Ночь, когда сбываются мечты (+18)

Голос у Хёнджина был высоким и тёплым, как парное молоко, а у Феликса — низким, жарким, чуть хрипловатым. Сливаясь в песне, они дарили этому миру истинную красоту, а слушающим их шестерым парням — непередаваемое наслаждение. Они пели Перволунный гимн, который всем был известен с детства и прославлял новую жизнь, новое дыхание и молодые силы, и каждый из тех, кто сидел сейчас в уютной столовой Братства клана Бан Чана, принимал эти слова, произносимые так искренне и свежо, на свой счёт. На лицах юношей было написано настоящее блаженство, они все улыбались, слушая двух певунов, которые сидели на широкой лавке, крытой большой мягкой вязаной салфеткой, спинами опираясь друг на друга, и пели, прикрыв глаза, во весь голос, ничего и никого не стесняясь, желая только одного — высказать то, что было у каждого из них на сердце. Отвар страсти медленно, но верно разгонял огонь в их крови и прояснял взгляд, позволяя увидеть ответную страсть в глазах того, кто мил. Они ещё держались, но переплетённые пальцы Хёнджина и Феликса, которые вовсе их не пытались прикрыть, цепкие руки Чанбина, который обнимал за талии Сынмина и Хана, и то, что те откровенно прильнули к нему с двух сторон, — всё это подсказывало Минхо, что Ночь-помощница на самом деле началась и шаловливые божки страсти уже затеяли свою игру, навевая марево откровения, даря ощущение свободы и необходимости взять — и отдать, обнять — и утонуть в объятиях, показать — и увидеть то, что так давно хочется увидеть. Минхо боялся только одного: что и его найдут и поймают в свои сети эти божки. Вернее... Он точно знал, что так и случится. Отсутствие в его крови подстёгивающего напитка ему не поможет. Он будет страдать. Он будет тянуться к Чану. И если его тело будет лишь немного ныть от невозможности утолить голод, то душа... О, вот она будет томиться и сгорать, желая Чана со страшной силой. Ведь он рядом, он тут — вон он, такой сильный, такой красивый, такой невероятно притягательный — напротив, лишь руку протяни. И глаза его — тёмные, как сама ночь, — то и дело скользят по Минхо, обжигают, манят. Конечно, он ничего такого не имеет в виду, и всё же Минхо сгорает под этим взглядом. Зачем Чан так с ним? Безжалостный, жестокий в своём наивном незнании, он обнимает Нини, который приник сейчас к его плечу и, закрыв глаза, с блаженной улыбкой на румяных устах слушает прекрасное пение своих товарищей. Но сжимая его крепко, Чан словно ласкает Минхо взглядом, завораживает его почище Хёнджина с его телесной магией. Как это получается, Минхо не знает. Но поддаётся, кусает губы и почти силой отводит взгляд о желанного. Минхо хочется... О, как же ему хочется Чана себе!.. Только нельзя. Нельзя. Нет. Старательно избегая отчего-то уж слишком откровенного взгляда Чана, Минхо всеми силами души старался убедить себя, что на самом деле очень надеется на то, что Чан всю ночь будет с милым Чонином. Что будет ласкать юношу, дарить ему свою страсть и нежность, шептать на ухо самые горячие и правильные слова, чтобы сделать домовёнка счастливым в этом единении с человеком — с тем, кто ему так нравится. А Минхо... Что же... Минхо придёт к ним наутре, когда они, разморенные и обессиленные, будут крепко спать и видеть друг друга во сне, возьмёт то, за чем сюда явился, и покинет их навсегда. И если он и позволит себе что — так это лишь целомудренный поцелуй в чистый и невинный лоб Нини. Не более. Да, да, не более... Гимн близился к самой яркой и красивой своей части, и уже Хан и Сынмин стали подпевать Феликсу и Хёнджину — Хан высоким резковатым голосом, почти проговаривая слова и блестя влажными от слёз вдохновения глазами, а Сынмин — голосом, льющимся, как ручей, и сладким, как патока. Чанбин же, пользуясь тем, что они заняты пением, бессовестно и открыто склонялся то к шее одного, то к шее другого. Он вдыхал их ароматы, а иногда касался нахальными пухлыми губами то шелковистой светлой кожи Сынмина, то мочки уха жмурящегося от его прикосновений Джисона. И то, что Чанбин времени терять не будет, что только и ждёт, когда закончится гимн, чтобы утащить этих милых светлячков к себе, всем было понятно. И то, что там он признается в самых честных своих желаниях и завладеет обоими, тоже было ясно всем. И никто не осуждал ни его, ни их — дрожащих и покорных в его руках. А Хёнджин и Феликс продолжали вести свою волшебную мелодию, прикрыв глаза. Вдохновенно восторженные, они совершенно точно пели исключительно друг для друга — и, кажется, то, что они были не одни здесь, никак не мешало им вот так, музыкой и своими дрожащими от нежности голосами, признаваться друг другу в самой чистой и искренней страсти. Когда смолк последний звук гимна, в комнате ещё несколько мгновений царила хрустальная, напряжённая тишина, в которой каждый словно пытался поймать истончающийся и исчезающий отзвук слияния двух прекрасных голосов. А потом все стали хлопать, присвистывая, и уверять, что это было волшебно, что ничего красивее они и не слышали. Хёнджин и Феликс уже развернулись, принимая благодарности, но сплетённых рук так и не разомкнули. — Пойду-ка я отнесу нашего Нини в постель, — вдруг услышал Минхо бархатный, странно низкий голос Чана. Тот обращался к Чанбину, и в ответ на какое-то замечание последнего, сказанное вполголоса, продолжил: — А сам-то? Не подавишься? Чанбин прорычал что-то грозное, и Чан, легко подхватив и впрямь сонного и, кажется, совсем уж пьяного Нини на руки, понёс его на второй этаж в свою, видимо, комнату. Минхо торопливо отвернулся, словно желал налить себе ещё вина, чтобы не видеть этой картины: Чан, уносящий свою бормочущую и сладко тыкающуюся носом ему в шею добычу. "Всё правильно, — пытался убедить себя Минхо. — Всё так, как должно быть. Я сделал всё верно, вот оно всё так и получилось. Молодец, я молодец! Хватит ныть!" Обернувшись, он увидел, что Чана провожает ещё один горящий взгляд — Феликса. Тот крепко держал немного пьяно смеющегося Хёнджина за руку, пока тот о чём-то переговаривался с Сынмином. Видимо, говорили они о пении, потому что Хёнджин был явно слегка смущён, он склонял голову в явной благодарности и краснел. Получить похвалу эльфа (даже полуэльфа) в отношении своего пения было на самом деле большой радостью для любого, кто поёт. Минхо вдруг зацепило то, что, видимо, парни сегодня впервые слушали, как поют Хёнджин и Феликс. Почему? Они не один месяц были здесь, как получилось, что только сегодня они решили показать своим товарищам своё мастерство? Поймав себя на мыслях об этом, он горько усмехнулся: о чём угодно, лишь бы не о том, что сейчас делает Чан с Чонином, да, Минхо? В это время Феликс внезапно притянул к себе Хёнджина и что-то прошептал ему на ухо. Тот растерянно посмотрел на него, но, помедлив, кивнул. И Феликс, опустив его, быстро вышел из комнаты. Хёнджин же продолжил свой разговор с Сынмином, на которого очень недовольно косился Чанбин, в это время что-то шептавший на ухо Хану. А тот стоял весь румяный, с прикрытыми глазами и лишь коротко иногда кивал, словно даже не понимая, почему и насчёт чего кивает. Однако не прошло и десятка минут, как Хёнджин, похлопав Сынмина по плечу и ещё раз поклонившись ему, встал и несколько нетвёрдой походкой вышел из комнаты. Минхо, ведомый нехорошим любопытством и подстёгиваемый своими подозрениями, которые нуждались в подтверждении, выскользнул за ним. Хёнджин быстро свернул к крытой террасе, вышел на неё — и Минхо, быстро поискав глазами удобное место, прильнул к небольшому приоткрытому окну, которое открывало отличный обзор на эту самую террасу. О, да. Оно того стоило. Высокая стройная фигура Хёнджина определённо очень красиво смотрелась, притиснутая тонким и гибким Феликсом к перилам террасы. Водяной времени не терял: он уже целовал своего желанного, заключив его в страстные объятия. Потом он одним движением снял с волос Хёнджина узкую алую ленту, которой они были повязаны, тёмные локоны рассыпались по плечам ворожея и вдруг озарились волшебным сиянием, благодаря луне, которая вышла из-за туч, чтобы полюбоваться на двух прекрасных юношей, которые, постанывая от наслаждения, исступлённо и жадно целовали друг друга. Феликс всё крепче обвивал Хёнджина одной рукой, а второй с явным наслаждением зарылся в его густые волосы на затылке, стискивая их и продолжая терзать пухлые податливые губы возлюбленного. Они выглядели так красиво, так завораживающе, что Минхо, который уже понимал, что с этими двоими всё сработало, как надо, хотел, но не смог оторвать своего взгляда от этого зрелища. Феликс подхватил Хёнджина под бёдра и, усадив его на перила, прильнул к его шее, заманчиво белеющей в разрезе алой рубахи. Откинув голову назад, Хван подставлял молочную кожу под страстные поцелуи, а потом вдруг простонал так, что у Минхо в штанах бесстыже дёрнулось и стало твердеть. Но он стиснул зубы и прищурился. Они должны были уйти в комнату и лечь на ложе, лишь там они будут для него безопасны, потому что там божки их точно уже не отпустят, не дадут оторваться друг от друга. Хёнджин снова застонал, и Феликс ответил ему низким бархатным стоном. Минхо видел, что, не переставая ласкать Хвана губами и прикусывая ему шею, Феликс выправил ему рубаху из-под широкого пояса штанов и пробрался ладонью под переливающуюся в лунном свете ткань. Хёнджин снова вытянулся и откровенно вскрикнул, его ноги обвили бёдра Феликса, и он прижал его светловолосую голову к своему плечу. — Ликси... Ликси мой... Ликси, любимый... — выдохнул он высоко и светло. — Люблю... Я так... Хочу... Прошу тебя... Я хочу тебя... Феликс заурчал низко и сладко, подхватил Хёнджина на руки и повернулся с ним боком к Минхо. Хван опустил голову, и их с Феликсом взгляды встретились. Поднятое к луне лицо Ликса осветилось странным серебристым сиянием, а из глаз полился голубоватый свет. — Будешь моим в эту ночь и на всю жизнь, Хван Хёнджин? — хрипло спросил он чуть срывающимся голосом. — Я люблю тебя, сегодня я сделаю тебя своим. Хочешь? — Да, — прошептал Хван. — Я и так только твой, Ликси, прошу, помни об этом!.. Мой Ликси... Феликс отпустил его, и они, обнявшись, пошли к ведущей с террасы в дом двери — той самой, от которой стремительно отходил Минхо. Он успел выйти в коридор, чтобы не быть застуканным за бесстыжим подглядыванием за двумя влюблёнными, которые шли, чтобы разделить ложе и сбросить с себя последние оковы, став свободными и открытыми друг для друга. Ведомый своим стыдом, Минхо решил вернуться в гостиную, где должны были быть остальные парни. Однако там он никого не застал. Минхо удивлённо осмотрел комнату, отметил опрокинутый бокал, из которого пил Чанбин, и то, что вязаная салфетка валялась около лавки, хотя, когда он уходил, она совершенно точно была на месте. Минхо недоверчиво улыбнулся. Значит... Интересно, где он найдёт их? Скорее всего, в спальне Чанбина. Так и было. Когда он осторожно приблизился к Чанбиновой двери, то услышал из-за неё весьма однозначные звуки: это явно стонал Хан и хрипло рычал Чанбин. Боролся с собственной совестью Минхо недолго, тем более, что бесстыдники даже и дверь-то не закрыли, не то что не заперли. Он скользнул к ней и заглянул в небольшую щель. И тут же его щёки запылали, а внизу живота загорелось, член напрягся, и он вынужден был поднести руку ко рту, чтобы не замычать от плеснувшего внутри кипятком желания. Чанбин и Сынмин зажали Хана между своими телами и ласкали милого фея с двух сторон. Чанбин страстно целовал его в губы и сжимал руками его задницу, забравшись ему в штаны, а Сынмин вылизывал Джисону шею и... водил рукой по его откровенно оттопыренной ширинке, оглаживая член юноши. Внезапно Чанбин оторвался от губ Хана и склонился к его шее с другой стороны. Джисон задрожал в его руках и высоко и остро ахнул: видимо, Бинни не разменивался на поцелуи и стал кусаться. Сынмин между тем повернул голову Хана к себе за подбородок и начал целовать его влажно блестевшие губы. А потом Чанбин оторвался от шеи Джисона и, обойдя его, зажал между ним и собой Сынмина, присасываясь к его шее. Он опустил руку Мину на член и начал ласкать его так же, как сам Сынмин только что ласкал Хана. Эльф выгнулся и странно жалобно, долго и сладко простонал. — О, Минни... — выдохнул Хан хрипло. — Ты и стонешь, как дивов божок... И он, развернувшись, опустился перед Сынмином на колени и стал целовать его внизу, откуда Чанбин уже убрал свою руку, обхватив ею Мина за горло и вжимая его в себя. Минхо стоял, пытаясь собрать себя в кучу, чтобы отойти, перестать нагло пялиться на них, накрываемых всё более явной страстью, — и не находил в себе сил: это выглядело слишком красиво и жарко! Но когда Хан, быстро распустив пояс Сынмину, дёрнул вниз его штаны, обнажая молочные бёдра и половинки юноши, Минхо, словно очнувшись, отвернулся и зажмурился, пытаясь изгнать из головы эту невыносимо возбуждающую картину. Он ещё услышал яростное рычание Чанбина, его весьма громкое "Давай, возьми его, детка! Хочу посмотреть..." — и торопливо побрёл прочь, зажимая в нелепом детском жесте уши. Он почти на ощупь добрался до лестницы и замер, вздрагивая и прислушиваясь. Около лестницы была комната Чана. Но дверь в неё была наглухо закрыта, и оттуда не доносилось ни одного звука. У Минхо мелькнула мысль всё же заглянуть в неё, но он понял, что не сможет заставить себя это сделать. И от одной мысли, что, возможно, Чан сейчас в комнате Чонина — и там так же жарко и сладко, как в других спальнях этого дома, всё возбуждение, что мучило его, пропало. И привычная пустая тоска снова заполнила его грудь. Опустив голову, он побрёл вниз, на кухню, чтобы найти себе вина. Желательно, целый кувшин, чтобы утонуть в нём на всю Ночь Первого полнолуния, которую не зря зовут Ночью, когда сбываются все мечты. Он, кажется, хотел, чтобы всё получилось? Что же... Всё получилось. Вино нашлось, он налил себе полный стакан и стал жадно глотать густую пряную жидкость, почти не замечая вкуса. Но допить до конца не смог. Всё-таки вино было не его напитком. Вот эль в той харчевенке, где он обычно останавливался, когда приезжал в Большую деревню на поиски парня на одну ночь — да. Он был вкусный. Парней он забывал, а вкус эля — нет. Минхо усмехнулся и глотнул ещё. Почему же так горько? Вино-то хорошее, даром, что деревенское... Он подошёл к окну и прижался лбом к стеклу. Ночь цвела волшебными красками и манила к себе. Он решительно распахнул ставни и вдохнул её полной грудью. Как же хорошо! Почему он решил, что будет грустить? Он может вот так стоять и дышать, думая о том, как близка его свобода, как он будет счастлив, когда его грудь заполнит свежий и солёный морской бриз, когда он... — Скучаешь, котёнок? — Крепкие руки обхватили его и прижали к широкой груди. Минхо пискнул от неожиданности и замер в страхе и недоверии. Что?! — Прекрасная ночь, да... Лино? Кажется, ты обещал мне, что все мои желания исполнятся сегодня... Как думаешь, у меня получится исполнить самое главное — подаренное тобой?