоять, подчинялись Чану, Минхо так и не понял. Впрочем, он провёл среди них мало времени для того, чтобы всё понять, наверно. Слишком мало времени... слишком... Мало, чтобы понять и раскрыть их для себя (да и цели такой вроде как не было), но достаточно — чтобы всей душой внезапно и как-то слишком откровенно привязаться к ним. Естественно, виной всему было то, что его душа не привыкла быть вот так открытой всем ветрам переживаний и чувств, без магической защиты, но дела это не меняло и никак Минхо не оправдывало: это было ужасно непрофессионально, жутко неправильно и безумно опасно для дела. Да, но. Он ничего не мог с этим поделать: они ему понравились, эти семеро. Все. Особенно... Нет, нет, все! Понравился Хан, чья мать была феей, и поэтому он мог прикосновением дарить силы жизни увядшим цветам и засохшим растениям, а ещё бегал так быстро, будто летал, почти не касаясь земли стройными ногами своими с острыми юношескими коленками. Крыльев у него, конечно, не было: человеческая раса отца — тяжёлая, глухая к волшебству — давила его к земле. Но в его характере были эти природные звонкость, свет и весёлость, свойственные легкокрылой расе фей. Однако и капризный нрав, и острый язык, и обострённые, быстрые на смену чувства — всё, что было свойственно феям, он также унаследовал от своей матери. И всё же Минхо неожиданно даже для себя нашёл это всё просто очаровательным. Хан вызывал стойкое желание обнять его, пригреть в этих объятиях и немного успокоить — чтобы перестал дёргаться, отвечая то сердитым взглядом, то острым словом на каждый вызов окружающего его и, как ему казалось, враждебного ему мира. Его товарищи тоже, видимо, испытывали к нему те же чувства, так что часто видел Минхо, как то Хёнджин ласково прижмётся на миг к шебутному, похожему из-за пухлых щёчек на беспокойную белочку Хану, то Чан мягко погладит его по голове, хваля почти ни за что. А то Чанбин, который довольно откровенно выказывал своё особое расположение к Хану, прижимал его к себе, вроде как невзначай кладя свои большие ладони тому на бёдра или даже ещё более открыто — на задницу. А потом обязательно поглаживал то, что под ладонями оказывалось, прикрывая свои тёмные, как глухая зимняя ночь, глаза. Хан не возражал. То, что ему нравился Чанбин, было тоже слишком очевидно. Впрочем, иногда Минхо казалось, что Хану нравился Сынмин никак не меньше, чем Чанбин. Сам Минхо тоже испытывал к Минни, этому самому спокойному из всех парней полуэльфу, тёплые и иногда даже чуть боле нежные чувства, чем ему бы хотелось. Может, это было следствием того, что Минхо слишком хорошо знал несчастную историю этой почти полностью исчезнувшей расы, которая ввязалась в нелепую и заранее проигрышную войну с духами, пытаясь отстоять свою независимость от них, — и погибла, брошенная Природой, из-за собственных страстей, с которыми не могла справляться. Кем был второй родитель Сынмина — человеком ли, или кем-то ещё, — Минхо не смог понять. Чуть заострённые уши, великолепное владение любым стрелковым оружием на уровне внутреннего, необъяснимого, и иногда отстранённое восприятие мира — вот, что унаследовал Сынмин от своего родителя-эльфы. Но при этом он мог мягко и ласково улыбаться Чонину, когда тому нужно было душевное тепло, был задумчив и мечтателен, если его не тревожить, казался самым вдумчивым и рассудительным из всего клана Чана, пока взгляд его тёмных, мерцающих искорками глаз, не встречался с дерзкими круглыми глазами Хана. Тогда между ними летели эти самые искры, тогда они, словно малые дети, цеплялись языками по поводу и без... И иногда Минхо думал, что если бы они сцепились языками в прямом и самом пошлом смысле этого выражения, то и им бы стало легче — и всем вокруг. Правда, было ещё одно "но" для этого эпичного во всех смыслах "зацепления" — Чанбин. Минхо не был в этом полностью уверен, но что-то от мрачного гномьего духа точно было в этом суровом парне. Росту, правда, он был вполне себе нормального, красивым был до ужаса — причём привлекал именно своей холодноватой, жёсткой властностью в лице. А ещё ловким и быстрым был, блистательно владел мечом — Минхо видел его тренировку с Чаном. Но вот горящий взгляд, таящий искры подземных огней, которые так манят порой человеческих девушек к гномьим пещерам, было скрыть невозможно. И были в этих глазах страсть и жадность, когда он смотрел на Сынмина. Да, вопреки своей породе, вопреки многовековой вражде между их расами (пусть и наполовину, но всё же это были сильные расы, многое дающие даже полукровкам), Чанбин не мог порой взгляда отвести от Сынмина. Прищурившись хищно, он склонялся над ним, задумчиво сидящим во дворе и строгающим стрелу, и Минхо, который внимательно и с придыханием наблюдал за ними, было очевидно, как сильно хочется Чанбину коснуться юноши пооткровеннее, прижать его к своей груди и надышаться им, налюбоваться. Но Сынмин был более закрытым и пугливым, чем Джисон, с которым Чанбин порой был весьма откровенен. Так что Бину оставалось лишь пристально наблюдал за полуэльфом — и мечтать о том, чтобы сделать его своим. А когда Сынмин сердился на Хана, когда сходились они в упрёках друг другу, Чанбин никогда не вмешивался, не пытался их успокоить, нет. О, тогда его глаза жадно скользили от одного к другому — и он откровенно ласкал их взглядом. Вот именно так — обоих, по очереди. Да, они оба явно притягивали его, и он, что было для Минхо очевидно, не мог выбрать кого-то одного, чтобы сделать своей окончательной целью. Ему нужны были оба. И они это, кажется, знали. Поэтому, возможно, и соперничали так отчаянно друг с другом, особенно когда он был рядом. Но иногда и по отношению друг к другу так себя являли, что, казалось, давно пора им уже уединиться и решить все дела горячими и страстными переговорами в лежачем положении. Так что тут было всё сложно. Как непросто всё было и с Феликсом, например. Он Минхо тоже нравился. Не так, как Хан или Сынмин, иначе. Его хотелось согреть и подарить ему свою душевную теплоту, чтобы он поверил Минхо, чтобы открылся ему и перестал так отчаянно бояться, что тот отнимет у него что-то очень важное. Да, именно из-за Хёнджина он вёл себя иногда настороженно и замкнуто с Минхо. Это сначала показалось Ли, что этот милаха открыт всем ветрам. Но на самом деле за огромными чистыми глазами, которые могли менять цвет и становиться то прозрачно-голубыми, то сине-зелёными, за широкой добродушной улыбкой таилось в Феликсе его второе нутро — кровь речной нимфы, текучая, певучая, изменчивая и ужасно обидчивая. Вода слушалась Феликса, возникала в его ладони и — то тонкой игривой струйкой, то удушающе мощным веером — могла и приласкать, и захлестнуть. На самом деле он был опаснее и Чанбина, и Хёнджина вместе взятых, так как с водой всегда были шутки плохи. И все водные обитатели во всех ручейках и большом Озере Славы на краю их десятины всегда были спокойны и под его защитой. Видимо, нимфа, что дала ему жизнь, не простой была, а царских кровей. И Минхо безумно было жаль этого чудесного мальчика: о том, как жестоки водные божества к своим внебрачным детям, он был наслышан. Они никогда не отнимали у них их силы, как, например, божества гор или воздуха, но лишь до пяти лет разрешали им быть в своей стихии, а потом — принудительно выбрасывали на берег и навсегда забывали о них, запрещая и им вспоминать родной дом и тихий мир подводного царства. Поэтому и был Феликс так чувствителен к любой из возможных потерь. И непостоянство и природная тяга к флирту со стороны того, кого, очевидно, полюбил он все душой, — Хван Хёнджина, делали ему по-настоящему больно. А ведь тот точно не был равнодушен к мальчику, он, кажется, отвечал ему трепетным чувствами, однако не мог противиться своей блядовитой, телесной ворожейской породе, срывался — и почти тут же горько жалел об этом. Он старался не задевать юношу, боялся обидеть его, но не меньше боялся и всерьёз предъявить на него свои права, которых, конечно, не было, пока не сказано между ними решающего всё слова. Феликс же был пуглив и дик в своих чувствах, он явно страдал из-за того, что чувствовал себя зависимым от Хёнджина, это мучило его. А тот лишь смиренно ждал, когда очаровательный полуводяной решится на признание или позволит признаться. А пока... Пока Минхо быстро понял, что не стоит шутить с Хёнджином весёлые игривые шутки и смотреть на него лишний раз тоже не стоит. Братья-то точно у Феликса не вызывали ненужных подозрений, но, судя по обрывкам разговоров и отдельным замечаниям болтливого Хана или мрачного Чанбина, каждый раз, когда кто-то новый появлялся в их доме, на Феликса находило. "Правда, небезосновательно", — думал Минхо, ловя на себе томные взгляды Хёнджина и с дрожью вспоминая, что устроил ему ворожей в качестве проверки. Но эти взгляды Хвана, какими бы ласковыми они ни были, не обозначали для Минхо ровно ничего. Хёнджин на всех так смотрел. И это, как чуть позже осознал Минхо, было не любовное заигрывание, нет. Это была лишь попытка показать свою симпатию, дружескую привязанность, а может, что-то вроде щита перед опасностью мира: я открыт тебе, не злись на меня. Наивно, глупо, наверно, даже, однако нельзя было не признать, что очень соблазнительно и очаровательно. Минхо таял. Собирал себя по частям, старательно отводил глаза — и снова таял. Хёнджина хотелось приласкать и убедить в том, что он в безопасности, что может быть спокоен: Минхо не станет лезть к нему, не поймёт неправильно, не нападёт исподтишка. Потому что вовсе не он... Нет, не стоит об этом, нет! Эх, нападёт... Он никого из них не тронет! Никого! Особенно... Чана.