Uncontrollable(s)

Говорят, перед смертью вся жизнь пролетает перед глазами. Наверняка лгут. Он запомнил только собственные сожаления. Ещё говорят, что там есть свет в конце тоннеля, там, в Чистилище взвешивают твои грехи, перед входом в Рай тебя ждёт Всемилостивый Господь. Или, где-то на ступенях, ведущих в Ад, Дьявол. Возможно. Или это касается других людей, нормальных. Не таких, как он. Там, откуда его вытащил Бёлль не было ничего, кроме вязкой чернильной тьмы. Он помнил лишь беспросветный мрак и холод, в которые погрузился под водой. Тьма и холод остались с ним, когда он снова открыл глаза, когда его плечи сжали чужие-знакомые-пальцы, когда голос быстро шептал на ухо постепенно обретающие смысл слова. Там, на берегу, он с трудом удержался от того, чтобы не ударить способностью по Коле и по всем, кто находился рядом. Сосредоточился на голосе, шепчущем ему утешительные обещания, и таким образом вынудил себя оставаться в сознании и здравом уме. Или сколько от него осталось. В его голове метались фрагменты воспоминаний, желаний, что-то давно забытое. А ещё всё тот же ужасающий холод – от долгого пребывания под водой, или же он принёс его с собой с того света, значения не имело. Феде казалось, будто холод будет с ним вечно: он проник под кожу, вгрызся в плоть и проник в кости. Тьма, всегда знакомая, казалась дискомфортно пугающей, едва он закрывал глаза. Ему приходилось прилагать усилия, чтобы оставаться спокойным. Теперь, лёжа в больнице, на застеленной кровати, он меньше всего думал о том, что им делать дальше, как действовать. Как и Коля, вытерпел осмотр. К нему, правда, возникли вопросы, но он скормил врачам байку про столкновение с солдатами противника. На их с Колей счастье больница и без того переполнена, чтобы кто-то захотел отправлять их на полную проверку здоровья или заниматься подобными вещами. Ладно хоть койки в палате нашлись. И, учитывая ситуацию, удивительно, что не в коридоре. Армия поляков перешла в наступление и Альтхюттендорф оказался захвачен, наравне ещё с парой малых городов по пути к Берлину. Пока Федя с Колей торчали в коммуне, план наступления, каким бы тот ни был, удался, и армии удалось значительно продвинуться к столице. В общем, вовремя они оттуда уехали. Так или иначе, положение для Германии сложилось нешуточно угрожающее, и вот-вот в столицу потянутся беженцы. Федя прикрыл глаза, пытаясь занимать голову именно мыслями о чем-нибудь отстранённом, а не о произошедшем. Не о холоде, который так и не оставлял его ни на минуту и не обжигал кожу откуда-то изнутри. Не о темноте, которая возвращалась, стоило закрыть глаза, и сердце сразу начинало сильно колотиться как сумасшедшее. Сколько бы не пытался он себя убедить, что ему только кажется, помогало слабо. Он обгрыз ногти до мяса и всю кожу на пальцах и даже не сразу заметил. Лишь когда стало саднить даже его почти нечувствительную, особенно после холодной воды кожу, подошедшая делать им процедуры медсестра его отругала, Федя обратил внимание на собственные действия. Пришлось извиняться и делать виноватый вид. Сил поддерживать маску перед другими едва хватало. Он буквально ощущал, как его лицо становится неподвижным. После случившегося внутри него что-то надломилось и грозило рассыпаться. Вот только если бы Федя сам знал, что именно. И как это связано с холодом внутри. Он не хотел разговаривать сейчас даже с Колей. По возможности он и себя видеть не хотел, но, к сожалению, этой возможности Бёлль его лишил, и Федя мог точно сам себе сказать: он сожалел об этом. Не его жизнь должна была быть спасена на том берегу. Не он заслуживал этого. Невзирая на миссию, невзирая на необходимость думать о деле, Федя просто не мог себя заставить. Он лежал на кровати, повернувшись спиной к Коле и лицом к стене. Выравнивать дыхание становилось с каждой минутой все тяжелее. В груди резало, но не как обычно, а чуть иначе, слишком сильно. Воображаемая горечь на губах, почти забытая за месяцы, душила. Даже не так, как когда он поссорился с Колей. Тогда он мог сдерживать внутри эти бессвязные ощущения, тогда он имел хоть какое-то представление, как всё исправить и унять их, а теперь они грозили спутанным клубком выплеснуться из него. И уничтожить всё. Недостоин. Не ты. Недостоин. Не ты. Всё это не для тебя. Феде всё ещё немного холодно: его будто разъедало изнутри. Он и хочет окликнуть Колю и не желает его тревожить, потому что знает: если попытается хоть что-то объяснить, попросту не сможет. Здесь и сейчас, когда нужно выбирать слова. Он не понимал собственную слабость: сам Федя отдельно, и она отдельно. Сейчас не время и не место, чтобы думать, размышлять о всякой ерунде или сдерживать невнятные эмоции, грозящие оформиться в вполне осязаемый выброс способности, потому он хрипло и тихо попросил у подошедшей в очередной раз медсестры что-нибудь успокоиться. Та только понимающе улыбнулась и выполнила желание – вколола успокоительное, и от всей ситуации в обычно спокойной пустоте внутри всполохами поднялось раздражение. Мягкие улыбки, понимающие жесты, сплошная фальшь. Даже собственная. Он так от всего этого устал, но внутри все также резало, а он даже заплакать не в состоянии. Такие как он, не плачут. Такие как он, не испытывают сомнений. Такие как он, не сожалеют. Какое право он имеет на подобное лицемерие? Мало того, что отнимает чужие жизни, так теперь отнял у кого-то шанс. Сперва он лежал ровно, а когда появилась возможность, вцепился зубами в край подушки, чтобы удержаться. Удержаться не пойми от чего, пока лекарство ещё не подействовало. Наверное, в некоторые моменты, такие как этот, он завидовал Коле. Хотелось отстраниться, сбежать от себя, от собственных мыслей, подобия чувств. Но не выходило. К сожалению, он всегда и во многом с собой был честен, не умел тонуть в мареве самообмана, а многие вещи помнил неестественно хорошо, являлось ли это побочным действием его способности, воспитания или просто того, что насмешливо именовал Куратор гениальностью, Федя не знал. Воспоминания лгали, местами подменяли друг друга, как и положено могли быть не до конца надёжными, но эта его черта в том числе сделала его именно таким, какой он есть: безразличным и пустым. Так почему сейчас он так отчаянно желал лишиться собственного существование? Откуда бесполезные сожаления? Он ведь никогда не приносил другим ничего, кроме смерти. Что именно изменилось? Всего лишь очередная потерянная жизнь. Но возможно, проблема в нём. Он не мог понять, почему Белль спас его. Из-за его достоверной маски? Или просто потому что мужчина сам по себе хороший человек и пытался дать шанс? Наверное – Федя так решил – ему не нравятся искренне хорошие люди. Слишком тяжело просчитать. Но, хуже всего, их поступки порой сбивают с толку, потому что совершены из прихоти, которую он не может осмыслить до конца – понимает отчасти причины, но всегда может отследить тот момент, когда они сделают нечто, что сам Федя сочтет для себя совершенно непонятным; нечто, необходимое осмыслить и разобрать на составные элементы, дабы до конца осознать. И то не факт, что этих действий будет достаточно. Сейчас, пусть он и знал, что Белль не имел представления об их подлинных личностях: в автобусе и на берегу имелись другие люди, более достойные выжить. Спасение Феди, как ни крути ситуацию, как не складывай разноцветный воображаемый кубик Рубика у себя в сознании, грань к грани, все равно не имело ни малейшего смысла. Нужно испытывать восторг. Нужно чувствовать себя благодарным. Нужно радоваться тому, что ты выжил. Федя хотел задыхаться – ощущение сродни тому, когда петля кнута затягивается на шее и медленно, капля за каплей, лишает тебя воздуха. Он превосходно знал это ощущение, привычное. Возможно, поэтому он умер почти незаметно. Как того и заслуживал. Да вот, к сожалению, не до конца. Если повезёт, даже когда достанут труп Михаэля, на него никто не подумает. Мало ли что с кем могло случиться. Хотя могут прийти задавать вопросы по поводу Марты. Мысли крутились до бесконечности, пока, наконец, не начали замедляться, снотворное не подействовало, и его разум не очистился, позволив ему погрузиться в долгий сон. Рано утром его разбудили, чтобы отправить на анализы. Федя неожиданно для самого себя обнаружил, что понятия не имеет, сколько они вообще здесь пробыли. Федя не чувствовал себя в точности как раньше, но, по крайней мере, ему удалось стряхнуть себя оцепенение, в котором он находился все время до этого. Они с Колей сидели в коридоре, среди других людей, которых оказалось очень многих – раненые все прибывали, и вряд ли их травмы являлись сейчас приоритетом. Он буквально заставлял себя думать о нужных вещах, анализировать ситуацию, размышлять о том, что теперь им с Колей нужно сделать, но мысли текли вяло и неспешно и постоянно застревали, будто погружались в дёготь. Хотелось ударить себя. Федя вздрогнул, когда почувствовал чужое прикосновение. Коля улыбался и смотрел на него – ладонь лежала на его запястье. Только тогда Федя заметил, что опять грызет кожу на пальцах. Коля, урвавший место на стуле, ерзал и покачивался то в одну сторону, то в другую. Он отпустил, но постоянно поглядывал на Федю. И в палате хотел поговорить с ним, но они почти не оставались наедине. – Ты Фрау Беккер не видел? – выбрал безопасную тему Федя. – Неа, – Коля покачал головой, а после придвинулся ближе и зашептал совсем тихо, стараясь говорить на немецком, но иногда вставляя русские слова. – Вроде медсестра сказала, она парой этажей выше, у неё сердце болит. Федя кивнул и снова сосредоточился. Идея с анализами ему не нравилась – физических следов оставлять вообще не стоило по возможности, потому что эсперов разных много, да и технологии шагали вперёд быстро, но как этого избежать, он пока не придумал. Голову будто ватой набили. Наверное, потому что он предпочитал все это время себя жалеть, а не заниматься нужными делами. Пора прекращать. Наступила их очередь, он зашёл первым, осмотрелся, прикинул кабинет предположил, что у такой большой больницы точно есть своя лаборатория. А ещё Федя гарантированно знал, что терпеть не может врачей. Ещё с Комплекса и их Лаборатории, которая размещалась неподалёку под землёй и куда их отправляли на осмотры или когда требовалась срочная медицинская помощь. Сразу вспоминалась елейная улыбочка директора Канетти, который лично притаскивался «на самые интересные случаи». И не отставал, пока не выяснит всё, что нужно. Или даже сверх того. Здесь медсестры пытались казаться приветливыми, но явно выглядели уставшими – бледные лица, круги под глазами, которые они тщетно пытались скрыть за лёгким макияжем, измятые халаты и давно не поменяная одежда. Работают на износ. Похоже, даже в Берлине дела идут уже плохо, раз врачей едва ли отпускают хоть ненадолго отдохнуть. Все необходимые процедуры прошли быстро, его имя записали на пробирках проверили и отпустили в коридор. Теперь осталось дождаться Колю. Федя прислонился спиной к стене и буквально вынудил себя не уплывать обратно в мысли. В любом случае он ничего уже не изменит. Он жив. Так сильно захочется это исправить – любое поле боя к его услугам. Но ты не так слаб, чтобы поддаться этому желанию, верно? Искушение велико, но не настолько, чтобы просто так позволить убить себя. Такое не для тебя. Федя стиснул зубы и упорядочил мечущиеся в черепной коробке мысли, загнал их глубже. Если бы здесь был Куратор и узнал, как сильно он расклеился, ему бы точно не поздоровилось. При этой мысли даже настроение испортилось. Если оно вообще имелось до этого момента. Наконец, Коля вышел, и они, переглянувшись, хотели уже вернуться к себе в палату, когда увидели знакомое лицо. Девушка, с которой они ехали, сидела в коридоре. Та самая, имевшая несчастье «пообщаться» с отцом Коли. Заметив Федю, она оживилась, и ее бледное безразличное лицо, приобрело почти одухотворенное выражение. Коля чуть подвинулся, чтобы оказаться у него за спиной. Он однозначно испытывал дискомфорт; его пальцы стиснули федино запястье с такой силой, что рука чуть ли не онемела. – Рад тебя видеть, – обратился Федя к девушке, стараясь выудить из обычно упорядоченного разума, сейчас скорее представляющего собой свалку, её имя. Не вышло. – Хорошо, что ты тоже спаслась. Она указала на кабинет и на своё место. Просила подождать. Он кивнул, и она скрылась за дверью. Коля умоляюще на него взглянул, открыл рот, потом закрыл. – Юрген, мне это не нравится, – шепнул он ему на ухо. Федя оставил его реплику без ответа. Ему тоже всё это не нравилось, но стоило подождать и понять, что она хотела им сказать. Прошло ещё немного времени, и по коридору зазвучали четкие шаги, и к ним приблизилась женщина, явно не пациентка, в длинной серой юбке до щиколотки и блузке на пару оттенков светлее. Каблуки отстукивали ритм. Кажется, она спешила и, видимо, нервничала: высокая, сухопарая, лет, наверное, за сорок. Женщина огляделась и окинула взглядом людей, но, по-видимому, никого среди них не нашла. – Извините. Вы не видели здесь девушку? Мне сообщили, она должна быть здесь, – начала женщина, но не успела продолжить, как их давняя знакомая вышла из кабинета. – Корнелия! Корни! Федя позволил себе озадаченно взглянуть на неё. Имя он все ещё не вспомнил, но, кажется, Бёлль представил её как-то иначе. Девушка побледнела как-то и спряталась за него. Учитывая, что с другой стороны за него попытался спрятаться Коля, им, естественно, не хватило места, они столкнулись и чуть ли не повалились на пол. Люди таращились на эту идиотскую сцену со всех сторон, предчувствуя развлечение. Все порядком заскучали. Ещё бы, сидеть в этой очереди невесть сколько времени. Хотелось ощутить хотя бы тень раздражения вместо усталости. Но даже этого не получилось. – Корни, послушай, – уголки губ женщины опустились, и она выглядела постаревшей. – Хорошо. Давайте хотя бы выйдем в вестибюль, где людей нет, и поговорим? Федя взял за одну руку девушку, за другую Колю, и как маленьких повел за собой. Он понимал, что другу дискомфортно находиться с ней, учитывая произошедшее в том городке. Но придётся потерпеть. Пусть он все же предпочёл бы решать свои проблемы, а не чужие, тень интереса дёрнулась в области груди и стихла. Возможно, для начала стоит понять, в чем вообще дело. Отыскать закуток, где нашлось поменьше больных, оказалось нелегкой задачей, но все же они справились, оказавшись в дальней части клиники, где принимали какие-то совсем редкие специалисты, которых сегодня то ли не было, то ли приём временно закрыт. – Катарина Гёте, – представилась, наконец, женщина. По крайней мере, от подобных откровений у него прояснилось в голове, и он не удержался и кинул вопросительный взгляд на стоящую рядом девушку. – Да, я понимаю такую реакцию, – устало произнесла женщина. – Мы действительно те самые Гёте. – Нет, извините. Мы ничего такого в виду не имеем, – пробормотал Федя. Теперь даже не требовалось скрывать замешательство. Он понятия не имел, что сказать по поводу своей удачи. Нет, разумеется, он предполагал, что у одного из виновников Великой Трагедии есть семья. Но чтобы столкнуться с кем-то из их членов лично. Да ещё и при таких обстоятельствах. Иронично, если можно так сказать. Корнелия всё же отпустила его руку, сделала пару шагов вперёд и принялась что-то шептать матери на ухо. Федя подавил желание подслушать. Тем более, Коля, вероятно, вознамерился оставить его без пальцев на левой руке. Когда Фрау Гёте взглянула на них снова, в её глазах светилось уважение. – Люди, которые помогли Корнелии, и мои друзья. Девушка снова выглядела угрюмой и замкнутой, будто не желала говорить ни с Федей, ни с матерью и разговор с Катариной отнял последние силы. – Ты действительно помог ей? Не то, чтобы я сомневаюсь, – она кинула взгляд на угрюмо молчащую девушку. Та возмущённо сверкнула на мать глазами. Казалось, будто вот-вот Корнелия откроет рот и закричит. Но ничего так и не произошло. – Ну, я мог бы все отрицать, а вы могли бы поискать кого-то, чтобы спросить, как всё происходило, – Федя небрежно пожал плечами. – Но вряд ли получится. Всем не до того. Не знаю даже, кого в какие палаты положили. Мне очень приятно с вами познакомиться, Фрау Гёте. Я Юрген, это мой брат Дитер. Мы все попали сюда после аварии автобуса. Женщина покачала головой. – Мне рассказывали немного об этом. Жуткая история. Я хотела забрать Корнелию, но, как они сказали, ничего не получится до завтра. Вся эта бумажная волокита – бич нашей эпохи. А сейчас, когда такое творится на границе, все ещё больше запуталось. Корнелия дернула мать за рукав, будто намекая на что-то. Федя уже понял, к чему та ведёт, пусть и не понимал, зачем всё это происходит. – Не хотите ли вы пока погостить в нашем поместье? Полагаю, вам некуда идти? Федя посмотрел на Колю. Тот плотно сжал губы, и уголки рта слегка подёргивались. Непохоже, чтобы он желал принимать их щедрое предложение. – Фрау Беккер, наша единственная родственница, кажется, болеет. У нее проблемы с сердцем после произошедшего. Видимо, мы застрянем в лучшем случае в распределительном центре после выписки, – он поколебался и посмотрел прямо ей в глаза. – Боюсь, из-за нас у вас будут только лишние хлопоты. Фрау Гёте только отмахнулась. – Сейчас из-за массового наступления поляков всем не до того. Линия фронта сдвинулась слишком близко к столице. Если я помогу армии, и хоть немного облегчу их ношу, с меня станется, – она горько улыбнулась. – Они и без того слишком задолжали моей семье, чтобы задавать лишние вопросы. Тогда я приеду завтра днём. Мы ещё поговорим с Корнелией. Спасибо вам. Они с девушкой ушли вниз, вероятно, на улицу. Кажется, даже, излишне поспешно, прежде чем они начали задавать лишние вопросы. – Зачем ты согласился? – прошептал Коля. Непохоже, чтобы он был доволен: сведённые к переносице брови, опущенные уголки губ. – Как раз потому что мы получим свободу. Сможем перемещаться вне особняка. Купим линзы, сменные вещи. Не думаю, что человеку, не связанному с нами, ничего от нас не нужно, – Федя не хотел ничего объяснять. Больше всего он хотел немного тишины для себя, а шумная больница, а после и центр распределения не способствовали подробной обстановке. К тому же, ему было даже отчасти любопытно, что заставило Корнелию лгать по поводу своего настоящего имени, и почему она убедила мать пригласить их в гости. Имелся ли здесь расчет Куратора? Тот не мог не знать, кто она такая, раз уж копался в её голове. И ни словом не обмолвился же. Неужели в этом состоял его настоящий план с самого начала? Тогда тем более нельзя упускать шанс. – Я не хочу, – буркнул Коля. – Не хочу иметь с ней ничего общего. Ни с ней, ни с её семьёй. – Я тоже не хочу. Но нам нужно. Так проще. – Но Федь, ты же знаешь, – прошептал он, на его лице возникло неопределенное выражение. – Ты же видел, ты знаешь. Я не хочу… не могу смотреть ей в лицо. – Это многим отличается от того, чтобы смотреть в лица родственникам тех, кого мы убили в автобусе? Федя понял, что опять сказал что-то не так. Коля выглядел так, будто ему залепили пощёчину: глаза расширились, и он очевидно боролся с тем, чтобы отвести взгляд. Внутри словно все выжгло. Федя понимал, логически мог вывести, что для Коли все это важно, что он не желает находиться с девушкой, с которой все то сделал его отец, но именно сейчас Федя не хотел ничего анализировать или видеть закономерности или причины. Он очень сильно устал и просто хотел немного тишины. Или он многого просит? – Прости. Я снова… – он опустил голову и не осмелился поднять глаза на него, потому что боялся, что у следующий момент мальчик исчезнет. Но тот, похоже, все ещё стоял в коридоре рядом с ним. – Мне после всего этого… я не думаю о том, что именно я… был того достоин. – Ты всё ещё думаешь об этом? – Коля, похоже, временно позабыл о Корнелии и собственных сомнениях на этот счёт, и его теплые пальцы стиснули его. Казалось, даже внутри стало не так холодно. – Послушай, это не так. Если бы ты умер, я не знаю, что бы делал. Мне бы правда очень не хотелось, чтобы с тобой такое случилось. Он путался в словах и очевидно переживал. Его руки сильно тряслись, будто бы от страха. Федя все же поднял голову и посмотрел ему в глаза, расширившиеся от каких-то эмоций, которые сейчас он был не в силах прочитать. Наверное, так и есть. Человек, который действительно расстроился бы в случае его смерти, перед ним. Странное чувство. Он правда не знал, как к этому относиться. Ему стоит обрадоваться? Расстроиться? Пообещать что-нибудь? Нет, это только сильнее его огорчит, если что-нибудь пойдёт не так. К тому же подобные привязанности… Он сжал его пальцы чуть сильнее. – Если я буду упорствовать, ты расстроишься только сильнее, – тихо отметил он. – Именно потому нам… Продолжить разговор не вышло. У одного из кабинета появился врач и следом сразу четверо пациентов. Коля недовольно поджал губы, но последовал за Федей обратно в палату. По крайней мере, на данный момент разговор отложился. На некоторое время. Но Федя знал, что это не надолго. Им предстояло решить ещё одну проблему: анализы. Если они все же примут предложение матери Корнелии, им предстоит каким-то образом «потерять» пробирки со своей кровью. Правда, снова лёжа на кровати, думал он о чем угодно, только не о решении этой проблемы. Дыхание сбивалось, он обращал внимание не на то, что нужно. От этого в душе тускло зажигались огоньки раздражения на самого себя и сразу же гасли. Когда в больнице объявили тихий час, и другие люди из их палаты уснули, Федя все же неохотно встал, подошёл к Коле и тихо пояснил ему план. – Что будем делать с видеонаблюдением? – спросил тот. Федя, присевший на край кровати, только взглянул в сторону окна. Нельзя сказать, чтобы он не продумывал. Но и те разрозненные мысли, что крутились в его голове, внятными планами не назовёшь. – Думаешь, ночью у нас будут крупные неприятности с ним? – Ну, ты же сам недавно мне сказал, что надо о нем позаботиться, – выражение лица Коли было безмятежным, а Федя посмотрел ему в глаза, пытаясь вспомнить, когда об этом говорил вообще. – Правда? – Нет, – Коля улыбнулся. – Я в фильме недавно видел, как врач в немецкой больнице наблюдал за пациентами в палате. Может за нами сейчас тоже наблюдают? Мысль вызвала дискомфорт. Не то чтобы он не предполагал и раньше. Но Федя почти наверняка знал, что подобные камеры не пишут звук нигде, кроме палат для особых пациентов. Их типовая к таким явно не относилась. Да и вряд ли их поведение могло вызвать хоть какие-то подозрения. – Ладно. Он собрался с мыслями. Они уже затянули с ситуацией, и образцы наверняка унесли из процедурной. Нужно пойти проверить план здания, чтобы ещё раз удостовериться, где находится лаборатория. – Мне разобраться с анализами? – Да. Уничтожь сами образцы и бумажки, на которых написано. Не только наши, но и ещё несколько, просто наугад. В суете решат, что их потеряли. Бумажек несколько – наших и чужих – отдельно. Также с образцами поступишь. Коля серьезно кивнул. – А ты? – Моя забота камеры. Это не серьезный охраняемый объект, так что скорее всего ночью здесь сидит один охранник, который приглядывает за всем. Немцы довольно ответственны, так что не думаю, что он будет именно спать. Но и сомневаюсь, что у него военная подготовка. Сложнее всего отключить его так, чтобы потом он не хотел идти никому жаловаться. Но я что-нибудь придумаю. Федя хотел бы на самом деле иметь ту уверенность, которую вкладывал в свои слова. Однако Коля только безмятежно кивнул. Он полностью ему доверял. Ладно. Они выкрутятся. Бывали ситуации и похуже. – После отбоя? – шепнул мальчик. Федя кивнул. Они ещё немного пообсуждали детали, и он вернулся к себе. Ему предстояло ещё подумать над тем, как бы вырубить охранника и не ликвидировать его при этом. Оставалось только надеяться, что их товарищи по палате будут спать и не заметят их отсутствия. Рассчитывать на что-то столь ненадежное он не любил, но больше ничего не придумывалось. Красть из аптеки под камерами тоже не очень хотелось, так что проще подождать, пока они уснут, а там решать проблемы по мере их поступления. В крайнем случае он и их отключит. Федя отвернулся к стене и прикрыл глаза. Впервые за долгое время сердце билось неспокойно. Он сомневался, что все получится. Стоящая перед ними задача ведь гораздо легче прошлой. И все же не знал, как справиться – с собой, с ней, с тем, что снова пыталось подняться внутри. Между ним и внешним миром словно возникла тонкая мембрана и теперь никак не выходило ее уничтожить. Это ему не нравилось. Федя пытался вдохнуть, но грудь снова стиснуло будто стальным обручем. Он не любил такое состояние. Оно будто вынуждало чувствовать себя слабым. Там, внутри, что-то разладились, из-за этого и возникла мембрана. Необходимо починить себя. Прежде чем случится что-нибудь непоправимое. Люди обычно выражаются иначе, но почему у него не получается? Он снова пошел к медсестре и поймал внимательный взгляд Коли. Не очень ему хотелось что-либо объяснять, но если придётся, пусть это произойдет подальше от больницы. Мысли снова крутились в голове, мешало сконцентрироваться, и, сказать по правде, Федя бы порадовался, относись они к делу. Коля не хотел его смерти. Значило ли это хоть что-нибудь для самого Феди? Внутри тяжело, или сдавливало. Он не мог точно описать дискомфорт, но являлись ли физические ощущения ответом на его вопрос? Федя сделал глубокий вдох и попытался снова пуститься в анализ. Он определенно считает Колю своим другом. И не хочет, чтобы тот обижался. Или ему было очень грустно. Значит, наверное, расстраивать Колю своей смертью было бы немного опрометчиво. С другой стороны, ночь в Альтхюттендорфе, горящие разноцветным безумием глаза Коли, бессвязный шёпот, отчаянный смех. Коля ведь прав. Федя не хотел становиться причиной его смерти. Особенно теперь. Вы должны помнить, ваши жизни стоят несоизмеримо меньше, чем жизни всех остальных. Он сделал глубокий вдох. Не получалось поймать воздух. Он пытался, снова и снова. Пока, наконец, не получилось. Но пальцы, крепко сжимающие край кровати побелели от напряжения, а на глазах выступили слёзы. Не от боли – чисто физическая реакция. На мгновение. Федя давно научился сдерживаться, контролировать себя. Так почему сейчас ничего не получается? Там, внутри, что-то тлело, плясали огоньки. Он пытался заплакать, но не мог. Никак не получалось даже вспомнить, когда он плакал в последний раз. Логически невозможно вывести… Федя моргнул, осознав, что даже не может довести мысль, а пальцы, сжимающие край кровати онемели до такой степени, что он их перестал чувствовать. Он дёрнулся и отпустил. Если он себя не пересилит, они завалят миссию. И винить в этом можно будет только себя. Он накрылся одеялом с головой и прикрыл глаза. До отбоя ещё было время, но он полагал, что Коля его разбудит в назначенное время. На ужин идти не было сил – да и мальчик поймёт, что с его состоянием что-то не так. Не хотелось сейчас снова ничего объяснять. Я обращусь твоим Принцем, если понадобится… стану твоими крыльями… Вот только уже Федя не желал становиться его смертью. Единственное, в чём он не сомневался: он не желал делать свою сказку, ту, которую рассказал Коле, реальностью. Если это так, может ли он оставаться хорошим другом? Он хотел бы на это надеяться. Нужно спросить. Ведь на самом деле сейчас у них шанс провести время вдвоём, пока разведывают ситуацию, и никто не заглядывает через плечо. Если он успокоится и снова все не испортит, как в случае с автобусом, то может они смогут хотя бы немного побыть нормальными друзьями? Федя не знал, как это? Достаточно ли делает он со своей стороны? Постепенно дрожь стихла, и он немного расслабился, а лекарство все же подействовало, и он смог уснуть. Ему ничего не снилось. Федя возвращался в реальный мир неохотно и с видимым нежеланием. Коля пихал его и тряс, но ничего не выходило. По итогу зажал нос. – Уже время, – шепнул мальчик. – Отбой был не знаю когда, но давно. Федя пытался стряхнуть с себя сонливость. Наверное, просить успокоительное перед таким серьезным делом было не лучшей идеей. Он спустил ноги с кровати. Время обхода медсестёр припомнить удалось только с третьей попытки. – Никто ещё не приходил? – шепотом спросил он. – Неа, – шепнул тот. – Другие спят? – уточнил он. – Да. Я проверил, – заверил его Коля. Тихое сопение с одной кровати, храп с другой. Подделать дыхание спящего человека весьма сложно. – А ты сам спал? – Немного. Но они меня разбудили. Федя не стал уточнять. Самым сложным будет добраться до комнаты на первом этаже, но он будет импровизировать. – Лаборатория на четвертом. Лучше пользуйся лестницей, там нет камер. – Ага. Они оба тихо вышли в коридор. Даже в тапочках было прохладно. Кажется, кто-то не закрыл на ночь окно, решив проветрить помещение. Учитывая, как многолюдно здесь становилось в дневное время, может и верное решение. Они вышли на лестничную клетку. – Сколько ждать, пока ты не разберёшься с камерами? – Минут десять навскидку. И иди к лаборатории. Коля кивнул снова. Судя по его выражению лица, он хотел ещё что-то сказать, но смолчал. Федя быстро начал спускаться, пока с губ не слетели слова, о которых он пожалеет. Или что-то, что помешает им обоим сейчас думать рационально. Повезло. Ни на кого по пути он не наткнулся, и никому не понадобилась медицинская помощь, чтобы хоть одна из медсестёр ушла со своего поста. Федя держался у стены, в тени: расположение камер он помнил, потому что днем, после обеда, заставил себя прогуляться по фойе по этажам и запомнить, куда они смотрят. Избежать их нельзя, но постараться пройти побыстрее попробовать можно. Так Федя и добрался до пункта видеонаблюдения, располагающегося на первом этаже, неподалёку от входа. Единственный охранник, мужчина средних лет, читал книгу, поглядывая на камеры. Похоже, самого Федю он пока не заметил, а если и заметил, то не обратил внимания или не понял, куда именно пациент направляется, может встал да туалет в самой палате занят или решил пойти лично позвать медсестру, чтобы не потревожить других, и такое случалось не раз среди лёгких пациентов, особенно подростков и стариков, которые, сколько не объясняй, как работала система оповещения делали так: в позе не читалось напряжённости, рука не тянулась к кнопке тревоги. Ещё несколько беззвучных шагов. Петли здесь хорошо смазывают. Мужчина начал оборачиваться, но не успел. Молниеносное движение, удар по шее, и тот упал на пол. Главное, чтобы лица не видел – но здесь надо действовать быстро. Ребром ладони снова удар, чтобы не успел сориентироваться. Федя далеко не в форме, чтобы сражаться с ним без способности. Ещё и полицию вызовет. Стул с грохотом упал. Даже в ушах зазвенело. Младших детей первым делом учат тому, как в кратчайшие сроки обезвредить более крупных взрослых. Иногда, если нельзя убить, нужно отключить. Хотя, естественно, даётся эта наука не всем. Федя в ней преуспевал. Отключив охранника, обыскав его и оттащив бесчувственное тело в сторону, Федя вытащил ремень у него их брюк и связал ему руки. На голову накинул его же куртку. Пусть и отвернул его к стене, чтобы тот по возможности не мог разглядеть самого Федю, если вдруг придет в себя. Он не сомневался, что отключил его надолго, но лучше перестраховаться. После он поставил стул на место и сел перед камерами. Коля, видимо, выждал какое-то время и сейчас уже торопился в сторону лаборатории. Федя взглянул на стоящие здесь же маленькие часы. Время они выбрали не самое удачное. Начался обход. Он ненадолго прикрыл глаза. С Колей все равно не связаться. Остаётся надеяться, что тот выкрутится и сделает всё, как надо. В конце концов, нельзя же в нем сомневаться. Просто он, переживал за него, наверное? Так называется это чувство, скрутившееся в желудке тугим узлом? С самого их момента появления в Германии в качестве «немцев» все шло наперекосяк. Плечо досадливо заныло, но он отмахнулся от ощущений. – Маркус, у тебя все хорошо? Я тебе принесла перекусить! – прозвучал женский голос позади на весь зал и гулко разнёсся по помещению. Федя вздрогнул и отвлекся от камер. Как раз заметил, что Коля добрался до нужной двери и исчез за ней, не встретившись по пути ни с кем. Больше он пока наблюдать не мог. Его настигло осознание. Почему он не предусмотрел, что какая-нибудь из медсестёр или кто угодно из персонала может прийти сюда поболтать с охранником? Или просто, вот, принести ему ужин. Особенно во время обхода. Как же неудачно… Он оглянулся. На пороге стояла девушка-медсестра. Возможно, младшая помощница или стажёрка. На вид ей чуть за двадцать, наверное. Она застыла в непонимании, не в силах сразу осмыслить ситуацию. Зато он отреагировал молниеносно. Раз и уже возле нее. Вовремя. Она хотела закричать. Два. И он резко бьёт ее ребром ладони по шее. Три. И отобранный у охранника пистолет упирается ей в живот. Два выстрела прозвучали громче, чем он рассчитывал. Девушка осела на землю, хватая ртом воздух. Третий он сделал контрольный. Вернулся и уже без колебаний выстрелил в охранника. Придётся менять план на ходу. Подавив панические мысли о необходимости срочно его развязать и вдеть ремень обратно, Федя только снял куртку с головы мужчины, бросил ее на пол и вернулся к камерам, чтобы понять, встревожили ли кого-то выстрелы. Оказалось, нет. Остальные медсестры находились слишком далеко от холла первого этажа, чтобы их услышать. Значит время пока есть. Федя вытер лицо рукой. Спонтанная ликвидация последствий собственных действий – не самая сильная его сторона. Особенно сейчас. Не паниковать. В такой ситуации нужно все как следует продумать. Если пришлют детективов, которые будут расследовать, нужно первым делом позаботиться, чтобы те не нашли здесь его отпечатков пальцев. Тут его взгляд привлекло изображение на экране. Что Коля вообще творит? Он попросил его уничтожить пару бумажек, а не разносить лабораторию по кирпичику! Мальчик разыскал где-то зажигалку и теперь увлеченно жёг бумажки. Сам он находился в середине хаоса: черно-белая камера не давала цвет, и можно было видеть только один угол, но, похоже, он разлил все образцы из холодильника по полу и столам и раскидал пробирки везде. Кажется, там ещё и разбитое стекло. Федя подозревал, что это только дело времени, когда система пожаротушения среагирует на дым и зальёт все водой. С другой стороны… Он оглянулся на трупы. Нельзя сказать, чтобы это не было ему на руку. Федя пытался мыслить рационально. В первый момент он едва не убил девушку способностью. И удержался только благодаря силе воли. Неужели он больше не может себя контролировать? Из-за воскрешения он теперь настолько бесполезен? В руке чувствовалось что-то тяжёлое. Опустив глаза, Федя обнаружил, что он до сих пор держит пистолет. Вернее зачем-то снова его поднял, когда застрелил охранника. Дыхание опять сбилось, сердце забилось не в такт, и он медленно отложил оружие в сторону и только тогда закрыл лицо руками. Да что с ним в последние дни такое? Если он с собой не разберётся, они точно все завалят. Из-за него, а не из-за Коли. И не по причине непредусмотренных факторов, а банально потому что он расклеился. Он сделал глубокий вдох. Значит отпечатки на теле самого охранника, на пистолете и на ремне. Но по идее вода должна решить эту проблему. Даже смазанные отпечатки снять не удастся. А если и удастся, толку от них не будет. Федя прикрыл глаза, подошел к столу. Там стояла бутылка воды. Полная. Может и обойдётся. Система пока не спешила срабатывать. Он достал платок, открыл бутылку и промокнув ею платок, вытер его шею и руки, а ещё рубашку. Там, где касался его, когда перетаскивал. И, развязав его, ремень, перед тем как аккуратно вдеть обратно. Оставил минимум ещё и на девушку. Тут вроде он почти не касался руками. Но, видимо, его паранойя. Потому он вытер её кожу на шее. Нет. Не в этом дело. Неожиданно его затошнило, и он попятился, вернулся в комнату видеонаблюдения. Он понимал с чем это связано, но подавил и дрожь и тошноту. Срочно нужно стереть записи за последний час и отключить камеры. А ещё открыть входную дверь нараспашку. Он аккуратно вложил в руку охраннику тщательно вытертый пистолет, чтобы запутать следствие. Пусть думают, что убил медсестру он, а его застрелил кто-то ещё. Взгляд на камеры. Коли в лаборатории уже не было. Надо же. Но от раскиданных бумаг поднимался дымок, видимый даже на маленьких мониторах. Федя сделал глубокий вдох и принялся за работу. С каждой минутой его трясло все сильнее. Невовремя. Все это невовремя. Жаль, что сейчас у него нет спирта. С ним отпечатки оттереть надёжнее, даже если запустить сплиттер. Аккуратные шаги позади знакомы. Также как и тонкие руки, намеренно закрывшие его глаза. Или он бы активировал способность не глядя. – Федь, тут что случилось? – тихий шёпот на ухо, в котором чудилась тень непонимания. – Непредвиденные обстоятельства, – выдавил он. Можно спросить у Коли, что вообще тот устроил в лаборатории и зачем, но, признаться, ему плевать. Так даже лучше. Воры пришли за чем-то в лаборатории, они были в сговоре с охранником, а потом что-то пошло не так, когда здесь случайно оказалась медсестра, и её пришлось убить, а после и охранника. – Ты в порядке? Ты выглядишь очень бледным. Крови слишком много и, пусть обычно ему плевать, сейчас ему кажется, что вокруг слишком грязно. Все, чего он сейчас хотел, так это забраться в душ и тереть кожу до такой степени, пока не сдерет её с себя. Экраны погасли один за другим. Он ликвидировал все записи за последние два часа. Теперь никто не узнает, что произошло. При условии, если они уберутся отсюда. – Да, все хорошо, – отозвался он. – Я тоже все сделал. Если что, мы работали в перчатках, а потом выкинули их в мусорку к другим перчаткам врачей, – сказал Коля. – Теперь что осталось? Вернуться в комнату? – Почти. Активировать систему пожаротушения. Открыть входную дверь. Поджечь что-нибудь и уйти, – он посмотрел по сторонам и поднял с пола книгу, которую читал охранник, положил ее на стул. Теперь ставки возросли. Неясно, когда медсестры обнаружат, что коллега слишком уж долго отсутствует. Возможно, они спешат сюда уже сейчас. Коля улыбался все также безмятежно и смотрел на него выжидающе. Будто чего-то от него ждал. Да, Федя знал. Наверное, стоило что-то ему объяснить касательно своего поведения. Но не здесь и не сейчас. Коля кивнул ему, достал зажигалку и поднес к страницам. Спустя пару минут они уже спешили к себе в палату по служебной лестнице. Не добежали, наверное, пару метров, прежде чем вода начала брызгать из сплиттеров. Федя и Коля юркнули к себе в палату, где сонно и непонимающе как раз сел в кровати и огляделся один из мужчин. Но, похоже, он только проснулся и тер глаза, ничего не понимая. Федя быстро расправил свою одеяло, которое было сложено специальным образом, чтобы обмануть медсестёр на обходе и юркнул под одеяло. Запоздало взревела сирена, и везде началась паника. Ни о какой организованности и речи не шло. Люди бегали по коридорам, спрашивали что-то. Естественно, все промокли до нитки. Снизу доносились громкие голоса. Медсёстры несколько раз приходили и уходили, не отвечая на вопросы. Вроде никто ничего странного не заметил. Он кинул взгляд на тех, с кем делил палату, но те оба выглядели скорее обескураженными целой ситуацией и на «мальчишек» не смотрели. Оставалось только дождаться завтрашнего дня и надеяться, что намерению забрать их отсюда ночные события не помешают. Помешали. Пришлось провести в больнице ещё целый лишний день, прежде чем приехавшая полиция перетрясла персонал и допросила всех на их этаже, до кого могла дотянуться. Их с Колей, правда, едва удостоили взглядами, пару подростков. Задали пару вопросов в присутствии медсестёр и перешли к другим пациентам. Значит, следов, которые навели бы полицию на них с Колей, он все же не оставил. Хорошо. Правда, Федя всё это время никак не мог расслабиться. Постоянно дёргался, пытался вспомнить, все ли учел, прокручивал в голове каждую деталь того вечера и своих косяков, и неожиданно поймал себя на мысли, что чуть ли не ударил способностью случайных людей несколько раз. Совсем как тогда. Но он сомневался, что сможет остановиться. И от этого его снова начинало тошнить. Только сила воли удерживала его от того, чтобы опять уйти в себя. Это слабость. А слабость сейчас неприемлема. Любое странное поведение привлечет внимание следователей. Тем же вечером им сообщили, что Фрау Гёте сейчас приедет и заберёт их. Пока они свободны. Попросившись навестить Фрау Беккер, Федя получил расплывчатый ответ, что может прийти в приемные часы, а сегодня уже никак. Если он не желает ехать, может отправиться с братом в распределительный центр. Федя ответил, что туда он отправляться не желает и согласен принять приглашение Фрау Гёте. Вот так они с Колей и вышли к главному входу – причем им даже выдали непонятно чьи вещи, так, пальто потрёпанные, видимо потому что никаких других не нашлось. На крыльце, возле стены, одиноко стояла Корнелия, кутаясь в серое пальто. Потрясенный жестокими убийствами охранника и медсестры, персонал больницы пока редко даже выходил курить на улицу по одиночке. Да и вообще как-то люди попритихли – к тому же расследование ещё шло. Не весь персонал опросили, но не могли же они вообще закрыть больницу на время расследования. Не в нынешних условиях. Девушка оглянулась на них, и её лицо осветилось улыбкой. – Привет. Фрау Гёте ещё не приехала? Девушка покачала головой. У Феди было немало вопросов к ней, но улица, с какой стороны не посмотри, не казалась отличным местом для беседы. Коля снова очевидно нервничал, но теперь, по крайней мере, не дёргал его за руку так, будто хотел её оторвать. Тишина давила почти дискомфортно, и когда на стоянке остановилось синее Вольво, откуда вышла уже знакомая худощавая женщина, на ходу надевающая берет и прячущая под него тугой затянутый хвост, Федя ощутил мимолётный приступ облегчения. Фрау Гёте попыталась заключить в объятия дочь, но та сделала пару шагов назад, почти упираясь лопатками в стену. На лице женщины появилась мученическая гримаса. – Ладно. Я не буду. Я поняла. Извините, за это… – вторая реплика явно адресовалась мальчикам, так что Федя выдавил из себя неловкую улыбку. – Садитесь пока в машину. Я заберу у врачей нужные документы и уточню детали. Корнелия первой отправилась к машине. На мать она больше не смотрела. Что-то в их семье определенно происходило. Учитывая собственное воспитание, Федя не мог назвать себя экспертом по отношениям в семьях, но сомнительно, что в таких условиях ты будешь звать к себе малознакомых людей «погостить на недельку». Даже друзей, и то остережешься. Ещё страннее, что её мать так быстро согласилась на просьбу дочери. Если девушке Куратор ещё мог сделать внушение, причем здесь фрау Гёте? Одолеваемый этими мыслями, Федя устроился на заднем сидении вместе с Колей. Оставалось только надеяться, что он получит свои ответы. – Эй, все хорошо? – он тронул севшую на переднее сидение Корнелию за плечо. Девушка выглядела откровенно недовольной и теперь возилась с ремнём, пристёгиваясь. Услышав его вопрос, она кивнула, убрала с лица светлые волосы. – Не очень хочу… – тихо отозвалась она. Учитывая, что девушка почти не разговаривала, можно сказать, что у них существенный прогресс. – …возвращаться в этот дом. Она замолчала, а Коля взял его за руку и уронил голову ему на плечо. Федя выдохнул. Он не знал, как отреагировать: с другой стороны, они же играют роль братьев, а братьям можно так вести себя друг с другом. Он не возражал, ведь Коля всегда любил прикосновения, пусть сам Федя и не понимал причин подобного поведения. Да и позволял только ему. По возможности он вообще не любил, когда его трогали. Особенно сейчас. Нервы натянулись словно струны виолончели, и Федя хотел немного тишины. Нормальной, а не вынужденно-напряженной. Чужое дыхание на коже. Но с Колей относительно комфортно. Другое дело, что им все же придётся убраться из особняка побыстрее, через неделю, максимум две – маскировка с ранением вряд ли будет казаться достаточно убедительной достаточно долгий срок. Но Федя уже убедился – во время этой миссии загадывать в принципе опасно. Он покосился на Колю, слишком уж довольного непонятно чем, и посмотрел в окно, просто чтобы занять время: парковка, несколько спешащих куда-то людей. Ещё одна полицейская машина, возле которой переговаривались люди в форме. Фургон С.О.К.П. Специальный Отдел Криминальной Полиции. Вот это уже серьезно. Похоже, они подключили особый отдел уголовных расследований. Он сотрудничал с другим отделом, уже под патронажем военных, который напрямую задействовал свои ресурсы, если доказывалось, что в деле могли быть замешаны одаренные или дело имело черты серьезного и очень запутанного, выходящего за рамки обычного расследования. Неужели они здесь из-за того, что произошло ночью? Вроде Федя с Колей достаточно тщательно замели следы. Или случилось что-то ещё? Нельзя сказать, что ему полегчало. Он сидел как на иголках, пока не вернулась Фрау Гёте. Она ещё раз кивнула им с Колей и устроилась за рулём. – Нам придётся некоторое время потрястись, – пояснила женщина. – Наш дом стоит на прудах кароу. Сказать по правде, мы жили во Франфурте-на-Майне, но после определенных событий решили сменить обстановку и приехали сюда. – Купили новый дом? – он поддержал беседу больше из вежливости и желания получить больше информации, чем по какой-то другой причине. – Нет. Здесь несколько поколений подряд жила моя семья. Они давно умерли, так что дом просто поддерживали в более-менее жилом состоянии. Корнелия впереди дёрнулась. Федя видел, как сжались ее плечи. И она отвернулась, чтобы в зеркале в салоне нельзя было разглядеть ее лица. – А пруды красивые? – тихо спросил Коля. – Да. Дом стоит на берегу одного из них, он огорожен. Остальная часть является заповедником, доступным для людей. Там вообще красиво. Можете гулять там сколько угодно. Феде её щедрость тем более показалась странной. Опыт его пребывания за пределами Комплекса невелик, но даже так он прекрасно знал: людям всегда от тебя что-то нужно. Осталось выяснить, что именно. Федя смотрел в окно: шумный беспокойный мегаполис проносился перед ним. Огромные здания сменялись маленькими магазинчиками, а после чередовались с зелёными парками. Ещё едва начинало темнеть, потому фонари пока не зажгли. Видимо, Фрау Гёте стало неуютно сидеть в тишине, и после пары неудачных попыток заговорить с дочерью она включила радио. Бодрый немецкий девичий голосок запел о любви к юноше. Коля почему-то хихикнул ему на ухо, сделался странно задумчивым, а после и вовсе шепнул. Хорошо хоть на немецком. – Ты влюблялся когда-нибудь? – Нет, – также едва слышно отозвался Федя шёпотом. – Не думаю. Не представляю, что это за чувство, и как оно ощущается. Он понятия не имел, откуда такие вопросы, и к чему они вели. Но спрашивать и пытаться понять, что творится у него в голове нередко напрасная трата времени. Тот или сам разболтает или скажет тебе все, что угодно, кроме нужного. – А ты? – Наверное, тоже нет? – Коля на мгновение растерялся, будто не ожидал такого вопроса. – Да и в кого бы? Федя с намеком взглянул на передние сидения. Не лучшее время и место для подобной беседы. К тому же, он все ещё испытывал лёгкую растерянность из-за выбранной темы. Мальчик обиженно надулся. По счастью, слишком долго ехать им не пришлось. Машина выбралась из центральных районов города и вскоре уже заезжала на территорию прудов, о которых упоминала женщина. Где-то рядом находились заповедники: звенело пение вечерних птиц, стрекотали насекомые, пахло свежей травой. Особняк выглядел старым; построенный, судя по его виду, в готическом стиле – три этажа, массивные темные стены, остроконечные башенки – возвышался над ними громадой и напоминал скорее маленький замок, чем жилой дом. – Ого! Большой! – пропыхтел Коля рядом. Похоже, его тоже впечатлило, хотя у его семьи целых три особняка, и, насколько Федя знал, один из них немногим уступает этому и размерами и масштабом. Разве что построен в другом стиле. Хотя лучше такая реакция, чем её отсутствие. – Он немного мрачный, я понимаю. Наш основной дом, во Франкфурте, меньше, ярче и гораздо уютнее, – произнесла Фрау Гёте извиняющимся тоном. Они заехали за ограду, а после, когда ворота за ними закрылись, припарковались в гараже и вышли наружу. Корнелия выскочила из машины первой. Она сперва хотела убежать, но осталась на месте, вопросительно взглянула на особняк, потом на мать. – Нет, дорогая, отца дома нет. Он уехал в деловую поездку, и я пока не знаю, через сколько он сможет вернуться. Сама понимаешь. Девушка сложила руки на груди и сжала свои плечи на мгновение, на лице отразилось то ли недовольство, то ли нежелание принимать её слова. – Давайте мы поужинаем. Наверняка на стол уже накрыли, – пройдя по мощёной булыжниками дорожке, они зашли в дом и сняли верхнюю одежду, переобулись в домашнюю обувь. Женщина провела их через длинную широкую прихожую в большую обеденную залу – вся мебель от шкафов до стола и изящных стульев явно была старой и отреставрированной. Куратор любил подобные вещи, сам свой особняк в таком стиле обставил, так что Федя мог судить точно. – Присаживайтесь. Слуги приходят к нам к семи утра и уходят после пяти вечера. В субботу оставляют нас раньше, в три. Убираются в жилых комнатах дважды в неделю, в понедельник и в пятницу. Ваши комнаты уже готовы, они в восточном крыле на втором этаже друг напротив друга. Я решила, что братья хотели бы жить рядом. – Спасибо. Вы очень любезны, – ответил Федя за них обоих. Коля все это время вёл себя оживлённо, посматривал по сторонам с лёгким любопытством, но никуда не лез, только изредка сжимал руку Феди сильнее, но с чего такая реакция непонятно. Стол действительно оказался накрыт. Поскольку со времени обеда они уже успели проголодаться, а больничное меню разнообразием не отличалось – общее правило любой больницы – весьма кстати. Картофельный салат и Кнодельсуп. В принципе, наверное, стоит попробовать и то, и то. На третье блюдо с интересом уставился Коля и потянулся, чтобы положить себе. Фрау Гёте обратила внимание и прокомментировала: – Прошу, попробуйте. Келли делает превосходный Маульташен . Мы все его очень любим. – Спасибо. Мы попробуем. За ужином стояла тишина. Федя действительно хотел бы поговорить с Корнелией, но проще это сделать без ее матери, тогда и девушка сама расслабится. – Корни, насчёт того разговора… – снова предприняла попытку женщина начать беседу о чём-то, вероятно, важном. Девушка бросила вилку так, что та явно чудом пролетела мимо уха матери, вскочила, из-за чего тяжелый стул опрокинулся назад, резко развернулась и убежала. Лишь каблуки её ботинок и застучали по полу. – Простите, – устало произнесла женщина. Сейчас Фрау Гёте казалась измождённый и выглядела словно куда старше своего возраста. – Мы только и делаем, что ссоримся на ваших глазах. Могу представить, что вы о нас думаете. – Нет. Не то, чтобы надумывать о других что-то – хорошо, – откликнулся Федя, отставляя тарелку. Он хотел сперва поговорить с девушкой, но и сейчас момент неплохой. – Скажите, вы хотите от нас чего-то? Корнелия вас попросила, я понимаю. Но нам неловко. Все же у нас есть дальняя родственница в больнице. Мы ее почти не знаем, но все равно, – он опустил глаза, уставился в тарелку, а после поднял на неё взгляд и продолжил. – Мне просто немного странно. Мы благодарны, правда, но я все ещё не понимаю причин по которым вы все же решили нам помочь. Фрау Гёте молчала некоторое время, а после потянулась за лежащими в кармане сигаретами, достала и закурила. – Если вы все поняли, это упрощает дело, – тихо произнесла она. В чертах ее лица все также читалась горечь. – Во-первых, я действительно хочу отблагодарить тебя. Возможно, если бы ты не довел её до автобуса, я не увидела бы её живой. Мне правда жаль, что я не так много могу сделать для тебя и твоего брата. И ещё я знаю, что вашей родственнице стало плохо. Она попала в реанимацию два дня назад и только вчера ей стало лучше. Федя с Колей переглянулись. Видимо, холодная вода и подъем из автобуса не лучшим образом сказались на организме Фрау Беккер. – Врачи делают все возможное, да и, насколько я знаю, эспер, который вас привёз, использовал свою способность на ней. Но этого оказалось мало. Возраст, здоровье, стресс, изношенный организм и не лучшее сердце. Они обещают, что скорее всего она выживет. Но пока ничем не могут вас обнадежить, – продолжала женщина. – А что же «во-вторых?» – тихо спросил он. – Во-вторых, возможно, мне бы тоже не помешала некоторая помощь извне, – призналась она, сжимая сигарету чуть сильнее, чем следовало бы. – Вы же знаете, кто мы такие. – Ну, меня это не смущает. Ваш сын помог выиграть Великую Войну, он герой. С чего мне думать о вас плохо? – Федя безмятежно пожал плечами, а сам незаметно под столом сжал пальцы одной руки в кулак. Вот оно. Причина. – Не все так считают, – она горько улыбнулась. – Пресса прозвала его Великим Монстром. Но дело в другом. Мы даже до сих пор не знаем, жив он или мертв. БНД отмалчиваются. Информация по поводу прессы откровением не стала. У них в Империи на тему событий Великой Войны тоже чего только не писали. Они даже на уроках разбирали, аналитика входила в курс старших. – Вы имеете в виду, что вам не выдали похоронку? – Они засекретили всю информацию касательно произошедшего на Великой Войне и тех битвах, – она прикрыла глаза. – Я почти уверена, что он погиб, но даже сама мысль о том, что он может находиться в коме в какой-нибудь из государственных лабораторий для меня невыносима. Федя моргнул. – Извините, я немного не понимаю, какое отношение к этому имеем мы с Дитером? – он неловко улыбнулся. – Мне, правда жаль. Мы тоже потеряли мать, но я не знаю, чем мы можем вам помочь. – Мне нужны люди, не связанные с Берлином, с войной и со всей ситуацией, потому что мы с Корнелией слишком с этим связаны, – она помолчала. – Чтобы выяснить правду. Я расспросила людей, которые ехали с вами и выжили. Ты вел себя очень ответственно и серьезно, не каждый взрослый решится на подобные поступки. Федя промолчал. Он с самого начала подозревал подвох и, по-видимому, не ошибся. – А почему вы никого не найдете? Кто бы вам помог? Она как-то неловко пожала плечами. – У меня есть деньги и власть, но если ты считаешь, что снаружи выстроилась очередь из желающих мне помочь, ты ошибаешься. Федя не торопился верить ей на слово. Да, пусть у её семьи и появились недоброжелатели, многие должны были и любить ее сына, и верить в его подвиг во имя Германии и её свободы. Что-то во всей истории не сходилось. Почему они? Почему сейчас? Если она могла буквально пойти предложить подзаработать первому попавшемуся подростку? – Я понимаю, как это звучит. Но я хочу лишь понять. Вне зависимости от результатов, я оплачу операцию вашей родственнице. От вас требуется лишь одна вещь: раздобыть доказательства, пока они не вникли, что вы связаны с моей семьёй. То есть, как можно быстрее, – она горько усмехнулась. – Корнелия не обрадуется, что я вас в это втянула. – Ладно, допустим мы согласимся. Можно больше конкретики? Как нам их раздобыть? Вы же не рассчитываете, что мы вот так запросто проникнем на охраняемый множеством эсперов объект? – Федя недоверчиво на нее смотрел. Если они не раскрыли себя, эта женщина не могла всерьез считать, что пара детей может помочь ей в чем-то подобном. – На самом деле мне нужно, чтобы вы попали не в само здание, а в архивы, находящиеся на его территории, – она вздохнула. – Мой муж работал там когда-то, и я знаю, что архивы находятся не в основном здании, а в пристройке, в стороне. В них хранятся старые подшивки и хроники, копии отчётов и приказов, донесения. В общем, всё, что составляло ход войны. Естественно, этот архив не единственный, но конкретно в этом должно быть то, что нужно. Федя не мог найти ни единого слова, которое описывало бы ситуацию. Он даже перестал на время тревожиться из-за собственного состояния. Эта идея была в высшей степени отвратительной. Она с его Куратором пообщалась на выходных, что ли? Вот будь он на её месте, никаких сомнения бы не осталось: такую идею только Куратор мог предложить. Но чтобы аристократка выдала нечто подобное мальчишке с улицы? Даже если Федя предположил, что она хотела воспользоваться ими как расходным материалом, все равно ситуация казалась странной. Имея возможность нанять любого элитного эспера, способного обойти любую защиту, обращаться именно к ним – мальчишкам-беженцам без роду, без племени, без способностей… Теперь это ещё и противоречило её же собственным словам – какая уж благодарность, если можешь подставить тех, кого хочешь отблагодарить, под защитные системы БНД? Мысли прыгали как-то рывками, непривычно хаотично. Явно всему виной его состояние, оно мешало. Федя проанализировал информацию, ещё раз внимательно перебрал все факты, и посмотрел на женщину. – Вы солгали, верно? Не ваш муж работал в БНД? Вы связаны с ней? – тихо спросил он. – Так было в прошлом. Я сказала правду. За попытки разузнать, что именно случилось в финале Великой Войны, меня уволили. Я работала одним из дознавателей, – женщина спокойно улыбнулась и выпрямилась. В ее глазах все ещё читалась горечь. – Что меня выдало? – Вы переигрывали – ваша роль уставшей матери. Я не сомневаюсь, что вас задевает ситуация, но вы чересчур сильно пытались нас в этом убедить, – он помолчал и добавил. – Но больше всего я не мог понять: почему мы. У вас, с вашими связями, слишком много ресурсов. Любые дети согласились бы. И провалились. Профессионалы лучше. Предлагать нечто подобное любому человеку с улицы – верх неблагоразумия. – Пожалуй, – тихо произнесла она. – Меня выдали мои чувства, – она некоторое время помолчала, а после, постучав пальцами по столу, продолжила. – У меня появились подозрения на ваш счёт ещё когда я опросила людей из автобуса. Ваше своевременное появление там меня сразу насторожило. К тому времени, как мы закончили разговор, я убедилась окончательно. Ты ведёшь себя более-менее нормально, а вот твой друг тоже переигрывает. Слишком бурно реагирует на некоторые вещи. Например, на блюдо. Слишком много восторгов. Ведь маульташен – блюдо нашей кухни, его готовят практически везде. В крайнем случае, даже если в вашей семье оно редкость, увидеть его можно по телевизору, в рекламе или в кино. Федя сделал глубокий вдох и собрался с мыслями. Если уж их раскрыли, нападать на неё в ее же собственном доме будет слишком опрометчиво. Легко отделаться от последствий, как с Михаэлем, не получится. – Если вы понимаете, что мы из другой страны, вы предполагаете, что мы и попали сюда с определенной целью? – Да. Но всё, что я сказала раньше – не меняется. Мои чувства к вам остаются прежними. Вы спасли мою Корнелию. У вас не было никаких причин это делать, вы ни на что не рассчитывали, но тем не менее, – в её голосе звучала неподдельная боль. Федя понял, почему не сразу распознал обман. Несмотря ни на что, похоже, отчасти женщина действительно говорила правду. Она горевала по своему сыну и готова была на многое, лишь бы получить достоверную информацию о том, что с ним произошло. – Я признательна, кем бы вы ни были. Сейчас я прежде всего мать, а не гражданка своей страны. Мне нет дела до того, зачем вы здесь. – И вы не собираетесь нас сдавать БНД? – Феде верилось слабо. В благотворительность он не верил. В чужую доброту – тем более. Но на мгновение перед его глазами мелькнуло невыразимо спокойное лицо Бёлля, и у него ушло некоторое время на то, чтобы сфокусироваться. – Самое меньшее, что я могу сделать – посмотреть в другую сторону. Дочь и так меня ненавидит. Если я сделаю нечто вроде предательства ее спасителей, объясняй я ей истинную картину вещей или не объясняй, она тем более меня не простит, – фрау Гёте усмехнулась, но теперь в изгибе улыбке виднелся лёд. – Но моё предложение остаётся в силе. Я обеспечиваю вам проникновение на территорию БНД, где находится архив. И помогаю вам взамен. Федя задумался. Как он раньше и предположил, Куратор не мог не знать, кто такая Корнелия. Вполне возможно, он понял, какой человек её мать, и что она может предложить с самого начала, едва прочитав сознание девушки – Жуковский всегда хорошо разбирался в людях и разъяснял непонятное в крайнем случае, как читать эмоции по лицу и прочие нюансы, «рабочие моменты» так он их называл. Мог ли все это быть его план? Так или иначе, убить никого из них сейчас он действительно не может. Опрометчиво. Слишком многие знают, где они с Колей. Слишком много следов заметать. Значит нужно посмотреть, к чему эта ситуация может их с Колей привести. – Хорошо. Если вы сможете ликвидировать видеонаблюдение в архиве, мы найдем нужную вам информацию. Надеемся на ваше гостеприимство. Женщина ощутимо расслабилась и улыбнулась. Возможно, она все ещё была начеку, но её лицо посветлело. – Прошу. Мой дом – ваш дом. Коля все это время напряжённо прислушивался, но помалкивал. Навыков, чтобы понимать большую часть разговора, ему хватало. А вот говорить нормально – вряд ли. Но у него пропал аппетит. Федя его понимал. Немного поел и ладно. После Катарина лично проводила их обоих на нужный этаж и указала на двери спален. – Мы с дочерью на третьем этаже. Если пожелаете перекусить ещё, кухня внизу, в самой западной части. Можете отдыхать. Поговорим о деталях завтра. Нужно ещё съездить вам за вещами – необходимый минимум в комнате, но вам же нужны и свои, верно? Спокойной ночи. И она ушла. Только каблуки и застучали по коридору, покрытому пушистым ковром. Не слишком удобно. Наверное, на уборку уходит много времени. Откинув посторонние мысли, Федя зашёл в комнату и, наконец, снял надоевшие линзы. Завтра нужно купить жидкость для них. В душе он простоял, наверное, больше получаса, сцепив зубы. Под слишком горячей водой, которую намеренно сделал такой. Это мешало думать и отвлекаться – сосредоточиться на ощущениях и всё. Только после он переоделся в любезно выделенную хозяйкой дома одежду, несколько великоватую, которую, вероятно, выдавали слугам, и вернулся в комнату. Только закрыв дверь изнутри – если кто и попадёт к нему, то только Коля – он сделал глубокий вдох и сполз по стене рядом с дверным косяком. Осознание, что он облажался, настигло и обхватило его на манер удавки. Федя вцепился в ковер одной рукой, царапая обломанными обгрызенными ногтями, а пальцами другой сжал собственную шею. Действительно. Ничего нормально сделать не смог на этом задании. Мог бы и сразу понять, что она их раскрыла. А ещё лучше, послушал Колю и отклонил ее предложение. Нет, посчитал себя самым умным и принял решение. И ошибся. Если в случае с Михаэлем у них просто не было выбора, они ехали вместе, и приходилось ориентироваться по ситуации, то сейчас он виноват сам. Никакой анализ и никакие тактические выкладки не могли просто привести его в чувство. Если бы он не умирал. Нет. Если бы он умер, все бы закончилось. Это твоя вина. Поэтому ты останешься здесь, пока не примешь это. Он снова ощутил приступ удушья и стиснул зубы. Прошлое не имело значения. Его не исправить. Поэтому он и двигался вперёд. И не оглядывался. Потому что прекрасно знал, что если оглянется… Забавно. Её зовут похоже. Катарина. Вокруг кружилась тьма, выплескивалась из груди, беззвучно вспарывала кожу, спускалась вдоль вен, выходила из ладоней и наполняла комнату мглистой дымкой. Не может себя контролировать. Смешно. Совсем как в детстве. Он пытался не вспоминать, но будто из чувства противоречия сам себе не подчинялся. Как и способность вышел из под контроля: собственное тело, собственный разум, он сам. Его уносило в то время, когда он был слишком слаб. Почему он просто не может собрать себя воедино и не может стать целостным… …снова? «Белая комната. Стены такие яркие, что режет в глазах. Темные волосы липнут к лицу. Мысли панически мечутся, и он совсем ничего не понимает. Совсем недавно, совсем недавно все было хорошо, они с мамой ждали отца, и тогда… Руки мелко подрагивают. – Можешь не стараться. В этой комнате способности глушатся, – высокий мужчина стукнул каблуком по полу, и звуком эхом раздался по посещению, врезаясь в уши. – Сплав пока экспериментальный, так что он не блокирует, а приглушает. Он не понимает, что тот имеет в виду. Слова почти не имеют смысла. Они обретут его многим позже. Плывет перед глазами. Страшно. Лицо расплывается, очертания плывут. Весь мир плывёт. Его тошнит. Холодно. Очень холодно. Темнота внутри дрожит, наверное, ей тоже страшно. Темнота это он, а он это темнота. Потому они должны дружить. Так говорил отец. Не тот отец, а другой. – Сказал же, нет смысла. Он неловко отшатывается назад, когда кончик хлыста ударяет по полу рядом. Лицо мужчины поначалу видится расплывчатой кляксой, но постепенно обретает очертания: серо-стальные глаза, острый подбородок. – Ладно. Мне даже интересно, – продолжил мужчина. – Смогу ли я создать из тебя то, что они просят. Что ты не сможешь даже ненавидеть меня. Он кидает быстрый взгляд в сторону двери. Папа говорил: надо быть быстрым. Но едва он дёргается в ту сторону, его шею оплетает узкий плотный хлыст кнута. Больно. Холодно. Темнота выплескивается наружу. Нечем дышать – изнутри становится жарко. Он царапает пальцами кожу, пока перед глазами не становится темно. В следующий раз, когда он просыпается, он видит маму. В комнате все также светло. И холодно. Ему холодно. Сильно болит горло, и сперва наружу вырывается сдавленный хрип. Мама не просыпается. И он знает, почему. Потому что она у-м-е-р-л-а. Так это называл отец. Если использовать темноту. Или острые предметы. Или что-то ещё, люди или живые существа уходят навсегда. Он помнит, почему мама умерла. Но не желает думать об этом. Не желает касаться её тела. Он вскакивает, пошатывается, сглатывает, пусть это и больно и бросается к двери. Удары глухие, и он сам их почти не слышит. – Прошу! Выпустите! Я не хочу! – он почти не слышит себя, и, наверное, его крики не слышны снаружи. Только его удары по этой двери. – Это твоя вина. Поэтому ты останешься здесь, пока не примешь это, – доносится с другой стороны, так глухо, что ему даже на мгновение кажется, будто он придумал этот голос. Будто на самом деле его не существует. Он оборачивается, натыкается взглядом на висящую на белой стене икону с изображением Сына Единого. Раньше она висела дома, мама ее любила, и каждый вечер мама… Когда осознание его настигает, он начинает дрожать, по щекам текут слёзы и он продолжает бить дверь, сколько хватает сил, а после падает возле неё на колени, и его все же тошнит. – Выпустите меня! Выпустите, пожалуйста! – по щекам текут слёзы. Он задыхается. С другой стороны двери не доносится ни единого звука. Из воспоминаний его вырвало невнятное ощущение, инстинкт, осознание чужого присутствия. Федя знал, что никто, кроме Коли, не проник бы в комнату, и попытался свернуть способность. Впервые за долгое время это далось ему непросто. Коля сидел в дальнем углу кровати, куда не дотягивалась тьма, и смотрел на него спокойным внимательным взглядом. Едва Федя свернул способность, он приблизился, медленно. Будто пытался не оставлять следов. – Не лучшая идея. Я плохо себя контролирую, – попытался возразить Федя. Словно в ответ его словам тьма мелькнула и попыталась рвануться за рукой мальчика и остановилась так близко, что нельзя было даже просунуть лист бумаги между его ладонью и темнотой. – Мне всё равно, – безмятежно отозвался Коля. – Зато мне нет, – отозвался Федя и только тогда заметил, что его собственный голос немного дрожит. – Говоришь, что не хочешь моей смерти, а сам. – Я хочу летать, в вышине. Есть разница, каким способом я этого добьюсь? – хихикнул тот и резко сжал его ладонь. Контроль поддался, и Федя все же смог убрать способность. – Это дурацкий ответ, – отозвался он, пытаясь отвернуться, но на его щеки легли длинные тонкие пальцы. Коля широко улыбался. – А какой тебе бы больше понравился? Федя почувствовал себя странно. Зато, по крайней мере, в голову больше не лезли дурацкие мысли о прошлом, которым не было места здесь и сейчас. – Тот, в котором ты не пытаешься убиться о мою способность. – Ты расстроишься? – Мы друзья. Я расстроюсь, если с моим другом что-то случится. Тем более, из-за меня, – теперь слова слетели с языка легко, будто он всегда хотел сказать ему что-то подобное. Сердце забилось быстрее. – Коль, не стоит. Я, наверное, в ближайшее время не смогу использовать способность. Мне придется полагаться на тебя. – Как угодно, – легко отозвался тот, будто ситуация вообще не тревожила его. Коля отпустил его и привалился к нему боком. – Послушай, я, конечно, понимаю, что не заслуживаю доверия, все дела, но, если что, ты можешь со мной поговорить, ладно? Федю снова затошнило. Как тогда. Он не имел ничего такого в виду. Он не пытался показать, что сомневается в нём. Коля начал тихо напевать, вероятно, одну из песен, которые он без конца слушал на плеере или компьютере дома. – Kill me I'm a monster. You made me cruel but I'm Not a failure, – он мурлыкал ее себе под нос, и не понять, то ли с определенным умыслом, то ли действительно ничего такого не имел в виду. – Kill me I'm a monster. I beg you now cause I'm Not a killer. В горле возник ком, от самого себя стало противно. Коля всегда помогал ему, когда они оставались вдвоем. Если была возможность, они делали вместе многие вещи. Даже сейчас он прекрасно помнил, Коля любил запоминать куски песен, по звучанию, даже если толком не запоминал смысл целиком. Федя старался разъяснять ему, если знал что-то сам. Потому что другим всегда не было дела. Они учились дружить. Пытались, как обычные люди. Или как могли. С того самого момента, как прочитали в словаре, что такое дружба. Даже если он многое не понимал. Почему теперь он с ним так поступает? – Я не… не пытался, – тьма снова попыталась вырваться, но он ее удержал усилием воли; однако чувствовал, как она бьётся там, внутри, в такт его сердцу – на его грудь и живот легли тонкие ладони, на манер объятий – биение тьмы и сердца участилось. – Я не думаю, что ты не заслуживаешь доверия. Ты мой друг, ты же знаешь. Мне просто все никак не удавалось найти время, чтобы поговорить с тобой. Мне очень ценно, что именно мы здесь, поэтому я… – его губы накрыла ладонь, и он замолчал. – Тише. Я понимаю, – он чувствовал горячее дыхание Коли на своей шее. И рука у него тёплая, почти обжигающая. Это позволяло держаться в реальности, позволяло цепляться за остатки своего «я». – Федь, я ни на что не обижаюсь, правда. Мне вообще сложно злиться на тебя. Мир плыл и дрожал, грозясь разбиться на осколки. Тьма пульсировала вместе с ним в такт. Казалось, только лишь присутствие в комнате Коли удерживало его на грани. Он хотел ответить, но сил оставалось так мало, потому он только слушал. – Просто знай, что я буду рядом. Если понадобится, я готов быть твоим другом всегда и помочь тебе во всём, что потребуется, – он понизил голос, интонация изменилась. – А если потребуется, Принц «спасёт» тебя. Мир пошел трещинами, раскололся и начал понемногу растворяться во тьме. Последним, что он запомнил, были разноцветные – золотистый и голубой – глаза Коли, совсем рядом, его мягкая улыбка, знакомые прикосновения к коже. И его силуэт, утонувший в этой чернильной тьме.