Ночь, когда сбываются мечты (+18)

Его несло по реке воспоминаний, как несёт в шторм по морским волнам утлую лодчонку глупого и неумелого рыбака, швыряло то в одну сторону, то в другую... Он видел разные моменты своей жизни — той, которую вроде как уже помнил, — но теперь, когда он вспомнил всё, они виделись ему до странности иными, наполненными другим смыслом. ...Вот он, до жути изумлённый и перепуганный, впервые видит Лино. Чёрный грациозный кот словно выпрыгнул у него из груди, когда Минхо впервые шагнул в свой первый собственный дом. И сначала Минхо показалось, что это его душа покинула его, а он, не успев понять, что умер, случайно увидел это. Он тускло вскрикнул, на что кот обернулся, выгнул спину, потягиваясь, и прошипел вполне явственно: — Трусливый хозяин — беда в семье. Ну, чего смотришь? Здороваться не учили? — Ты кто? — уже очнувшись и поняв, что жив-здоров, резко спросил Минхо. Кот широко зевнул, обнажив пасть с острыми белоснежными зубами, прошёлся по комнате и вспрыгнул на подоконник, залитый горячим летним солнцем. Там он снова потянулся и свернулся клубком, устраивая мордочку на лапках. Его короткая густая шерсть блестела на солнце, и тонкими белоснежными ворсинками подрагивали торчком стоящие ушки: кот не спал, он всего лишь игнорировал Минхо, не более. Но злиться на него было отчего-то невозможно. Минхо подошёл к нему и протянул руку, чтобы погладить между ушками. — Откушу по самые яйца, — внятно озвучил недовольство кот, и Минхо отдёрнул руку, невольно улыбаясь. — Я буду звать тебя Лино. — Он ведь уже понял, что наконец-то ему был дарован фамильяр — награда и признание его мастерства. Так, по крайней мере, ему сказали. — Будешь со мной жить, Лино? — Не то чтобы у меня есть выбор, — лениво отозвался кот. — И кстати, за порогом пара солдат. Оглушки будет достаточно, чтобы они поняли, что ты не намерен ни шутить с ними, ни возвращать украденное. — Добытое, — поморщился Минхо и со вздохом пошёл к раскрытой настежь двери. — Украденное, — услышал он вслед, — врать себе нехорошо, Минхо. Украденное... Ну, да, да... Может, уже тогда он начал осознавать, что занимается чем-то... не тем? Или позже? А с чего всё началось? Он же не хотел становиться вором... Снова виток какой-то тёмной мути — и вот он вспомнил, что тот самый дом, где он впервые получил Лино, был куплен на деньги, заработанные за первый свой крупный заказ: он украл драгоценное ожерелье из волшебной красоты яутских алмазов прямо со свадьбы короля Пира. Было весело: он напустил на короля и его светловолосую голубоглазую невесту, совсем ещё девчонку, морочное заклятье и заставив глупенькую восторженную принцессу отдать ему ожерелье добровольно. О, Минхо был доволен собой! Нет, нет, ему тогда это понравилось! Этакая власть! Перед тем, как уйти, он ещё и звучно чмокнул принцессу в розовые, пахнущие чем-то сладким губы. Она лишь глазами в ответ захлопала, а потом ещё и прикрыла их! Понравилось! Ей — да, ему — нет. Тогда, может, он впервые... Впервые?!... понял, что вот такие вот розовые губы — не его? А его — это... Нет, нет, это тогда он отогнал от себя, морщась от досады. И разозлился на принцессу из-за мыслей, которые мгновенно окатили его жидким льдом. Поэтому к ожерелью забрал ещё и её свадебный венок, который выбросил по дороге. Зачем он ему был нужен? Так, злость сорвать. Эта злость, кстати, стала его охватывать, ещё когда он увидел церемонию, где высокомерный и напыщенный, как индюк, тридцатилетний король Пир по-хозяйски сжимал талию этой дурочки, которой едва ли и пятнадцать-то исполнилось, и говорил какие-то ничего не значащие слова, повторяя их за жрецом, а сам только и думал, как завалит глупышку и задерёт ей юбки. А жрец говорил о светлых чувствах, о верности и любви... Какие чувства? Какая там ещё любовь? Брр... Не дай боги! Так что — мороком их! Забрать драгоценную добычу — и подальше, подальше от этой тупой комедии. Морок... Отличное заклятье, он часто им пользовался, отработал до блеска, так, что в полубессознательном состоянии смог бы им долбануть кого угодно. И травки, нужные для дыма, у него всегда в нательной суме были, уж их-то он восполнял первыми. Но... Где он научился этому заклятью? Он смутно помнил, что какое-то время был в учениках у какой-то ведьмы... И внезапно, словно под сиянием сверкнувшей молнии — его обучала Наён! Да, да, он помнил, как звали его наставницу, конечно, помнил, но теперь получается, что он был в учениках... у собственной сестры! Сколько? Год где-то? Она была строга с ним, она жёстко требовала с него, была беспощадна к его слабостям, наказывала его: била по рукам, которые так и норовили сделать неверный жест, хлестала по губам, которые путались в заклинаниях. Жёсткими толчками возвращала в реальность, если он вдруг начинал мечтать. И всё твердила, что если он не будет стараться, то так и останется беспомощным, жалким, никому не нужным и уязвимым для всех недоколдуном! Минхо терпел потому что ему сказали, что он обязан учиться у неё: она была лучшей, а ещё имела связи, благодаря которым её ученики быстро попадали в один из самых могущественных кланов — клан колдунов-добытчиков. И он тогда считал просто чудом, что, увидев его среди претендентов на место её ученика, она тут же ткнула в него пальцем. Что-то увидела в нём — думал он тогда. Нет, нет... Искупала свою вину... Ему тогда казалось жутко странным, что иногда он ловил на себе её болезненно нежный взгляд. Какое-то время ему вообще чудилось, что эта жуткая ведьма втюрилась в него. Он был таким идиотом... Сестра забрала его в своё тайное убежище, чтобы подготовить к той жизни, на которую сама его и обрекла, когда забрала у него беспечную и счастливую прежнюю жизнь вольного и независимого, никому не известного мирного колдуна-травника и заставила отправиться в Воздушный замок. Только он этого не помнил. Для него было всё не так: он думал, что именно сам, устав от скитаний и судьбы неприкаянного колдуна, пришёл попросить её подготовить его к вступлению в клан добытчиков. И не прогадал. Она взяла с него недорого, а научила главному — учиться. Показала, где можно добывать сведения о новых травах и заклятьях, показала основные книги по магии, научила читать их и понимать скрытый в них тайный смысл. Большое внимания Наён всегда уделяла разным способами воздействия на магических существ. Защита, причинение вреда, удары по слабым местам, обморочение разума, отвлечение внимания... Она учила делать это со всеми известными в этом мире, но особенно налегала на божеств. Он тогда ещё удивлялся, откуда у его наставницы такая ненависть к этим прекрасным и сильным существам? А теперь... Теперь всё было понятно. Как стал ему понятен и тот разговор, который он однажды подслушал и удивился лишь одному: говорила его наставница с какой-то богиней, хотя вроде как терпеть их не могла. А содержание разговора было... очень интересным. Минхо не застал начала разговора, он тогда затаился за тяжёлой портьерой, в страхе от того, что Наён может его застать в своей тайной библиотеке, куда ему настрого было запрещено ходить, но где были самые интересные книги по магии. На самом деле Минхо не верил, что если бы Наён хотела, то не смогла бы сделать так, чтобы её любопытный мальчишка-ученик не смог проникнуть в библиотеку. Однако сейчас голос Наён был таким злым, что он сто раз пожалел, что именно сегодня понадеялся, что её долго не будет, и так смело вошёл в эту тайную комнату. А вот теперь боялся пошевелиться, чтобы его не обнаружили внезапно вышедшие из-за висячих полок две дамы. Дамы, которые, очевидно, спорили уже какое-то время и искры от их спора долетали до дрожащих коленей Минхо. — ...никогда не прощу! Но и тебе ничего не светит, зря ты сюда опять пришла! — Хорошо, что ты наконец-то начала признавать свою вину в том, что с ним случилось, Наён. Твоя ненависть тебя слишком далеко завела, но ведь ты всегда умела делать правильные выводы. За исключением той истории... — Чего тебе надо от меня? Ты притащилась сюда, чтобы напомнить мне о чем-то, что тогда, когда ты легла под Хванджу, не имело значения для тебя, а сейчас не имеет значения для меня? — Ты жестока. Это не меняется, да, девочка моя? — Убирайся. Я должна тебя убить уже за то, что ты проникла сюда, но я отпущу тебя: ты не посмеешь никому меня выдать, иначе я твоему вампиру расскажу, что ты... Ты... — Ну, что? Что я тебя... — Убирайся! Иначе в следующий раз я пришлю тебе не невинного несчастного мальчика, который возьмёт удар на себя! Я пришлю морию! Или замороченного фея! Исчезни из моей жизни и забудь меня! — Ты взяла всё, что хотела, Наён... Ты получила место в Совете, ты победила и мою мать, и Аю... Почему же ты не можешь меня простить? — Потому что ты растоптала меня. Это ты превратила меня в чудовище, на всё способное ради мести! Потому что ты быстро нашла того, кем заменить меня. Потому что ты никогда не любила меня!.. — Так, значит? Я так и знала, что корзина с вампирьим мором и жестяные наручи — твоих рук дело. Вот только на что ты рассчитывала? Есан — самая умная сущность из всех, кого я знала, ты не могла этого не понять, как и то, что так просто убить себя он не даст. Равен ему в уме лишь тот, в ком ты нашла себе утешение. Может, по этому принципу и выбирала, с кем лечь в постель? Чтоб не хуже был, чем у меня? О, твой Сонхва — красавчик, это да, и, как я слышала, он звал тебя замуж не один раз. Почему же ты отказывала ему? — Мы расстались! И это не твоё дело! Он предал меня! Из-за него ты жива! Я не прощаю предательства, я никогда... — Лжёшь, Ёни... Зачем ты лжёшь мне? Он спас твоего брата. Ты не знала, что Крис положил на него глаз, причём всерьёз. Как ты думаешь, какое бы желание осуществил мой несостоявшийся женишок, если бы он при твоём милахе-братце выпил то, что ты ему приготовила? До меня бы дело не дошло. Но я бы много страшного увидела, да? Обезумевший бог, напавший в страсти на человека, — как ты думаешь, что осталось бы от твоего... — Заткнись! Ненавижу тебя! Это ты! Это всё ты! Ты! Минхо стоял ни жив ни мёртв, он и половины не понимал... Тогда не понимал. Но слова отчего-то болезненными печатями ложились на его душу и в его жадно вбиравшую всё это память. И вот теперь... ему было слишком хорошо всё понятно, как и то, что произошло дальше. Тогда возня, начавшаяся после этого болезненного, полного тоски и отчаяния крика Наён, напугала его, и он стал потихоньку двигаться в сторону двери. И вовремя. — Ты не дотянешься до меня, Ёни, нет, не дотянешься. Ты и сама это понимаешь. Не дёргайся! Я не Сонхва, я не люблю нежности, как ты помнишь, да? Кстати, почему вы расстались? Ну, не разочаровывай меня, не говори, что на самом деле не поняла, что он попытался всех спасти? Не-ет... Не поэтому, Наён, да? Я же говорю: его красота равна только его уму. И проницательности. Мне говорили, что он умеет читать в душах, твой Сонхва. Он ведь понял, почему ты вмешалась в мою свадьбу, не так ли? Он понял, что эта ненависть — она всего лишь сестра твоей... любви? О, Наён... — Ты бредишь, сучка! Ты бредишь, и мне уже неинтересно слушать! Твой вампир ждёт тебя! Говорят, до новой свадьбы всего-ничего осталось? Так зачем ты здесь? Зачем, а? — Свадьба... Меня вечно выдают замуж, да... Только вот беда: два года прошло. А я не могу тебя забыть. И отпустить тоже... Не могу. Прости... И дальше было что-то невнятное, что-то... От чего Минхо, очнувшись и дико покраснев, наплевав уже на осторожность, убежал сломя голову. Тогда он всего лишь порадовался за свою наставницу и подумал, грешным делом, что, найдя себе любовницу, она станет к нему мягче и перестанет так смотреть. Не получилось ни того, ни другого, но он быстро оставил думать об этом: Наён загрузила его так, что у него, кроме как о заклинаниях, новых рецептах и способах проникновения и взлома, ничего в голове не помещалось. А вот теперь всё со щелчком встало на свои места: значит, они стали близки уже тогда, за несколько месяцев до громкого и скандального срыва свадьбы Джису и Кан Есана, могущественного Белого вампира, с которой невеста была похищена. А потом выяснилось, что сама была в сговоре с похитителями и с тех пор находилась неизвестно где, не подавая о себе вестей. И — да, в последние пару лет Минхо иногда встречал тех, кто шёпотом рассказывал о неожиданном сближении изначально враждовавших кланов Белых и Чёрных вампиров, что многим казалось просто невозможным. Однако, как поговаривали шёпотом и с большой оглядкой, когда главы кланов спят друг с другом, кланы невольно становятся... кхм... ближе... А Наён... Его наставница, закончив обучение, приказала принести ей ожерелье со свадьбы Пира. При этом надо было сделать так, чтобы ему его отдали добровольно. Вещь, которую отдаёт счастливый человек — сам, по своей воле, — вещь, бесценная для создания ряда любовных заклинаний. А уж если она ещё и такая красивая... Наён ему заплатила, прекрасно заплатила — так, что хватило на дом... Тот самый, где впервые ему явился Лино. Тот самый, который впервые стал ему не мил, когда однажды он проснулся с дикой телесной жаждой и смутным воспоминанием о какой-то красивой девушке, которая во сне пришла к нему, мягко поцеловала в губы и прошептала: — Он ищет тебя... иди, милый... Исцели его от отчаяния, даруй ему надежду, напомни ему, что он сражается не напрасно... Эти слова испарились слишком быстро, оставив лишь смутную идею: ему надо... развеяться. Да, да, тогда был единственный раз, когда он попытался сопротивляться этому своему желанию. Дальше он уже знал, что это бесполезно. Минхо тогда даже Лино ничего не сказал, хотя и подозревал всегда, что мелкий поганец всё и так знал, потому что никогда не интересовался, куда исчезает в такие дни хозяин и откуда возвращается таким истомлённым, истерзанными, с бутонами откровенной страсти по всему телу, припухшими губами и полной неразберихой в душе. Именно тогда, в первый же раз, повинуясь какому-то внутреннему убеждению, он сварил себе "волну забвения". Минхо не мог сказать, почему ему вдруг показалось, что он не захочет, ни за что не захочет вспоминать о том, что собирался сделать. То есть тогда не мог сказать — а сейчас... Всё было понятно. Проклятье любовного страха действовало, и ничего он бы не смог с собой сделать, даже если бы захотел. Вот только тогда, в тот раз... Он увидел его в небольшой таверне, куда завернул, совершенно измученный дорогой на большую ярмарку, где надеялся и повеселиться и в большой толпе найти себе... кого-то. Да, да, образ того, кого он хотел бы, в голове его не складывался, только отдельное что-то: кудри... лучше светлые... Широкие плечи и ладони... Чтобы уж ухватил, так ухватил, и не вырваться было... Он и сам стыдился этих мыслей, но всё время пути они не оставляли его. Однако тот, кого он увидел тогда, в углу таверны, не был похож на созданный им самим образ. Это был высокий юноша с густыми тёмными волосами, гладкими и красивыми, с худощавым, прекрасным, словно выточенным из слоновьей кости лицом, пухлыми губами и ласковыми лисьими глазами, вытянутыми и сверкнувшими ему навстречу заинтересованно и горячо. Минхо и сам не понимал, как у него хватило смелости подсесть к нему. Но юноша так светло улыбнулся ему, что его растопило от этой улыбки. Они разговорились... Юношу звали Чонином, он не захотел называть свою расу, но Минхо и не надо было. По суетливо-деловитым взглядам, по тому, как заботливо он осматривал таверну, по нескольким небрежным, но очень правильным замечаниям о том, что в этом доме не хватает тепла, что хозяева слишком часто ссорятся, так что их дело скорее всего скоро заглохнет, что вообще-то пыль из углов выметать надо бы тщательнее, а на ярмарке слишком много пьяных, кого дома ждёт злая жена и раздор — по всем этому Минхо безошибочно определил в нём домовичка. Совсем молодого, но деловитого, додельного. У него была мысль, что неплохо было бы такого к себе в дом, однако он точно знал, что Лино будет против. Так что... просто развлечься? Почему нет? Если мальчик не против... И он подсел к Чонину поближе. Тот против не был. Улыбаться стал лукаво, глаза щурить ласково, а потом и приобнял сам... И Минхо внезапно так уютно стало в его объятиях, что он позволил придвинуться совсем близко, обнять за талию крепче, склониться над шеей ниже. А сам всё продолжал рассказывать сплетни об известных божествах и вампирах, которые услышал по дороге от разных спутников. Домовичок от его молчаливого согласия на всё поплыл быстро, уже через какое-то время Минхо почувствовал его осторожные поцелуи на своей шее. Он поиграл бровями и лениво протянул: — Чони-ини-и... Не боишься, что осудят люди добрые? Чонин мягко дохнул ему в шею, усмехаясь, и прошептал прямо в ухо: — Только скажи... Я пойду за тобой, куда позовёшь, мой милый... — Ты успел уже снять комнату? — спросил Минхо, откидываясь на его плечо. Руки Чонина скользнули по его талии, и одна поднялась по груди, небрежно, словно дразня, оглаживая её. — Да, — снова на ушко прошептал домовичок. — Только не комнату. Не люблю комнаты в таких местах. Наверху, на чердаке. Там есть ложе и окно... огромное... Оттуда хорошо видно звёзды... Хочешь там?.. — И он снова стал целовать Минхо шею, будя в нём волну приятных мурашек. — Под звёздами... — словно заворожённый, повторил Минхо. — Никогда не был... под звёздами... И Чонин увёл его на жилой чердак, в небольшую уютную комнатку, где и кровати-то не было, но на полу был отличный матрас, укрытый несколькими одеялами. Он был нежен и ласков, Чонин. Он целовал так, что Минхо таял, руки юноши были сильными, он ласкал гибкое тело Минхо — и тому было безумно приятно каждое его касание. Однако... Когда Чонин снял с него рубашку и стал нежить языком его грудь, Минхо внезапно вздрогнул от странного острого озноба и нелепого, дикого ощущения, что он делает что-то неправильно, что так... не должно быть! Да и Чонин тоже... Нет, он исправно оглаживал и целовал Минхо, но... Не было похоже, чтобы это его слишком сильно возбуждало. И когда Минхо мягко отстранил его, он послушно отпрянул и упал рядом на одеяла. — Я делаю что-то неправильно? — тихо спросил он. Минхо тяжело вздохнул. Значит, не у него одного это ощущение. Беда была в том, что он не понимал, что не так. Он ведь хотел... Он хотел Чонина! Совсем недавно, несколько минут назад, внизу, он с дрожью в паху думал о том, как будет стонать под ним, и это его возбуждало очень даже и весьма, но вот тебе и... пожалуйста. — Понимаешь, — внезапно тихо сказал Чонин, — я там, внизу... Я словно другое что-то увидел в тебе. Я видел тебя, а чувствовал... Но сейчас, когда ты так прекрасен под этими звёздами, я понимаю, что видел не... не тебя, что ли... Тогда Минхо не понял его. Это было не обидно, нет. Ведь он оттолкнул Чонина первым. Но дальше оставаться здесь, рядом с этим юношей, было как-то странно. Так что Минхо поднялся и быстро оделся. Он мягко потрепал по волосам Чонина, сидящего с опущенной на грудь в повинной печали головой, и мягко сказал: — Знаешь, мы вряд ли ещё встретимся, но я желаю тебе найти того, кого ты увидел во мне там... Потому что ты — само очарование, Чонин... И тот, кого ты будешь ласкать со всей страстью, будет счастлив. Чонин вскинул на него мокрые от слёз глаза и тихо прошептал: — Спасибо... И ты... Найди того, кого ищешь. Минхо грустно усмехнулся и покачал головой. — Я никого не ищу, Чонин. Никого не ищу. Тогда Чонин посмотрел на него удивлённо, но Минхо не стал ждать от него вопроса и просто ушёл. Ушёл в ночь, чтобы не оставаться с ним под одной крышей. Но так как устал ужасно, далеко уйти не получилось. Он остановился ночёвку на небольшом постоялом дворе, совсем рядом с той таверной. Попросил у хозяина эля, хлеба и комнату. О, да... Этот хозяин. Ласковый прищур ясных глаз, широкие плечи и тёплые прикосновения ласковых рук, когда он отдавал Минхо сдачу с его золотого. А потом — пристальный горячий взгляд и улыбка... с ямочкой на щеке — чудесной, невозможно притягательной. И бархатный, мягкий, ласковый голос: — Могу я проводить тебя до комнаты, прекрасный?.. Минхо никогда не был распущенным, он никогда не вёл себя как шлюха, но ответил, не задумываясь: — Буду очень... очень благодарен. В ту ночь, выстанывая впервые имя Чани (как представился хозяин между жаркими поцелуями и горячкой рук, срывающих с Минхо одежду), он чувствовал себя свободным и распущенным — и ему это нравилось безумно! Одно было странно: вытрахав из него всю душу и угомонившись лишь к утру, Чани ненавязчиво, но очень умело вытянул из него историю о том, почему он прибыл на ночлег так поздно — их с Чонином историю. А когда Минхо насторожился, было уже поздно. — И что? Что он успел с тобой сделать? — негромко спросил Чани. — Тебе-то что? — пожал плечами Минхо. — Мне пора, Чани. Спасибо... — Он трахнул тебя? — Голос его внезапного любовника был неожиданно напряжённым, так что Минхо поёжился: слишком много чувства было в нём. — Н-нет, — неуверенно ответил он. — Мы... не стали. Но ты... Почему ты так спрашиваешь? — Его звали Чонин и он домовой? — тихо и зло спросил Чани. — Знаешь, мне на самом деле пора, — поморщился Минхо, благословляя себя за "волну забвения". Он бы, конечно, переживал ещё долго, если бы помнил обо всём этом. Останавливать его Чани не стал. И скандалов устраивать тоже. Дал уйти, за что ему Минхо был очень благодарен. Благодарен... как и все остальные разы, когда встречал его на своём пути. То славным попутчиком с притягательной улыбкой, против которой было не устоять. То защитником от лихих разбойников из клана Мина, которые решили отомстить Минхо за похищение ценной монеты Гракха, то кузнецом, к которому Минхо привёл свою охромевшую лошадь. И ещё, и ещё, и ещё... Кем он только не был! Он же был хозяином большого дома, куда Минхо залез за серебряным кубком Гралья. И он отдал этот кубок попавшемуся в его хитроумно расставленную сеть колдуну, потребовав за это... ночь с ним. Минхо не противился тогда: этот человек, который представился Панчханом, просто околдовал его с первого взгляда. Тогда впервые, наверно, Минхо пожалел о "волне забвения" — так хорош оказался в постели кудрявый, сильный и статный хозяин дома. Панчхан так залюбил воришку, так жарко выпорол его, а потом так умело ему отсосал, что Минхо, совершено вымотанный его страстью, поклялся себе, что сделает всё, чтобы вспомнить его. Хотя и понимал, что не получится... К этому времени "волна забвения" у него была уже слишком безупречной. А ведь Панчхан так целовал его, да ещё и так горячо шептал какие-то глупости о том, что ждал его в этот раз слишком долго, что не может больше, что сходит с ума, что всё почти готово, что нет, нет, не может, что не отпустит в этот раз... Минхо стонал жарко и высоко, льнул к мощным плечам, кусал грудь в настырной попытке пометить, выгибался в спине, подставляясь отчаянно и бесстыже, и соглашался остаться, соглашался не спешить, соглашался... А утром, целуя спящего могучим богатырским сном Панчхана, тихо сказал ему на ухо: — Я забуду тебя, но ты... Не забывай меня. Найди ещё раз — и заставь остаться. И всё это время это был Крис! Теперь Минхо это понимал слишком хорошо! Кроме той безумной попытки с Чонином... О, див, с малышом-домовёнком! Как он мог?! О чём только думал? Как теперь ему в глаза-то смотреть?.. Но кроме него, у Минхо не было никого — только Крис... Всегда только Крис! Он ни разу за всё это время не изменил Крису! Джису сдержала своё слово. И теперь, когда он всё вспомнил... Чёрная волна снова подхватила его, завертела швырнула к звёздам, заставив глотнуть горечи высоты, — и снова отпустила, заставив падать, вниз-вниз-вниз, стремительно и безнадёжно... От этого ощущения падения он и очнулся. Вскрикнул, содрогнулся всем телом и упал... бы... Если бы не сильные, крепкие руки. Руки, в которые он вцепился, как в единственное спасение своё. И эти руки подхватили его, прижали к такой знакомой груди — и Минхо, всхлипнув, прильнул всем телом к ней, желая проникнуть в эту грудь и никогда её не покидать. — Крис... — со слезами произнёс он. — Крис! Почему? Почему же так долго?! — И впился губами в сладкую, пахнущую снегом и солнцем шею вздрогнувшего и сладострастно зарычавшего в ответ на это мужчины. Своего мужчины. Своего божества.