Ночь, когда сбываются мечты (+18)

— Чан... — Да, котёнок. — Голос у Чана был тихим, но Минхо казалось, что он заполняет всё его существо. — Ты ведь не против, если я снова буду так тебя называть? — Чан! — Минхо потряс головой, пытаясь прийти в себя и прогнать коварное марево желания, которое медленно, но настойчиво стало захватывать его, из-за того что Чан, склонившись к его шее, водил по ней тёплым носом и приоткрытыми губами. — Чан, прошу... А как же... — Что? — выдохнул ему в ухо Чан. — Как же — что? Как же Чонин? Котёнок, милый, ты на самом деле думал, что я интересуюсь нашим маленьким домовёнком? — Чан тихо и бархатно засмеялся, и у Минхо от этого смеха задрожали колени, а по телу побежали мурашки. — Малыш заснул после Полнолунного завара, который ты приготовил для нас, Лино. О чём это говорит, ты и сам знаешь, не так ли? — Но он так смотрел на тебя, — заворожённый его низким голосом, отозвался едва слышно Минхо. — И ты... — Он простонал, потому что Чан стал уже откровенно целовать ему шею сзади, мягко и осторожно пока оглаживая ему грудь. — Ты тоже так... смотрел на него... — Я только на тебя смотрел, котёнок, — прошептал Чан, и его рука скользнула Минхо под рубаху. Когда он снял с него пояс, Минхо не понял, но сжавшие сосок пальцы Чана заставили его задрожать сильнее и жалобно ахнуть. — Только на тебя... Я смотрю всегда только на тебя, мой котёнок. Только ты этого не видишь... А потом не помнишь, да? Мой славный, мой сладкий человечек... Мой маленький коварный котёнок... Мой Минхо... Как же я тоскую по тебе, как хочу тебя, если бы ты знал... Что-то было не так в его словах, что-то задело Минхо по краю сознания так, что он вскинул голову, но Чан в это время положил ладонь на его член и тут же начал его поглаживать, сжимать, нежить через ткань, так что Минхо смог лишь простонать высоко и чисто — и, закрыв глаза, отдаться своим ощущениям. А Чан был настойчив, он гладил и целовал его умело, он сразу и на удивление быстро нашёл место на шее, где Минхо был особо чувствительным, и, урча, стал его покусывать, в то время как его рука всё настойчивее ласкала член Минхо. И тот даже не понял, когда Чан спустил ему штаны вместе с исподним и стал уже откровенно вести его к последнему наслаждению, притираясь большим и жёстким своим возбуждением к его обнажённым половинкам. И когда Минхо, тонущий в огромной горячей волне этого наслаждения забился в его руках, выплёскиваясь, Чан хрипло застонал и втиснулся в него, очевидно, тоже кончая. Оглушённый, потерянный, Минхо покорно дал взять себя на руки и отнести в небольшую гостевую комнатку, где провёл он всё это время у Братьев. Чан уложил его на неширокую, но очень удобную и мягкую постель, что служила гостю всё это время ложем, и стал покрывать уже обнажённое полностью тело Минхо сладкими тягучими поцелуями. А тот стонал, забыв обо всём, и выгибался под умелыми касаниями своего желанного любовника. Минхо покорно принял его пальцы, которые сначала огладили ему рот, и он сосал их, словно самое сладкое угощение, а потом проникли в его нутро и стали сводить с ума, растягивая и одаривая острой дрожью, из-за того что мгновенно нашли заветный бугорок. Когда Чан стал быстро и настойчиво трахать его пальцами, постоянно находя эту сладкую точку внутри, Минхо выгнуло и швырнуло в новую волну страсти. И он закричал, потеряв себя и отчаянно боясь потерять это удовольствие: — Ча-ан! Ещё! Ещё! Ча-ани... Мой Чани!.. — Хочешь ещё? — опалило его ухо жаркое дыхание. — Да! — Отдашься мне этой ночью, человек? — Да! — Если я возьму тебя по твоему желанию, если сделаю своим и помечу сейчас, в эту священную для меня ночь, ты станешь моим навсегда. Ты хочешь... хочешь этого? Насаживаясь на длинные сильные пальцы, которые заставляли его забывать обо всём, одаривали многим, но не давали нужного, Минхо на самом деле почти не понимал, что говорит Чан, но одно знал точно: он умрёт, если тот сейчас остановится, если уйдёт, если бросит его в таком состоянии — слабого, нуждающегося в его страсти, снова одинокого. И он застонал, закричал так, чтобы слышали звёзды и небо: — Да, да! Дай мне всё! Я хочу... Я хочу быть твоим, Чан, хочу! — Твоё слово... Твоё слово, котёнок... Больше я тебя не отпущу. Мокрый горячий язык вылизывал ему ухо, когда Чан медленно вошёл в него. Он был очень большим и жёстким, и Минхо чуть не задохнулся от странного ощущения: жаром ему пронзило всё тело, было и больно, и сладко, и слишком полно внутри — и невыносимой дрожью заходилось сердце... Это было очень непривычно, так вроде бы не должно было быть, как-то это... не по-человечески ощущалось, что ли... Минхо замер, вцепившись пальцами в простынь. Он лежал, высоко подняв задницу и упираясь грудью и щекой в покрывало на ложе, Чан входил в него почти сверху, привстав на ноги, и Минхо на миг показалось, что его пронзает насквозь горячим солнечным лучом, что он умирает — и ему от этого так хорошо, как никогда не было в жизни. А ещё... С замиранием сердца он вдруг понял, что это ощущение не ново для него. Он совершенно точно уже чувствовал это когда-то и... с кем-то. Но раздумывать над этим долго Чан ему не дал, он вошёл до конца и глухо, низко, очень странно, словно несколькими голосами, простонал. От этого стона у Минхо по всему телу прошла судорога удовольствия, и он кончил с жалобным криком, не будучи готовым к этому, просто потому, что всё в нём подошло к краю — и выплеснулось за этот край. — Да, Кри-ис! Минхо вздрогнул, потому что услышал себя словно со стороны. Он распахнул глаза, пытаясь понять, что только что сказал, но в это время Чан начал бешено двигаться в нём, и его затрясло, захватило, поволокло — и утянуло в бездну дикого наслаждения.

***

Чан не слезал с него всю ночь. В прямом смысле этого слова. Когда кончал, наполняя в очередной раз и без того переполненного, изнеженного, зацелованного и полностью затраханного своего любовника, то всё равно не отпускал его, прижимая к себе. Он слегка рычал, когда Минхо пытался высвободиться, чтобы глотнуть прохладного воздуха. Впрочем, его не было в комнате — такого воздуха. Всё было заполнено жаром от двух сцепленных воедино тел, пропитано их опаляющим всё вокруг дыханием и затоплено запахом семени, пота и страсти, в которой они тонули и сами. Минхо потерялся в Чане совершенно, он тела своего порой не чувствовал, иногда лишь слышал себя словно со стороны и на мгновение замирал, поражённый тем, что может так стонать, так кричать, так звать — так отдаваться кому-то. Да и Чан не уступал ему. От милого, добродушного и тёплого парня ничего не было в этом звере, который неутомимо и жадно ласкал, тискал, терзал своего любовника, покрывая его засосами и укусами, безумно целуя губы и грудь, вбивая послушно гнущееся под ним тело в ложе с неистовой, дикой страстью. Он не говорил — рычал и хрипло стонал, и единственное, что можно было различить в этих стонах — это слова "мой, мой, мой, наконец-то — мой..." И даже когда заснул — истомлённый, удовлетворённый — он не отпустил Минхо. Тот же чувствовал себя так, словно плавает в жару и неге, и лишь тяжесть, которая придавливала его к ложу, мешала ему полностью раствориться в этих ощущениях. Из-за этой тяжести он и проснулся наутре. Завозился, застонал, пытаясь эту тяжесть скинуть, открыл глаза и понял, что это Чан, замяв его себе под бок, уложил свою ногу и руку на него — и спит, тихо посапывая. Спит, но пальцы по-прежнему мягко сжимают бедро Минхо, словно и во сне боится Чан его потерять. Он выглядел так мило, он был таким красивым — Чан, — что Минхо на несколько мгновений замер, лаская взглядом его чуть припухшее ото сна, румяное лицо. И медленно, вытесняя туповатое довольство, на смену пришла, заполняя грудь Минхо, глухая тоска. Чан... Чани... Простишь ли ты меня хоть когда-нибудь? Он осторожно высвободил руку и повёл по лицу Чана, убирая его тёмные влажные волосы с чистого высокого лба. Чани... Такой красивый, такой... А может... Минхо нахмурился и стиснул зубы. Нет. Нельзя. Даже если бы... Всё равно однажды Чану станет известно, кто такой Ли Минхо. Держать его в неведении о том, зачем пришёл к ним Минхо, что хотел сделать, чем занимался всю свою бытность колдуном, — нельзя. Так не бывает в этом мире, наполненном волшебством и магией. Самым безнадёжным делом здесь было пытаться скрыть от кого-то хоть что-то важное. Минхо это знал. И то, что он был здесь десять дней и никто не понял, кто он, было просто невероятным везением. Видимо, судьба сжалилась над Минхо, над его тоской и болью, и дана была ему возможность выполнить проклятое задание и уйти на покой так, как он и мечтал. Ночь, когда сбываются мечты... Она была на исходе, так что надо было спешить. Кольцо сияло мягким светом, тоже словно сонным, рассеянным. Рука Чана, на которой оно было, оказалась в ладонях Минхо слишком легко. Но прежде чем снять с его пальца кольцо, Минхо ненадолго приник губами к тыльной стороне его ладони и, закрыв глаза, взмолился о прощении. Чан... Чани... Не поминай лихом, милый... и забудь лжеца Ли Минхо как можно скорее. Если бы только мог, Минхо отказался бы от действия "волны забвения", которую выпил вчера. Потому что сейчас забыть Чана, забыть всё то, что было этой ночью, казалось ему страшным наказанием — и он едва сдерживал слёзы, понимая, что оно неизбежно. Он осторожно снял кольцо, сжал его в ладони и мягко выскользнул из тут же обмякших объятий Чана, подхватил свою одежду и кинулся прочь из дома Братьев.

***

— Ты выглядишь и пахнешь странно. — Лино недовольно повёл носом и чихнул. — Не могу сказать, что не так, но ты выглядишь обречённым, а пахнешь, как меченый зверь. Минхо не ответил. Он продолжал пялиться в стену, перебирая в руках браслет с аквамаринами и пытаясь уловить в голове отголоски мыслей. Но там было пусто. Как и в его душе, которая всё никак не могла прийти в себя и кровоточила, томилась, истязала своего хозяина безбожно. И в его сердце, где вездесущим чертополохом проросли тоска и недовольство собой. И только память — проклятая предательница память, была полна ненужными, болезненными и мучающими его воспоминаниями. "Волна забвения" не помогла. Он помнил всё. Лица всех Братьев, все события, что он пережил в приветливом и наполненном теплом и уютом их домике. Его лицо. Его руки. Его поцелуи и стоны... Он помнил Чана. И если сначала, когда солнце перевалило зенит, а из памяти ничего не исчезло, он упал на колени и возблагодарил всех богов за этот странный дар — прямо посреди серой пыльной дороги, по которой торопливо удирал как можно дальше от Священного леса, — то сейчас, по прошествии трёх дней, он понял, что накликал на себя настоящее проклятие. Он слышал их голоса, он, как деревенский дурачок, улыбался, вспоминая шутки Хана и Сынмина, он дико, до сердечной боли скучал по милому своему домовёнку и даже с тоскливой нежностью готов был многое отдать, чтобы снова посмотреть в тёмные очи Хёнджина. Он перебирал в памяти воспоминания о них, как скупец перебирает золото и драгоценные камни, и это было больно и сладко одновременно. Но потом... Всё затмили горящие страстью и нежностью глаза под тенью шёлковых ресниц, горячие полные губы, что выцеловывали ему шею, сильные руки, что стискивали ему бёдра и оглаживали его томящуюся желанием грудь, и тёмные влажные кудри, касавшиеся его щёк, пока внутри него, сладко и глубоко, был он — тот, кого он мечтал и смертельно боялся забыть. — Мне надоело твоё состояние, — недовольно мурлыкнул Лино. — Я не понимаю. То есть нет, я вижу, что ты задание выполнил. — Он вспрыгнул на стол, посреди которого в мягкой тёмной тряпице лежало ненавистное Минхо Кольцо. Лино принюхался и потрогал его лапкой. — Почему ты его не открываешь? Неужели не хочешь посмотреть? — Я видел его, — отрешённо ответил Минхо. — Ничего особенного. — А я не видел, — с нажимом ответил Лино. — Ты всё спишь, или жуёшь какую-то хрень, или думаешь о какой-то хрени. Если так и пойдёт, я тебя брошу. — Бросишь... — эхом отозвался Минхо и тяжело вздохнул. — И ты тоже, да? — Ну, так-то это пока ты всех бросал. — Лино уселся около кольца и стал вылизывать себе лапку, натирая потом ею мордочку. — Я тебе говорил, что ненавижу эти кошачьи привычки и то, что меня тянет это всё делать? — Говорил, — не задумываясь, ответил Минхо. — И то, что тебе не нравится моя кошачья натура, которая заставляет тебя быть котом, тоже. А вот ему... Ему это нравится... — Он закрыл глаза и удержал тоскливый вздох. — Это ты о том, кого трахнул в Ночь Полнолуния, поддавшись, наконец, божкам любви, а потом, украв у него кольцо, бросил? — деловито осведомился Лино. — Отвали, — прошептал Минхо и завалился на лавку, подкладывая под голову руку и закрывая глаза. — Отстаньте от меня все дива ради. — Я не могу отвалить, — резонно возразил фамильяр. — Зато я могу предупредить тебя, что твой мерзкий заказчик приближается. Сейчас он придёт и надо будет что-то решать. Минхо быстро сел и потёр ладонями лицо. Заказчик. Да... заказчик. Через несколько минут он уже сидел за пустым столом. Кольцо ясности было спрятано им в небольшой ларец, который стоял на тумбе под Чёрным зеркалом, окружённый чарами невидимости. В дверь постучали, и он негромко кинул заклятье, чтобы она открылась. Лино был прав, и этот торгаш нисколько не похорошел с прошлого раза. Наоборот, его глаза блестели жадно, он обшарил ими и комнату, и хозяина ещё до того, как поздоровался. Не дожидаясь приглашения от пристально глядящего на него Минхо, он уселся напротив него за стол и выжидательно уставился на колдуна. — Всё ли в порядке, господин? — тихо спросил Минхо, пытаясь понять, почему всё более мерзко становится у него на душе. — Как семья? Как сын? — Ты не успел до его свадьбы, колдун, — прищурившись и ухмыльнувшись, ответил мужчина. — Да? — Минхо легко зевнул, прикрывая рот рукой. — Что же, значит, сделке не бывать? — Нет, нет, — тут же засуетился заказчик и вытащил из-за пазухи завёрнутый в светлую тряпицу свёрток. — Вот, я... Я получил твоё сообщение, что ты задержишься, но я всё сделал, как надо, мой сын был счастлив, луна мне в свидетели. — На его лице отразилось недовольное презрение, но он тут же кисло улыбнулся. — Так что кровь его высшего качества. Взял у сонного, как ты и приказал, он ничего не прознает. Его толстые пальцы заскользили по свёртку, разматывая верёвку, и на свет показался небольшой хрустальный флакон, доверху наполненный тёмно-алой, чуть мерцающей в лучах солнца, падающего на стол из окна, кровью. Минхо смотрел на неё, как заколдованный. "Ради этого? — билась в его голове отчаянная мысль. — Вот ради этого? Оно того стоит?" — Ну же, колдун, — нетерпеливо заёрзал на стуле заказчик, — не томи. Где оно? Ты сказал, что добыл, что оно у тебя! Покажи мне его! Я свою часть сделки... — Зачем тебе это кольцо? — негромко спросил Минхо, отрывая взгляд от флакона и с трудом поднимая его на мужчину. — Ты простой человек, к чему... — Какое тебе дело? — вдруг резко и крикливо всполошился тот. — Мы сделку заключили! Что ещё за допросы, мы так... Минхо легко крутнул кистью руки, что была под столом на колене — и мужчина застыл, сморгнул, оглушённый заклятьем откровенности, и сказал тише, низким, будто не своим голосом: — Я отдам его одному опальному божеству любви... То есть... Наверно, он полубог, потому что выглядит так... по-человечески... Он обещал мне любовь Лиззи, если я добуду кольцо. Лиззи... Девочка моя... Ей семнадцать, она сговорена за этого мужлана, Хасона, но я не отдам... не отдам её. А он посмеялся над моей просьбой, он сказал, что мне не добыть кольца, но... Я добыл. Ты добыл мне, а значит, моя Лиззи — хочет, не хочет ли — а будет моей! Уж я её... Мм, если бы ты видел её грудь, колдун... — Почему ты пришёл ко мне? — чуть громче, чем надо, перебил его Минхо, кривясь от отвращения. — Кто сказал тебе обо мне? В прошлый раз он начал с этого вопроса, но заказчик ему явно соврал, сказав что-то невразумительное про лестные слухи. Тогда это было неважно, так что Минхо лишь плечами пожал. А сейчас... Почему-то было очень важно узнать это. — Он сказал... Тот... То божество. Он сказал, что можешь только ты. Но я не поверил ему... До тебя хрен доберёшься, — заказчик смотрел в стену стеклянными глазами и едва ворочал языком. — Ты убьёшь его, — услышал Минхо в своей голове голос Лино. — Я поискал людей попроще... подешевле... И всё прогадал. А ты... Моя Лиззи, она меня дурманит. Боится меня, бегает... я бы зажал её, взял своё и без свадьбы, но этот сволочной Хасон... Он всегда рядом с моей девочкой... Со смерти жены своей смотрю на неё, хочу... Минхо быстро скрутил заклятье и вышвырнул его в окно. Мужчина перед ним замер, а потом стал слегка покачиваться и мычать, медленно приходя в себя. "Ма Гониль, — вдруг вспомнил Минхо. — Эту тварь зовут Ма Гониль. Девочку, значит, тебе, семнадцатилетнюю? Ну-ну". — Эй, — окликнул он мужчину. — Слышишь? Что с тобой? Гониль открыл глаза и в изумлении уставился на хмурого колдуна. — Что со мной? — пробормотал он. — Тебя накрыло оцепенением, — не дёрнув бровью, сказал Минхо. — Это ты так огорчился, что я не справился с заданием? Ну, что сказать, всякое в жизни... — Как не справился?! — завопил Гониль, вскочил и грохнул кулаками о стол. — Ты сказал, что товар у тебя! — Меня обманули, — процедил Минхо, удерживая внутри порыв ударить этого брызжущего слюной от бешенство мужика простой домашней силой и избавиться от него навсегда. Но это было как-то уж совсем невежливо. Так что он манерно вздохнул и скрестил руки на груди, освобождая себя от уз правды. — Братья-поганцы, подсунули мне другое кольцо, самое простое, вот это... — Он протянул руку, на которой поблёскивало золотое колечко с небольшим изящно огранённым бриллиантом. — Я повёлся, думал блеск волшебный. Ты же понимаешь, что все свои силы я за лесом оставил, думал до последнего, что украл то, что нужно, даже тебе послал весть, а пришёл сюда, смотрю — не то... Так что ты уж... — Поганый колдун! Мерзкий лжец! — выдохнул с диким презрением ему в лицо Гониль. — Все слухи о тебе — враньё! Вся слава твоя — дерьмо собачье! Никчёмный лгун! И как ты только выжил в этом деле, если с каким-то убогими друидами не справился! Я всем о тебе расскажу! Я такую славу пущу, я... да я... — Дверь там, — любезно улыбнулся Минхо и щёлкнул пальцами. Гониля подхватило услужливым ветерком и вынесло в распахнувшуюся дверь. Кажется, там он скатился с крыльца кубарем, но Минхо не был виноват: видимо, силам дома не понравилось, как этот человек кричал на их хозяина. Суровыми они были — домашние силы. Потому что колдуном Минхо, что бы там о нём теперь ни думал сучий Гониль, был очень сильным. Но сейчас Минхо не чувствовал себя сильным. Растерянно обвёл он взглядом свой дом и в тоске закрыл глаза. А потом сложил руки на столе и улёгся на них головой. Зачем?.. Какое-то время вокруг царило молчание, а потом он услышал лёгкое шуршание кошачьих лапок. — М-да-а... — протянул Лино. — Заткнись, — попросил Минхо. — Не сейчас. — Да нет, думаю, сейчас, — внезапно зло прошипел фамильяр. Минхо поднял голову и с удивлением посмотрел на кота. Тот стоял посреди стола, шерсть у нег была дыбом, хвост пушистой чёрной трубой напряжённо смотрел вверх, а глаза сверкали голубыми алмазами, обращённые на дверь. Минхо быстро повернулся к двери и застыл. Всё внутри у него рухнуло, а сердце забилось отчаянной птицей в горле. Дверь была распахнута настежь, и в проёме стоял Чан. Внезапно с подоконника сорвалась тяжёлая подставка под книгу и со свистом полетела в незваного гостя. — Нет! — крикнул Минхо в ужасе, вскакивая. — Не тро... — Он с широко открытыми глазами в диком изумлении уставился на Чана. — Как ты... Чан рассматривал подставку с интересом, словно не она только что, повинуясь страху Минхо, попыталась его убить. А потом осторожно поставил её на небольшой столик, что стоял у входа, поднял глаза, сощурился и сказал: — Ну, привет, котёнок. Странно ты, конечно, гостей встречаешь. И тут из-за его плеча высунулась немного лохматая голова, и весёлые лисьи глаза сверкнули на ахнувшего от неожиданности Минхо: — Привет, Хо! Пустишь домового на порог?