Ночь, когда сбываются мечты (+18)

Накануне Первого полнолуния Минхо, отрешившись от всех своих сомнений и тревог, от того беспокойства — нелепого, но настойчивого, ноющего и мучительного, которым одаривала его так не вовремя проснувшаяся совесть, — сделал последние приготовления. И вызвался помогать Хану в подготовке праздничного ужина. Он заметил, что парни с утра были сами не свои, словно чувствовали, что то испытание на прочность, которое им этой ночью предстоит, они не выдержат — и дадут, наконец, волю всему тому, что было накоплено за это время. Это удивило Минхо. На самом деле на шалости божков любви и страсти это не было похоже: для них было рановато, они забирали себе Ночь-помощницу. А в доме Братьев напряжение висело в воздухе прямо с утра. Может, дело было на самом деле именно в воздухе. Он овеивал дом с того самого мгновения, наверно, как Чан сказал, что сам раскроет настежь окна, чтобы дать миру заглянуть к ним, как и следовало по традиции. Тогда и влетел в распахнутые сильной Чановой рукой окна тот самый шаловливый ветерок, который и закружил голову шестерым влюблённым и теряющимся от своих тщательно скрываемых чувств юношам. И Чонин, смеясь, несколько раз кружил Минхо, подхватив его, от какой-то странной безотчётной радости, а потом вдруг лез обниматься к ласково ему улыбающемуся Чану, взбирался ему на спину и дурашливо просил покатать. Минхо улыбался, глядя на них, а у самого в сердце возилась сердитым сонным ежом злая ревность, которую он старательно давил уверенностью в том, что так надо для дела, что это правильно. А потом, снова оказавшись в крепких объятиях Чонина и вскрикнув от неожиданности, когда расшалившийся домовёнок поднял его, он вдруг уловил на себе беглый взгляд Чана — и тут же попробовал вырваться из стискивающих его рук. Этот взгляд... Странно, но он показался Минхо слишком недобрым — таким, каких никогда у Чана он не видел! "Придурок! — крикнул он себе. — Бесий сын! Он его ревнует!" — И стал выдираться из рук мурчащего что-то ласковое ему в ухо Чонина, натужно смеясь и поглядывая на Чана. Но тот уже снова точил свой большой охотничий нож и на них не смотрел. К счастью. Чанбин зачем-то сменял на своей постели бельё, хотя менял его в начале седмицы, как и все. Потом он замер перед постелью, где почему-то лежали уже две подушки, а в его руке была третья. И видно было, что он только что осознал, что сделал, — и не может понять, зачем он это сделал и куда эту третью, которую он упрямо стискивал в руках, девать. Таким его и застал Минхо, который как раз пришёл, чтобы позвать Чанбина помочь им с Чонином разжечь во дворе ритуальный костерок, в который каждый перед праздничным ужином кинет что-то ненужное, провожая старое время и давая место новому. Костерок этот должен был гореть весь день, напитываясь "старым воздухом", чтобы забрать быстро и безвозвратно все тревоги прошлого. Чанбин перевёл растерянный взгляд на Минхо, быстро окинувшего взглядом комнату и внутренне грустно усмехнувшегося, потом снова воззрился на подушку у себя в руках, тут же покраснел и торопливо заступил вход в комнату, пытаясь прикрыть от взгляда вошедшего свою кровать. Он суетливо швырнул на неё "лишнюю" подушку и приподнял в нетерпеливом вопросе бровь. Минхо вежливо улыбнулся и, сделав вид, что не понял ничего, передал просьбу Чонина, а потом, не дожидаясь рассеянно кивнувшего Чанбина, поспешно ретировался. Хёнджин весь день растерянно прятал глаза от Феликса. Минхо застал его в чулане за его столом с разложенными травами. И заметил, что ворожей, перебирая их подрагивающими пальцами, выискивал и откладывал в сторону те, что давали приятный аромат телу, если искупаться в их отваре. Минхо, заговорив с ним об отличной погоде, которая сменила ночной дождь, мягко направил его руки к водяному алоцвету, который дарил тому, кто его использует, неповторимый, чистый, свежий аромат, чем-то похожий на аромат морского бриза. Хёнджин посмотрел на мелкие сухие красноватые цветы в своих руках и, подняв на Минхо свои чудесные глаза, вдруг покраснел и отвёл взгляд, но пальцы сжал, приняв подсказку. Хотя и видно было, что он не совсем понимает, зачем вообще ему эти растения. Да и день был сегодня вроде как не банный... Феликс весь день ходил немного растерянным, и всё оттого, как подумал Минхо, иногда ловивший этот его слегка озадаченный взгляд, что, куда бы он ни собрался, — постоянно оказывался неподалёку от Хёнджина. И иногда глаза водяного полубожка невольно замирали, меняя цвет на глубокий, безумно красивый сиреневый, когда он останавливал их на лице Хёнджина. А тот, поймав невольно этот красноречивый взгляд, отводил глаза и только неловко поправлял и без того идеально уложенные волосы. Феликс встряхивался, испуганно оглядывался, боясь, что кто-то заметит его отчаянную и непонятную ему самому настойчивость, а поймав пару раз тёплый взгляд Минхо, и сам заливался краской и убегал. Ближе к обеду он не выдержал этой мучительно-сладкой пытки и, сердито крикнув, что проверит Лешью заимку, просто сбежал из дома, сопровождаемый удивлённым взглядом Хана. — Куда? — переспросил тот у Сынмина. — Зачем на Лешью заимку? Мы же там вчера были с Чанбином, там только начали цвести Ягры, мы пересчитали всё, сухостой убрали... — Не знаю, — нетерпеливо повёл плечом Сынмин, который отчего-то весь день был не в духе, — чего пристал? Ушёл и ушёл. Оно тебе надо? Хан обиженно сжал губы, отвернулся, а Сынмин прикрыл на мгновение глаза, явно ругая себя, после чего шагнул к Хану и робко тронул его за плечо. — Прости... Прости, Хани... Было грубо? Хан же вдруг тоже прикрыл глаза и прижал щекой к плечу руку Сынмина. Они оба замерли, словно в забытье, не обращая внимания на старательно отводящего от них взгляд Минхо, который как раз зашёл в кухню. Чем закончилась эта странная и такая нежная сцена, Минхо не узнал: его окликнул Чонин, и он, вздрогнув, быстро ушёл от Хана и Сынмина, не оглядываясь. Но какое-то время у него в голове всё крутилась эта картинка: двое парней, которые так робко проявляют симпатию друг к другу... А не испортит ли всё эта проклятая Ночь? Они идут навстречу своим чувствам так неспешно, опасаясь быть напористыми, — может, не зря? Что, если он, подтолкнув их к самой сладкой, но самой откровенной стороне этих отношений, всё испортит? Минхо старательно отгонял от себя мысль об этом, напоминал себе что он ни для кого не нанимался быть хорошим, что он здесь как раз плохой: он вор, он должен украсть — и это будет, конечно, большим ударом для них всех. А ночь... Разберутся! Все взрослые люди, все знают, к чему ведёт Первое полнолуние, если встречать его рядом с тем, к кому у тебя сердечное томление да телесное желание. Все должны быть готовы к последствиям. А Минхо что? Ему всего лишь нужно Кольцо ясности, потому что очень нужна свобода — и не так уж и страшно то, что он собирается ради неё сделать. Они просто не смогут избежать друг друга в эту ночь, даже если боятся ответственности, которая неизбежна после близости. И будут они трахаться всю Ночь-помощницу, сладко и неуёмно, с теми, кто по-настоящему им нравится. Неужели это так уж плохо? А если что потом пойдёт не так после их Полнолунных страстей — что же, пусть примут это как жизненный опыт и в следующий раз не будут так бездумно дружелюбны к тем, кого пускают в свой дом! Минхо ждал здесь испытаний, он готовился пройти массу препятствий, чтобы заполучить желаемое, а эти милахи преподносят ему кольцо на блюдечке с голубой каёмочкой! Кто бы на месте Минхо отказался? Пусть воспримут это как наказание за наивность и доверчивость! Кто так относится к тому, что взялся оберегать? Кто так раскрывается перед первым встречным? Тоже мне, Братья! И что там были за "трое", которых они раскрыли? Что за дуболомов нанял его заказчик, что они не смогли выманить кольцо у этих детей? А Минхо не виноват, нет! И пусть заткнётся там, у него внутри поганый голос, который стыдит его и напоминает то об огромных чистых глазах Феликса, то о печальном, нежном взгляде Хёнджина, то о доверчиво смеющемся рядом с ним Сынмине, то о ямочке... той самой ямочке на смуглой гладкой щеке. Эта ямочка, эта светлая улыбка, эти кудри, блестевшие на солнце шёлком, эти широкие плечи... Нет, нет, именно ямочка! Она свела Минхо с ума, она никак не желала отпускать его, как бы странно это ни... Минхо и не заметил, как, застыв перед окном, пялится в него, прокручивая это всё у себя в голове. Он так задумался, что едва услышал громкий оклик Чонина, а потом его тёплая рука опустилась Минхо на плечо. Домовёнок обнял его, и он, вздрогнув, очнулся окончательно. — Ты плачешь, Лино? — тихо спросил Чонин и осторожно провёл по щекам Минхо пальцем. — Тебя кто-то обидел? Скажи! Минхо с изумлением потёр вторую щёку — она тоже была мокрой. Плачет? Какого дива он плачет?! Мягко улыбаясь, он развернулся к Чонину, коротко обнял его в ответ и, уверяя что это просто глаза заслезились от солнца, отвлёк его от себя. Но то, что всё это время он пялился в окно на читающего какие-то свитки во дворе на лавке Чана, заметить Минхо успел. "Солнце, — тоскливо усмехнулся он про себя, следуя за Чонином на кухню, где тот затеял тесто, помогая Хану, и теперь просил ему помочь. — Конечно, солнце, да, Чани?.. И ведь ты заметил... О, дивья стать, да что со мной творится? Что?! Никогда не было такого, где сучий опыт, где всё?! Вот так тупо спалиться на последнем задании из-за тёплых глаз и сучьей ямочки на щеке? Стыдоба! Поддаться чувствам? Да хрена лысого! Возьми себя в руки, Ли Минхо! Иначе не видать тебе покоя и домика у моря как своих ушей!"

***

На ужин в Первое полнолуние было принято собираться вместе с близкими людьми, надевать красивую одежду и есть чуть более обильно, чем обычно. И Хан с Чонином и Минхо постарались на славу: на столе дымилось ароматное мясо в трёх приправах, манили румяными боками пирожки и булочки с разными начинками, янтарём горел в горшочках пряный суп, красиво разложенные овощи, разрезанные и сбрызнутые несколькими подливками, привлекали внимание яркостью красок. Чан, пришедший в столовую первым, ахнул и восхищённо посмотрел на скоромно потупившихся поваров: — Вот это да! Впервые, наверно, у нас на Полнолуние такой пир! Ребята, вы просто сказка! Спасибо вам! — И он, широко улыбнувшись, поклонился парням, которые тут же подхватились и поклонились в ответ. Потом, когда Чонин пошёл на своё место, а Хан отвернулся за большим блюдом с рыбой, Минхо поднял глаза на Чана. Тот пристально смотрел в ответ. Чуть склонив голову набок, он улыбнулся и негромко сказал: — Я так рад, что в этот вечер ты будешь с нами, Лино. Если бы ты знал, как... — Он запнулся и улыбнулся шире. — Мы будем все рады приветствовать тебя за этим столом! Минхо почувствовал, как жаркий румянец заливает его щёки, он кивнул и торопливо развернулся, чтобы занять место с краю, которое облюбовал себе. Но внезапно Чан его окликнул: — Лино, могу я пригласить тебя сесть рядом со мной? Минхо замер, но так как причин отказывать Чану не было, он лишь чуть принуждённо улыбнулся и, умоляя своё сердце успокоиться, а душу вернуться на место, пошёл и сел по правую руку от Чана, усевшегося, как всегда, во главе стола. Братья собирались недолго, они как-то оживлялись, когда заходили в столовую, были принаряженными, с улыбками на лицах. Они приветствовали друг друга, словно целый день не виделись, разглядывали наряды друг друга и подшучивали над самыми яркими деталями. Так они шутили по поводу цветастого шарфа на шее Хана, который сделал его свободную, как обычно, одежду слегка вызывающей. Они оценили прекрасную вышивку на жилетке, которую надел на себя в честь праздника Чонин, и домовёнок плавился от довольства, когда все хвалили его и называли настоящим красавцем. И на шутливые слова Минхо о том, что теперь он прямо настоящий взрослый человек, хоть жени его, Чонин вдруг пытливо глянул ему в глаза и зарделся пуще прежнего. Парни выразили шутливое восхищение снежно-белой, с прекрасным кружевным воротником рубахе Сынмина, которая откуда-то оказалась в его сундуке воина Братства. Пояс, украшенный бирюзой и сиреневым ахронитом, перетягивавший тонкую талию Феликса вызвал восхищённое аханье Чонина и Минхо, а Хан выразительно хмыкнул и пожелал слегка смущённому водяному больше кушать сегодня. Невольно замерли все, когда вошёл Хёнджин: он был просто волшебно хорош в чёрных кожаных штанах и рубахе из тонкого алого шёлка с широким вырезом, благодаря которому, когда он чуть наклонялся, можно было увидеть светлые точёные ключицы. Хотелось, наверно, каждому повести по ним пальцем, чтобы почувствовать их шелковистое тепло. Но все отводили от очаровательного парня глаза, как только ловили на себе беглый, яростным огнём ревности горящий взгляд Феликса. А тот, чуть хмурясь, быстро поднялся, когда вошёл Хёнджин, и, схватив восхищённо осматривающего стол ворожея, который, видимо, не сразу понял, куда ему сесть, за тонкую кисть, усадил его рядом с собой. Молча. Невольно умолкли и все остальные, лишь выразительно улыбались. И только Чан, по-доброму улыбаясь, ласково сказал, что наряд очень Хёнджину идёт. Тот склонил голову в благодарности. Шелковистая прядь выбилась из его гладко зачёсанных назад волос, и Феликс тут же осторожно заправил ему её за ухо. Хёнджин лишь прикрыл глаза, и на его губах появилась мягкая пленительная улыбка. Но Минхо заметил её лишь мельком, потому что в этот момент в зал зашёл Чанбин. Свистом и улюлюканьем встретили его Чан, Хан и Феликс: по рубахе парня, которая была насыщенного винного цвета, вилась кожаная перевязь, украшенная крупными агатами и серебряным тиснением. Это было слишком горячо, так что Минхо стал хлопать вместе со всеми, но глаза старательно отводил. Гораздо безопаснее для него было наблюдать, каким горячим и откровенно жадным был взгляд Хана, который в открытую, пристально рассматривал перевитые перевязью плечи и спину Чанбина и несколько раз воровато облизнулся. Да и румянец на щеках Сынмина стал гуще, а его заблестевшие внезапной страстью глаза выдавали его с головой, хотя он их тоже старательно отводил. Чанбин же, окинув всех слегка высокомерным взглядом и поиграв в показном удивлении бровями — с чего вдруг такой переполох? — уверенно уселся рядом с Ханом и тут же нагло уложил свою ладонь ему на бедро. Минхо сидел по другую руку от Джисона, так что увидел это. А Чанбин, поглаживая замершего от его прикосновения Хана, впился тёмным взглядом в сидевшего напротив Сынмина. И весь вечер он часто-часто ловил его движения, наблюдал за ним пристально, упорно, взгляда своего нахального почти не отводил от юного полуэльфа, отвлекаясь лишь на то чтобы погладить бедро, колено или бок Хана, склониться к его уху, что-то шепча, или окинуть облизывающим взглядом его шею и плечи. Он напомнил Минхо, который с тайным восхищением наблюдал за этой игрой коварного соблазнителя, умного и жадного паука, который поймал в свои сети сразу двух наивных светлячков и теперь тянул и тянул их к себе, не желая упускать ни одного. А они... Они тянулись. Они поддавались. Они готовы были оставаться в его сетях и сдаться на его милость — полностью и бесповоротно. И Хан не забывал подкладывать Чанбину на тарелку лучшие куски, хотя сам вроде как с независимым видом болтал то с Чонином, то с Минхо, заливисто смеялся с шуток Чана и Хёнджина. Но... Нет-нет, да и опускал он свою руку, чтобы накрыть и немного сжать ею руку Чанбина, который так и не отпустил его ни на миг. Сынмин же с серьёзным видом обсуждал с Феликсом внезапную лихорадь среди Чёрных лебедей в Поозёрной десятине и с удовольствием принимал от Чонина милые знаки внимания в виде самых вкусных кусочков своего любимого мяса в перце, но... Каждый взгляд Чанбина он явно чувствовал, и горел, и плавился тонкой трепещущей свечкой под этим взглядом, облизывал румяные губы и чуть поводил плечами в пенном кружеве, откидывая голову назад, чтобы подставить под этот жаркий, тёмный, ласкающий его откровенно взгляд свою шею. Они ели, пили доброе вино — подношение от крестьян из соседней деревни. Они смеялись, рассказывали взахлёб разные смешные истории, они тепло посмеивались друг над другом, и даже над Минхо подшучивали, говоря о том, как трудно будет ему теперь уходить из Священного леса: на его хлебах милый Лино вроде как и похорошел, и лицом посветлел, и взглядом прояснел. Минхо смеялся и уверял, что никогда и нигде ему не было так хорошо, как здесь. И не грешил в этом против истины нисколько. Для него это не было шуткой. Это было правдой! И здесь, на этом пиру, среди этих ставших так до странности быстро ему близкими людей, он смог себе в этом признаться. И в его улыбках стала сквозить невольная печаль. Потому что душа его была не на месте, потому что сердце его билось тревожно и гулко, отдавая болью. Непонятной и такой неправильной болью! Он ласкал взглядом каждого из них, стараясь впитать их тепло и силу, зная, что скоро он забудет их лица — и тоскуя от этого. И только одного он старательно этим взглядом обходил, потому что смотреть на Чана было нестерпимо больно. Тот был слишком близко! От него слишком пахло чем-то тёплым и до пьяну приятным. Он слишком ласково улыбался Минхо, как только всё же ловил его взгляд. Всего было слишком, и сердце Минхо трепетало в отчаянии рядом с ним — таким желанным и таким недоступным. А потом Чонин внёс большой кувшин с традиционным напитком Первого полнолуния — пряным и очень вкусным заваром из ягры и черёмухи с добавлением рома и мёда. Они разлили его по стаканам, и Чан, встав и громогласно провозгласив начало Ночи-помощницы, первым выпил свой бокал до дна. А вслед за ним с весёлым и громким "Чин-чин!" — выпили и все остальные. И тут же повставали и стали друг друга обнимать, поздравляя с Первым полнолунием. Они смеялись, громко и радостно уверяли друг друга в том, что в Новом воздухе у них всё будет по-новому, что всё теперь сбудется, всё получится. Минхо тоже тискали, он тискал кого-то сам, осознавая, как шумнее и суетливее становится вокруг. У него от улыбки ныли щёки и внезапно слегка закружилась голова. Так что он и сам не понял, как оказался в крепких объятиях Чана. Вот вроде вожак только что смеялся где-то сбоку, обнимая и поздравляя Чонина, и вдруг его сильные руки обвились вокруг Минхо. Он прижал тут же потерявшегося парня к себе и прошептал ему на ухо: — С Первым полнолунием... Л-лино. Сегодня пусть сбудутся все наши желания, да? Минхо невольно обнял его в ответ, он не смел поднять глаза на вожака. Ему вдруг почудилось что-то угрожающее в этом пожелании Чана, но он тут же отогнал от себя глупые подозрения, с натяжкой засмеялся и кивнул: — Конечно, Чан! На то и дана Ночь-помощница, чтобы разрешить себе всё. — Значит, я могу? — Чан вдруг склонился ещё ниже, его губы коснулись уголка губ Минхо. — Могу я позволить себе всё сегодня, Лино? — Как и все мы, — пролепетал растерянно Минхо. — На то и это... Первое полнолуние. — Вот спасибо. — В голосе Чана друг послышалась явная насмешка, и Минхо снова растерялся: вместе с ней в этом странном нелепом "спасибо" была слишком явственная печаль, чтобы он мог её не заметить. В смятении поднял он глаза на Чана, поймал его взгляд — и утонул в расплавленном золоте его странно сияющих глаз. А потом на него словно огнём дохнуло, словно из глубины огромного костра вырвалось ало-золотое пламя и обожгло, захватило в желании спалить дотла. Минхо застыл, не в силах отвести взгляда от безумия в глазах Чана. Сквозь муть огненной пыли, что застила ему сознание, он попытался понять, что именно видит, но не успел: глаза Чана уже обрели обычный мягкий тёмно-карий цвет, и он улыбнулся таращащемуся на него Минхо широко и привычно. — С праздником, Лино, — сказал он как ни в чём не бывало и прищурился. — И удачи тебе... и этой Ночью, и вообще... Большой удачи. Он отпустил Минхо и быстро развернулся, чтобы подхватить в объятия Сынмина, который подошёл к нему с поздравлением. А растерянного и пребывающего в полном смятении Минхо обнял Хан. Он залепетал о том, какой Лино сегодня красивый, как здорово, что они познакомились, что он, Хан, не хочет его отпускать, что он попросит Чана, и тот не даст милому Лино уйти... В общем, Хан нёс какую-то ерунду, прижимался к Минхо, стискивал ему плечи, а сам оглядывался слегка плывущим взглядом, явно ища глазами кое-кого другого. Потому что был уже на полпути в светлому и сладкому Откровению, которое даровал "настой страсти", влитый Минхо в завар из ягры, когда они с Ханом его делали. А в свой бокал он, пока никто не видел, влил не только противодействующий "отвар охлаждения", но и свою любимую "волну забвения". Потому что помнить об этих парнях после того, как он сделает им так больно, после того, как предаст их доверие, — будет слишком тяжело и слишком страшно. Потому что он сделает смертельно больно и себе, глупому, предаст и себя самого тоже. Вернее, уже предал — так тупо и непрофессионально влюбившись в того, кого должен был обокрасть. Нет, нет. Завтра в полдень, когда он уже будет далеко от Священно леса с добычей и тоской в сердце, его настигнет блаженное и сладкое забвение. И он будет счастлив. Он обязательно сможет стать счастливым в своём домике, рядом со своим фамильяром. И без них. И без него.