Ночь, когда сбываются мечты (+18)

Чан... Чан, Чан... Посчитать бы, сколько раз Минхо казалось, что надо бежать из Священного леса, потому что вожак клана Зелёных братьев Бан Чан сводит его с ума. Намеренно ли, нечаянно ли — было уже неважно. Если честно, Минхо был в смятении. Он никак не ожидал от собственных души и сердца такого предательства. Ведь если Чонин и Феликс вызывали у него добрые чувства старшего брата к младшим, Хёнджин и Чанбин манили тайной и вызывали желание узнать их поближе, чтобы разгадать, а Хан и Сынмин дарили ощущение возможной тёплой дружбы, то Чан... Сколько ни отвлекал себя Минхо — выполнением ли подготовки к завершению задания, наблюдением ли за отношениями между парнями, которые были так очевидны ему как стороннему человеку и при этом оставались загадкой для них самих, своими ли планами и мыслями о будущем — он постоянно чувствовал присутствие Чана рядом с собой. Он словно ощущал у себя на шее его тёплое дыхание, везде чувствовал на себе мягкий и ласковый взгляд его потрясающе милых тёмно-карих глаз. И каждым таким взглядом своим — чистым, открытым и (чего греха таить) порой весьма откровенно заинтересованным — вожак клана забирал Минхо в плен и не давал успокоиться. При этом они ни о чём таком ни разу не поговорили. Нет! Да Минхо с Хваном или Ханом больше трепался всё это время! Он с суровым и не так чтобы разговорчивым Чанбином обсудил большее, чем с Чаном! Но Чан... Чан открывал перед ним дверь, когда они сталкивались на крыльце. Он ненавязчиво, но уверенно помогал ему, когда Минхо приходилось изображать хромоту, чтобы поддержать свою легенду. Несколько раз Минхо обнаруживал, что, когда он приходил за водой в кухню, Чан там был — и как раз пил воду. И одного взгляда Минхо было достаточно, чтобы Чан тут же налил воды в другой стакан и подал ему с лёгким и шутливым полупоклоном. Минхо смущённо фыркал, так же смешливо кланялся в ответ, и вода — вот честно! — была в те разы просто невообразимо вкусной! Чан несколько раз помогал ему разрезать мясо в тарелке, когда Минхо задумывался над едой и не сразу справлялся с этим делом. Минхо каждый раз терялся, а вот Братья воспринимали этот знак почтительного внимания к гостю как само собой разумеющееся. То же самое иногда делал Феликс для Хёнджина, который тоже имел склонность много думать за столом, а Чанбин так же иногда ухаживал за Сынмином. Это неизменно вызывало дерзкие и ревнивые взгляды Хана, но Чанбин лишь выгибал бровь и начинал усердно подливать сладкого вина в его стакан — обычно Хана это умиротворяло. Чан, кстати, тоже брал на себя роль виночерпия для Минхо, но это он делал и для Чонина, который обычно сидел от него по левую руку. А ещё... Пару раз перед своей постелью в небольшой комнатке, которую ему выделили Братья, Минхо находил трогательно скромные, очаровательные букетики синь-цветка, который, как он знал, рос на дальнем Томном озере, в котором, как говорили, жили самые красивые Русалки Священных владений Их Величеств. И единственным, кто в те дни ходил на дальние обходы, был Чан. Минхо не спрашивал откуда брался в его комнате синь-цветок, он вдыхал пряный, свежий аромат, и его сердце, наполнялось теплом и безотчётной радостью. Именно о такой силе этого растения он слышал и всегда хотел попробовать этот аромат. Но цветок рос только здесь, так что Минхо думал, что этому его желанию не дано было осуществиться. Однако — вот ведь. Конечно, Чан никак не мог проведать об этом его желании, конечно, это мог быть и Сынмин, и Чонин... Но почему-то Минхо был уверен, что это был небольшой, милый и ни к чему не обязывающий знак внимания именно от вожака. И то, что Чан вот так отмечал его — как девушку, за которой ухаживают и дарят цветочки, — смущало Минхо и заставляло его чувствовать растерянность. Он, наверно, должен был злиться, как тот, кому противна была собственная поддающаяся, "нижняя" природа, но... Но, дивовы потрошки, это было так приятно! Такой красивый парень вспомнил о нём, когда увидел именно эти цветы — самые милые во всём лесу! — и захотел их ему подарить, чтобы принести в его душу покой и радость! Ну, кому бы не понравилось? Они не говорили об этом, Чан не пытался узнать, понравилось ли Минхо подношение, а Минхо не пытался выяснить, точно ли оно от Чана. Эта молчаливая договорённость как бы оберегала их обоих от неловкости и неизбежной боли: они оба знали, что всё это скоро кончится. Чан наверняка понимал, что Минхо "выздоровеет" — и уйдёт из дома Братьев, так что они больше не увидятся. Минхо точно знал, что Чан возненавидит его, потеряв Кольцо ясности, посчитает предателем, а может, попытается найти и отомстить за то, что собирается сделать с ним, его кланом и его доверием "добрый" гость. И то, и другое подсказывало обоим, что надо хранить молчание о том, что так внезапно и не к месту проклюнулось в их душах. И они молчали. Однако... Лицо Чана неизменно расцветало мягкой улыбкой, когда он видел Минхо. Он просто не мог, видимо, её сдержать. А Минхо не мог её не заметить. Только не эту улыбку! На второй день его пребывания в гостеприимном доме Зелёного Братства Минхо сам напросился на разговор с Чаном. Ему надо было укрепить свои позиции и поселить в душе вожака лёгкую, овеянную сочувствием симпатию к себе. Но Чан не стал расспрашивать о подробностях и не выказал ни капли подозрительности — ни тогда, ни до, ни после. Как-то очень ненавязчиво он перевёл разговор на то, чего бы хотел Минхо для себя в будущем. И Ли, к своему последующему ужасу, почти откровенно выдал ему, что хочет уехать из мест, где сейчас живёт, и поселиться в одино... то есть "с девушкой, которая ему нравится", в каком-нибудь уединённом месте, чтобы жить, не тревожимым никем и ничем. Чан немного печально улыбался, слушал внимательно, кивал сочувственно и отзывался короткими и очень добродушными замечаниями на этот рассказ. Они полностью расслабили Минхо и дали ему понять, что он в безопасности: ни Чан, ни Братство не станет чинить ему ни в чём препятствия или требовать с него плату за беспокойство обитателей Священного леса или за подаренное ему здесь тепло. И сколько ни пытался потом обдумать это своё странное ощущение от разговора с Чаном Минхо, не мог он понять, почему так тоскливо было у него на душе, когда он после него выходил из небольшой комнаты, которая служила Чану чем-то вроде кабинета. И почему вдруг впервые за очень долгое время именно тогда что-то внутри него воспротивилось его стремлениям и желаниям причинить неприятности этим людям. Возможно, дело было в том, что именно этот разговор, помимо его воли, очень расположил его к вожаку и подарил ему ужасно странное и явно неправильное, но стойкое ощущение доверия к этому сильному и красивому человеку, совершенно ему незнакомому, но отчего-то такому близкому, такому... Минхо тряс головой, гнал от себя мысли о Чане, старался не замечать его и быть в его присутствии тише и незаметнее, но у него это не получалось. Он почти телесно ощущал что-то приятное, что ласкало его, когда Чан смотрел на него и улыбался — этой своей колдовской ямочкой и складочкой на щеке. Всё это привело его к неутешительным результатам. К концу Вербной седмицы, когда до Первого полнолуния оставалось два дня, Минхо уже чётко понимал, что его задание на грани провала. В основном из-за того, что люди, с которым оно было связано, оказались такими потрясающими, такими прекрасными — такими... близкими. Особенно... Ну, нет же! Это было тем более обидно, что вообще-то дело было простым до обидного. Сначала Минхо старался выведать всё о Кольце ясности острожными расспросами, полунамёками и мягкой, обволакивающей лестью. И понял, что Братья не любят о нём говорить, однако его умения были по-прежнему на высоте и очень скоро, благодаря наивности и доверчивости Чонина он узнал, что оно находится, как он, впрочем, и думал, в комнате Чана. И так и было, пока вдруг, день, наверно, на четвёртый его пребывания у Братьев, оно не оказалось у Чана на третьем пальце левой руки. Минхо увидел его в тот день сразу — и замер. Оно светилось зелёным сиянием, было сделано из драгоценного нефрита и по нему вилась серебром вязь какой-то сберегающей надписи. Увидел кольцо и Чанбин. Присвистнул, указал на него Чану глазами и приподнял бровь. — Скоро праздник, — негромко отозвался Чан и улыбнулся Чанбину. — Каждый украшает себя, как может. — Хочешь кому-то понравиться? — насмешливо спросил Чанбин. — Кому-то маленькому и похожему на лисёнка? Или ещё кому? Чан вдруг кинул быстрый взгляд на тихо перебирающего в стороне травы Минхо, у которого от этих насмешливых слов Чанбина отчего-то болезненно всколыхнулось сердце и заныла в тоске душа, и усмехнулся: — Можно и так сказать. А Минхо на миг поймал этот взгляд. Поймал — и в смятении отвёл глаза. Нет. Он не должен был видеть этот взгляд, нет! Потому что — а как теперь было его забыть?! С тех пор Чан не снимал кольцо. И вообще-то это было странно: люди предпочитали не надевать на себя подобные украшения, заряженные вечной магией, но Чану оно явно не мешало. Он отлично себя чувствовал, вёл себя спокойно и вполне дружелюбно, так что, видимо, Кольцо ясности не оказывало на него никакого угнетающего действия и сил из него не высасывало. Это было просто поразительно, Минхо никогда не слышал о том, чтобы артефакт был так добр по отношению к своему хозяину, однако факт был на лицо: кольцо на Чане было, а странностей в поведении Чана не было. И теперь Минхо просто до дрожи хотелось понять, что, собственно говоря, даёт это кольцо тому, кто его носит! И то, что Чан его ни в какое тайное место не убирал, не скрывал его перчаткой или повязкой, не прятал ни от кого, было просто поразительно! Наоборот, вожак словно показывал Кольцо Минхо, дразнил, открыто призывая попробовать забрать. А тот ведь точно знал, как это сделать, у него уже на следующий же день был готов отличный план! Очень очевидный, простой, откровенный до тошноты. Надо было лишь дождаться Первого полнолуния и Ночи-помощницы! Но вот беда: чем дальше, тем больше его охватывала тоска от того, что надо будет осуществить задуманное. И он снова и снова косился на проклятое Кольцо на пальце вожака, стискивал зубы и уходил от Чана — его ласкового голоса, мягкой улыбки и тёплых глаз — как можно дальше! Как же он жалел, что вообще сюда сунулся! И если бы только совесть так внезапно и настолько не вовремя проснувшаяся его мучила! Если бы только она!.. Минхо прекрасно понимал, что он почти у цели. Ему точно ничто не сможет помешать сделать всё, как он хотел. И когда Чан уснёт, утомлённый радостями Первого полнолуния и игрищами неугомонных божков любви, а также тем, что приготовит для него и его милых Братьев Минхо, — прийти и снять с его пальца кольцо будет самым лёгким из всего, что делал Минхо за свою дорогу колдуна-добытчика. И никакие защитные чары не помогут: слишком глубоким и сладким будет сон Чана. А артефакт, не защищённый заговорённой тканью или рунами на коже — лёгкая добыча. Странно вообще-то, что до него никто не смог его добыть — с таким-то отношением его нынешнего хозяина. План был отличным, это да. Однако это значило, что надо было или на самом деле травить Чана всерьёз, пусть и сонным зельем — а это всегда было опасно, так как Минхо не до конца был уверен в сущности этого человека. Ведь иногда Чан так смотрел на него, такие искры горели внутри его всегда мягко сияющих добром глаз, что у Ли волосы на затылке дыбились от напряжения. Так что спаивать его зельем было рискованно: непонятно было, как оно на него подействует. Да, Минхо получил "слово" заказчика на использование травной магии, однако с первых же часов рядом с Братьями ему стало понятно, что он ни за что и никогда не станет делать им ничего дурного. По крайней мере, того, что может навредить их телам. А значит, оставалось ещё одно "или": в эту ночь Чан должен был именно утомиться, испив полную чашу наслаждений, которые дарует Первое полнолуние — как и было сказано. Всем парням это предстоит, ничего не поделаешь: Минхо надо отвлечь их от себя и сделать так, чтобы никакие случайности не встали у него на пути. Так что все они будут заняты друг другом. Решение это было слишком очевидным, чтобы Минхо прошёл мимо него. То явственное и столь подходящее к духу Ночи-помощницы напряжением, что витало между ними, грешно было не использовать. Слишком хорошо видел Минхо их желания, чтобы не понимать: в это Первое полнолуние божки любви и страсти, которым нет здесь помех, овладеют ими, а Минхо лишь поможет парням стать смелее и не закрыться друг от друга, не испугаться обуревающих их страстей. Кто с кем — тоже было понятно. Со всеми понятно, кроме... Ну, да, кроме Чана. Впрочем, к чему лгать? На его долю доставался милый полуфейри Чонин. Младший. Похожий на лисёнка. Нини, малыш Нини. Минхо старательно пытался себя убедить, что Чану Чонин на самом деле нравится. Потому что они были очень дружны. Нежно дружны. Хотя вообще-то Чонин с самого начала отчего-то начал очень сильно тянуться к самому Минхо. Именно телесно тянуться. Юноша был наполовину фейри-домовым. Минхо с трудом представлял, на какую именно половину и как вообще это было возможно, но факт был фактом: фейри-сила и обаяние этой чудной расы были слишком на лицо, чтобы сомневаться в этом. И именно эта его сущность с неистовой силой потянула Чонина к человеку — к Минхо. Среди своих товарищей-полукровок он был самым близким людям существом, благодаря вечному их сосуществованию и зависимости друг от друга. Притираясь в тесной чёрной кухоньке к Минхо, укладывая вечерами голову ему на колени, обнимая вдруг невпопад его в саду или на террасе, Чонин словно нащупывал в нём его чисто человеческую, слабую и тёплую породу — и пытался напитаться ею, будто она была силой. Потому что в Минхо, благодаря его расе, было то, что всегда привлекало Чониновых сородичей, — тайное и самое искренне желание построить дом, обустроить своё гнездо. Тем более, что он по-прежнему неутомимо и страстно мечтал именно о доме, так что эта сила была, очевидно, очень явной, и, конечно, мимо милого домовёнка она не могла пройти. Чонин тянулся к этому в нём. Может, он на самом деле отчётливо чувствовал своей тонкой и ранимой душой это желание Минхо найти своё место в этом мире — и найти в нём себя. Говорили, что домовые остро чувствуют таких вот людей, готовых создать новое место, и самым большим счастьем для домашнего фейри было помочь человеку в этом и стать духовным хозяином в его доме. И если бы... Ах, если бы всё сложилось иначе и они встретились бы в других обстоятельствах, конечно, Минхо позвал бы этого очаровательного, на самом деле очень похожего на добродушного лисёнка фейри с собой. Он бы приручил его, согрел, приютил — и дал бы ему его счастье, поручил ему свой дом со спокойным сердцем. И хотя у Нини не было большей части фейри-силы — он не мог исчезать, не мог менять свой размер и превращаться в паучка или мышку, не умел мгновенно перемещаться или бродить по потолку, — но Минхо было бы всё равно. Он позвал бы Чонина, точно позвал бы. Потому что знал: он нравится Чонину как человек-хозяин, как тот, кому бы Чонин мог служить и приносить удачу и тепло в его дом. И с Лино они бы поладили! Фамильяр был, конечно, тем ещё стервецом, но противостоять светлой улыбке и глазкам-полумесяцам Чонина наверняка бы долго не смог! А домовята, как известно, с кошками ладят — даром, что в мышек любят превращаться. Так что да, как источник домовой силы Минхо нравился Чонину. А вот Чан Чонину просто нравился. То есть ему нравились все, он ласкался и к Хёнджину, который, несмотря на своё ворожье нутро, тоже был прежде всего человеком, и к Хану с Сынмином. Чанбина Нини, кажется, побаивался, но тот никогда не был с ним ни холоден, ни суров. Так что и ему Чонин тоже улыбался и терпеливо сносил его грубоватые ласки — потрепать по плечу, распушить волосы, дружественно ткнуть кулаком в бок. Но к Чану милый полуфейри испытывал какую-то особую, странную, грустную нежность что ли. И надо было бы, чтобы Чану он тоже нравился. Сильно нравился, так, чтобы после той самой Ночи ни о чём не пожалеть. Потому что выбора у Минхо не было! Не было ведь?.. Так что лучше было бы, чтобы эти двое были не просто симпатичны друг другу. Вот только от одной мысли, что это так, что Чан и Чонин больше, чем просто товарищи, на что несколько раз намекал дивов Чанбин, у Минхо всё внутри переворачивалось, всё протестовало и плакало кровавыми слезами. Нет! Нет. Нет... А для дела надо было, чтобы было да. Надо было! Но... кажется, не было.