Аберрация чувств

      Зимой сады Синдзюку обычно пустовали. Мало кому хотелось морозиться на холодных лавочках и лицезреть отцветшие сакуры. Но в преддверии Рождества они преображались. Над замёрзшим прудом протягивали фонари и гирлянды, обматывали ими стволы деревьев — свет стоял такой яркий, что глаза резало. Открывалась праздничная ярмарка. Разноцветные палатки пестрили угощениями и сувенирами, а воздух дребезжал от восторженных криков детей и запахов сладкой выпечки, карамели и цитрусовых.       Валейна любила ярмарки, но их суета быстро утомляла её. Рана, видимо, тоже, потому что он часто тёр виски и зевал, пока она выбирала подарки друзьям. И оба облегчённо выдохнули, когда оказались подальше от всеобщего галдежа.       — Рождественский ужин у Риндо и Юкиджи будет в восемь, — сообщает Ран, убирая телефон в карман пальто.       Они останавливаются на изогнутом мосту, покрашенном в приглушённый красный. Краска кое-где облупилась, но посреди замёрзшего и припорошённого снегом озера он всё равно напоминал кровавый полумесяц.       — Понятия не имею, что им подарить. Я вообще не умею выбирать подарки, — честно признаётся Валейна, приваливаясь к скрипучей ограде.       — И всё ещё не хочешь с ними знакомиться.       Она раздражённо поджимает губы, когда Ран выхватывает у неё стакан с кофе и делает глоток.       — Не делай так. Меня это бесит.       — Как? — искренне удивляется он.       — Крадёшь мой кофе.       — Одалживаю.       Как же. Одалживает. В последнее время с завидным постоянством и возвращает чаще всего полупустой. Какая же паршивая привычка…       — Чего ты так боишься? — вдруг серьёзно спрашивает Ран.       Валейна, успевшая позабыть об их разговоре, отвечает бездумно:       — Высоты и боли.       — Я про ужин, — смеётся он. — Но спасибо, что поделилась.       Она закусывает губу, пряча предательскую улыбку. С каких-то пор дурацкие каламбуры Хайтани кажутся ей смешными. Раздражает.       — А чего боишься ты?       Ран пожимает плечами.       — Ничего.       — Так не бывает. Все чего-то боятся. Кто-то высоты, кто-то глубины, кто-то темноты…       — А кто-то знакомства с семьёй соулмейта, — шутливо подкидывает он.       Вместе с усталым вздохом с губ Валейны срывается облачко пара. Она ненадолго замолкает и принимается ковырять замёрзший снег на перилах, а потом задумчиво тянет:       — Я не боюсь знакомиться с твоей семьёй. Просто… просто…       Просто познакомиться с кем-то из окружения Рана — значит оказаться ещё ближе к нему, узнать больше сторон его натуры и позволить его людям подобраться к ней. Она не желает этого. Ей достаточно знать, что он ненавидит лаванду и потрясающе готовит омурайсу. А ещё обожает спать до обеда. И в комнате у него духота невозможная, все шторы вечно закрыты, «Повесть о доме Тайра» никогда не лежит на месте, и корешок её затёрт до дыр… Не слишком ли это много для того, кого знать совсем не хочется?       Много. Запредельно много.       Оно ведь и без этого скребёт, нестерпимо тянет. И без этого теплится в груди, превращается в помешательство по ночам. Ей снится всё больше ярких, пугающе реалистичных снов. Рану они тоже снятся. Потому что по утрам он смотрит на неё таким жадным и изголодавшимся взглядом, что становится не по себе. Совместные завтраки уже не кажутся такими невыносимыми. Можно даже вечером чай попить. Несомненно, в тишине. Но даже эта тишина больше не сковывает ноги напряжением. И мимолётные, смазанные поцелуи, которые Ран срывает невзначай, уже не настолько отвратительные. Не в лоб. Не в щёку. В губы.       Валейне и этого по горло хватает. А теперь ещё и этот проклятый ужин. Её никак не отпускает чувство, что согласиться на него — ещё одна роковая ошибка, подобная той, чтобы заключить сделку с Хайтани.       Ран вновь забирает у неё кофе и терпеливо уточняет:       — Просто что?       — Просто в этом нет смысла, — решает она отмахнуться вместо того, чтобы объяснять. — Я сдала все промежуточные тесты, а значит, могу собирать документы для программы обмена. Мне остаётся лишь закрыть итоговые экзамены в марте. В августе я улечу в Эдинбург и вряд ли когда-то увижусь с ними.       — Шотландия? — пренебрежительно тянет Ран, словно из всей её речи его заинтересовало именно это. — И что ты там изучать собралась? Как правильно овец пасти? Или плесень из домов выводить?       — В Эдинбурге одна из лучших программ…       — Естественно, одна из лучших, — в его голосе проскальзывает яд, а губы сковывает язвительная усмешка. — Только находится он на другом конце света. Специально выбирала? Я видел заявку, изначально там была Рига.       — Шотландия не так далека от Риги.       — Но ещё дальше от Японии.       — Нет никакой разницы, если я уеду отсюда навсегда.       — Если уедешь.       Валейна бросает на него недовольный взгляд.       — Намекаешь на то, что собираешься нарушить условия сделки?       — Конечно. Закрою тебя в квартире и прикую цепью к батарее, — с раздражением отвечает он. — Мне иногда кажется, что ты только этого от меня и ждёшь.       — Я жду от тебя честности.       — Честности? Всё просто, Лейна, — Ран одаривает её ласковой улыбкой, идущей вразрез с холодным взглядом, которым он пилит её сверху вниз. — Я буду честен с тобой настолько, насколько ты будешь честна со мной. И пока ты продолжаешь упорствовать, я буду поступать так, как считаю нужным.       — Я не упорствую.       — Правда? Тогда поцелуй меня. Сама.       Плечи Валейны напрягаются. Она машинально бросает взгляд на его губы и морщит красный от холода нос.       — Зачем?       — Докажи, что соблюдаешь условия сделки, а твои «дополнительные», — Ран имитирует пальцами кавычки, — смены на работе, которыми ты оправдываешь своё отсутствие дома, не повод держаться от меня подальше.       Да. Он заметил это. Как и массу других её причуд, вроде раскладывания чашек по цветам и нелюбви к варёным овощам. Но это мелочи. По сравнению с тем, как она мастерски сбегала от него все эти дни. Будь то подготовка к тестам в университетской библиотеке или подмена заболевшей коллеги, но самое излюбленное у неё — это внезапное и неутолимое желание прогуляться до магазина или просто подышать свежим воздухом в одиночестве, когда он предлагал ей посмотреть какой-нибудь фильм.       — К слову об этом…       Он обходит её со спины и обвивает руками за талию. Кладёт подбородок на макушку. Валейна невольно задерживает дыхание, думая о том, что теперь-то они точно напоминают сладкую парочку в разгар конфетно-букетного периода.       — Прекращай заниматься этой ерундой. Иначе я прикрою эту лавочку вместе с её нерадивым начальством, — угрожающе произносит Ран. — Ты поняла меня?       Она обходится сухим кивком. Исходя тихой злостью, откидывает голову ему на плечо и задумчиво всматривается в небо. Оно напоминает голубую глазурь с белыми подтёками из облаков. Словно кто-то неосторожно провёл по нему рукой, смазав все краски.       Спустя пару минут тишины, разбавляемой гулом ярмарки, над ухом раздаётся игривое и очень раздражающее:       — Так что там с поцелуем?       — Отстань. Здесь людно. Дома поцелую.       Не поцелует. Потому что всё это сплошная провокация. И Валейне страшно от того, как сильно ей хочется на неё повестись. Она ловит себя на стыдливых мыслях о том, что коснулась бы его губ сначала невесомо, дразнясь и обводя кончиком языка по контуру, а потом бы слегка прикусила, зная, что услышит в ответ сдавленное шипение…       — Сюда идёт мужчина с молодой девушкой, — голос Рана вновь раздаётся над ухом, но уже холодно и настороженно. За секунду выражение его лица меняется до неузнаваемости, приобретая незнакомую ей остроту и равнодушие. — Не вступай с ними в разговор. Держись рядом со мной и просто кивай. Тебе ясно?       Испугавшись резкой перемены в его настроении, Валейна шумно сглатывает и поднимает взгляд.       — Я его знаю.       Ран вмиг каменеет.       — Что?       — Я его знаю, — чеканит она, следя за парой у основания моста. — Пару недель назад он подошёл ко мне и попросил разрешения сфотографировать меня. Спросил моё имя, а затем ушёл.       Безымянный фотограф. Это действительно был он. Шёл неспешно, прихрамывая на правую ногу. В первую встречу он тоже хромал. Валейна запомнила это. Очень хорошо запомнила. Как и необъяснимое чувство страха, дрожью сковавшее колени.       На фоне искрящегося белизной снега он напоминал чернеющую кляксу. Из-за траурного мафуко, подвязанного широким поясом. На его груди цвел георгин из золотой нити. Такие раньше вышивали, чтобы обозначить свою принадлежность к определённому клану. Но и без этого его появление будто разом затмило весь свет на мосту — только голова кобры сияла холодом на набалдашнике трости. Её стук эхом разносился по замёрзшему пруду.       — Господин Хайтани, — сделав вид, что только заметил их, мужчина радостно прихлопывает в ладоши. — Какая удивительная встреча. Ох, и вы здесь…       Его сухое и шрамированное лицо зловеще светлеет, когда взгляд падает на Валейну. Ран слабо прищуривается, чувствуя непреодолимое желание задвинуть её за спину или вовсе спрятать куда-нибудь. Примитивное, самое что ни на есть животное. Оно удивляет его. И он почти повинуется ему, но вовремя останавливается, чтобы не давать Сугаваре лишних поводов для веселья.       — Госпожа Валейна, верно? Простите мне мою дерзость, я запамятовал вашу фамилию.       Если бы она только говорила её…       — Позвольте представиться, я Ямаока Сугавара, — он слегка склоняет голову. — Мы с господином Хайтани давние знакомые. Выполняем схожую работу, если можно так выразиться. Не так ли, господин Хайтани?       Ран отвечает ему сухим кивком и перехватывает инициативу:       — Как прошла панихида в память о вашем главе? К большому сожалению, я не смог присутствовать, но слышал, что с господином Синодой многие пришли проститься.       — Шумно. Очередь стояла от самого храма, — досадно причмокивает губами Сугавара. — Кэнъити бы предпочёл, чтобы на его похоронах собрались лишь близкие люди, но вы же сами понимаете…       Конечно понимает. Было бы странно, если бы на похороны главы «Ямагути-гуми» не собралась толпа его почитателей и ненавистников.       — Говорят, у него случился инсульт прямо за рулём?       — К величайшему горю.       — Удивительно, — с деланной озадаченностью тянет Ран. — В нашу последнюю встречу он выглядел совершенно здоровым.       — Возраст. Что тут ещё скажешь? Все мы когда-нибудь окажемся на смертном одре. И благослови нас Ками быть окружёнными правильными людьми в этот страшный час.       Сугавара на короткую секунду задумывается о чём-то своём, но вскоре вновь переводит взор на Валейну. Ран в это время пересекается взглядом с его молчаливой спутницей.       Миловидная, светлокожая иностранка. С виду тоненькая и хрупкая, словно лань. Траурное мафуко ей совсем не шло, однако многие на неё глазели. Преимущественно из-за цвета волос, ресниц и бровей. Они были белыми, как известь, но в лучах солнца напоминали расплавленную платину. Альбиноска.       Ран знал её. Имени, правда, не помнил. То ли Дана, то ли Диана. Четыре года назад она пришла к Моччи и попросила работу. В одном из его борделей. Но стала личной протеже с привилегиями.       — Слишком красивая, чтобы отдавать её всяким ублюдкам, — посмеивался Моччи, когда кто-то шутил о том, что девчонка могла бы приносить ему хорошую прибыль вместо того, чтобы таскать кофе и бумажки.       Возможно, он влюбился в неё. Возможно, хотел. А может, его умасливали завистливые взгляды других мужиков, когда видели их вместе. Рану было наплевать. Он запомнил её не из-за красоты, которая была вовсе не в его вкусе. Она пришла к нему спустя два года. Как раз тогда, когда Моччи встретил соулмейта. Не липла. Не предлагала себя прямо. Лишь деловито спросила:       — Не хотите заключить со мной соглашение?       Ран уже знал, что подразумевается под этим соглашением, поэтому поспешил отказаться.       — Меня не интересуют поношенные вещи. Найди себе кого-нибудь другого, — хмыкнул он на прощание.       Но она, казалось бы, ничуть не обиделась и заявила:       — Но мне не нужен другой. Я хочу именно вас.       — Почему? — со слабым интересом спросил Ран. — Денег у меня ненамного больше, чем у других в организации.       — Вы красивый.       — Не новость. У меня скверный характер.       — Меня это не смущает.       И правда не смущает. Он плохо знал Сугавару, но был достаточно умён и прозорлив, чтобы догадаться — заместитель тот ещё сукин сын. И характер у него прескверный. Но девчонку это, видимо, устроило, раз сейчас она рядом с ним. Тощим, откровенно уродливым и разменявшим четвёртый десяток мужиком.       Но не Рану её осуждать.       — Я проявил вашу фотографию, госпожа Валейна, — на лице Сугавары появляется добродушная улыбка, прямо противоположная стальному блеску в глазах Рана. — Она изумительная. Женщинам редко идут слёзы, но вы были прекрасны в тот вечер, впрочем, как и сегодня.       «Слёзы? В тот вечер?»       — Благодарю, — впервые подаёт голос Валейна. — У вас замечательное увлечение.       — Оно помогает мне отвлечься от тягостных будней. К слову, о них, — Сугавара вновь поворачивается к Рану: — Мои источники сообщили, что вас и младшего господина Хайтани недавно вызывали в полицию… Ничего серьёзного, надеюсь? У вас такой знаменитый ночной клуб, не хотелось бы, чтобы его репутация была испорчена скандалами вокруг владельцев.       — Похвально, что ваши источники не дремлют ни секунды, — голос Рана льётся подобно мёду. — Но будьте уверены, ничего серьёзного не произошло. Им необходимо было уточнить лишь пару вопросов…       — Об «Оригами», осмелюсь спросить? О случившемся там с тем юношей, как его там…       — Тэкуми Ханакаси, — любезно подсказывает Ран. — И об этом тоже.       Молчавшая до этого момента спутница Сугавары вдруг оживляется, тягостно вздыхая:       — Ужасающий случай. Настоящее зверство — сотворить такое с человеком. Поскорее бы полиция уже нашла виновных. Пока по улицам разгуливает этот убийца, я даже в магазин боюсь выйти!       — Несомненно, найдёт, Диди, — Сугавара неотрывно смотрит на Рана своими ядовитыми зелёными глазами. — Несомненно, найдёт…       — Прошу прощения, — вмешивается Валейна, ощущая, как воздух вокруг них наполняется чем-то тяжёлым и зловонным. — О чём идёт речь? Что-то случилось в «Оригами»?       — О, вы разве не знали? — искренне удивляется Сугавара. — Труп некоего Тэкуми Ханакаси, как вычислило следствие, и найденный в заливе месяц тому назад, был убит в «Оригами». Говорят, его долго пытали перед смертью, а потом выбросили в воду. Подозрения пали, в первую очередь, на владельца клуба, а следом и на Санзу Харучиё. Якобы их вместе видели в ту ночь. Впрочем, как и вас с братом, господин Хайтани. Но можете поправить меня, если я неправ…

***

      Они не проронили ни слова с тех пор, как покинули Синдзюку. Молчание тянулось дёгтем. Взглядом Рана можно было разрезать дорогу пополам. Валейна не решалась ничего спрашивать, хотя на языке вертелось множество вопросов и подозрений. А вдобавок ко всему, где-то внутри, под слоями здравого смысла, тихо нашёптывало: «Он сказал, что не имеет к этому никакого отношения. Помнишь?».       — Расскажи мне всё, что помнишь о том дне, когда встретила Сугавару. Время, место, погода, люди, даже если мимо пробегала облезлая кошка — я хочу об этом знать, — безотлагательно требует Ран, стоит им переступить порог квартиры. — И о какой, мать его, фотографии он говорил?       Бросив пальто на кухонный стол, он закатывает рукава рубашки и тянется за бутылкой рома. Плещет на дно стакана. Залпом осушает. Валейна некоторое время следит за ним, пялясь на его татуировку и подумывая о том, что тоже была бы не прочь выпить, а потом отвечает:       — Он много говорил. Я плохо помню, что именно. Это был вечер после баскетбольного матча. Он подошёл ко мне, пока я ждала такси, и попросил разрешения сфотографировать… Это длилось недолго, всего пару минут, но в конце он спросил моё имя и упомянул Малену…       — Из фильма?       Она задумчиво кивает и подсаживается на край стола рядом с ним.       — И ты согласилась? Вот так просто? — вздёргивает брови Ран.       — Он настоял.       — Настоял? Серьёзно? — его голос всё сильнее сквозит раздражающим недоверием. — Разве в разговоре с тобой возможно на чём-то настоять?       — У тебя же получается.       — Это мой талант.       — Нет, — фыркает Валейна, слегка пихая его плечом. — Ты просто не терпишь отказов.       — Поэтому ты всё время отказываешь мне? — насмешливо улыбается он.       Но у неё совсем не было настроения на шутки.       — Кто он такой? Этот Сугавара. Он сказал, что вы оба занимаетесь похожей деятельностью…       Ран несколько секунд медлит с ответом, решая, стоит ли говорить ей правду. Она и без этого взвинченная и напряжённая, плетёт кривые косы на бахроме шарфа и старается не смотреть ему в глаза. Даже пальто снять забыла. Наверняка, напридумывала себе всякого. И не зря, учитывая длинный язык Сугавары, чтоб ему провалиться нахрен. Но пора уже начинать привыкать к реалиям новой жизни…       — Он заместитель главы «Ямагути-гуми». Был, по крайней мере, пару недель назад. Сейчас уже не знаю.       — «Ямагути-гуми»? Выходит, он… якудза? — едва шевелит Валейна пересохшими губами.       От одного только названия её бросает в холодный пот. Так нет же, ещё и пересеклась. Будто недостаточно одного Хайтани. О «Ямагути-гуми» судачили много и многие. В основном плохое. Не зря же преступная группировка. Но бывало, проскальзывало и что-то хорошее, вроде того, что их глава жертвовал много денег для сирот и жертв землетрясений. Капля в кровавом море. Потому что «Ямагути-гуми» собирали вокруг себя потомственных якудза и зверствовали среди мирного населения похлеще «Бонтен». Старая. Влиятельная. Полнящаяся мерзкими отбросами, кичившимися клановыми имениями и голубой кровью среди мафии. Так отзывался о них Стефан. Но он ими всё равно восхищался. Наверное, как и любой гопник, мечтавший забраться на пик преступного синдиката.       — Он говорил об «Оригами», — вспоминает Валейна, когда Ран уже уходит в спальню. Одеревеневшие ноги несут её следом за ним. Она чувствует, что не сможет ни есть, ни спать, пока не утолит это тревожное, душащее её любопытство. — Как ты связан с этим? Почему тебя вызывала полиция? Что они спрашивали? И почему ты не сказал мне об этом?       На последнем вопросе она осекается, больно прикусывая язык, но Ран цепляется за это и иронично хмыкает:       — О чём? О том, что был в участке? Вроде не замечал за тобой интереса ко мне и моим делам.       Ничуть не стесняясь, он стягивает с плеч рубашку и тянется к ремню на брюках. В его спальне властвует темнота. Лишь скудная полоса света пробивается сквозь серые шторы, разделяя комнату пополам и подсвечивая татуировку на бледном рельефном животе. Что-то непонятное, тянущееся из-за спины и левого бока, исчезающее под брюками. Похоже на одну из частей большого узора. Но красиво. Валейна впервые видит эту часть татуировки. На жалкое мгновение она даже запинается, но вскоре берёт себя в руки и продолжает наседать, деликатно закрыв глаза ладонью:       — Сугавара правильно сказал. Ты был там. В ту ночь, когда произошло убийство. И Риндо. И Санзу. Кику тоже видела вас. А спустя два дня в заливе нашли труп, смерть которого наступила вовсе не в воде, а в ночном клубе.       — И? По-твоему, я причастен ко всем убийствам в Токио?       — Ты мне скажи. Не меня вызывали в полицейский участок.       Повисает тишина. Валейна не слышит шагов, но чувствует прикосновение рук к плечам. Ран плавно разворачивает её и роняет на кровать до того, как она успевает открыть глаза и возмутиться. Игнорируя гневные возгласы, он раздвигает её ноги и по-собственнически устраивается между них. Всё ещё без рубашки. Всё ещё наплевав на её мнение. И уже в край обнаглев. Спасибо, что хоть спортивные штаны надел.       — Прекрати, — буркает Валейна, не до конца успевшая привыкнуть к его всплескам тактильности. В последнее время они происходят с завидным постоянством и иногда даже пугают, ведь с каждым разом он позволяет себе всё больше, а его невинные, нежные поцелуи постепенно перерастают в голодные и жадные, стремящиеся оставить на её шее и плечах красные отметины. — Я разговариваю с тобой серьёзно.       Но вместо того, чтобы послушаться, Ран припадает к её губам и одновременно с этим начинает расстёгивать пуговицы на пальто.       — Почему ты плакала? — спрашивает он внезапно, прикусывая тонкую кожу на щеке.       — Что? — сипло вырывается из неё.       — Сугавара сказал, что ты плакала в тот вечер. Из-за чего?       Ран слегка отстраняется, чтобы заглянуть ей в лицо. На вспотевший лоб прилипла прядь кудрявых волос. Щёки красные. Её губы влажные от слюны, распухшие от поцелуев. Глаза блестящие и яркие, как витражные стёкла. Полоса света падает как раз на правый, отчего левый кажется совсем тёмным, индиговым. Завораживающий контраст. А от ощущения власти над ней, терпеливо-покорно позволившей снять со своих плеч пальто и сейчас поглаживать обтянутые капроновыми колготками бёдра, ему почти становится дурно.       Нет. Ран просто не мог представить её в слезах. Не мог и всё. И уж точно не хотел. Он бы больше поверил в то, что она вмазала кому-то от обиды, чем расплакалась. Слишком много гордости. Слишком сильно в ней чувство собственного достоинства, чтобы позволять себе показывать слабости.       — Не знаю, — честно признаётся Валейна. — Столько всего навалилось, а потом ещё и Минато… Он позволил себе лишнего в тот вечер.       — Поцеловал тебя.       — Не только.       — Что ещё?       — Ничего. Это уже не важно.       Не удовлетворённый ответом, Ран цокает и прислоняется губами к её плечу. Втягивает запах через нос. Пальцами правой руки скользит ниже, слабо надавливая на бугорок тазовой кости и слыша сдавленное шипение Валейны. Ран приглушённо смеётся, разгорячая кожу дыханием. Поделом. Вязаное платье, которое она сегодня надела, обтягивало её, как вторая кожа. Чересчур соблазнительно. Он и так с трудом держал себя в руках.       — Мальчишка помешан на тебе. Я хочу оторвать ему голову. Что будем с этим делать?       — Как ты связан с убийством в «Оригами»?       Они говорят это одновременно. И оба резко замолкают. Между ними практически ничего не меняется, однако Валейна чувствует, как всего на секунду пальцы Рана, сжимавшие её бедро, вздрагивают. Но от нужды отвечать его спасает протяжённая трель дверного звонка.       — Будь здесь.       Он с неохотой встаёт, под её пристальным взглядом накидывает футболку и скрывается в коридоре. Валейна тут же садится, принимаясь одёргивать задравшееся платье. Следом проходится рукой по волосам. Облизывает пересохшие губы. Колени дрожат. По спине катится дорожка пота. Жарко. И совсем не из-за того, что она просидела в верхней одежде. Ей страшно. Страшно спрашивать. Страшно услышать ответ. Страшно окончательно убедиться в том, что на самом деле представляет из себя Ран Хайтани.       «Убийца и преступник. А то ты до этого не знала», — ядовито отзывается внутренний голос, но он мгновенно тонет в грохоте и по-менторски выверенном:       — Хайтани Ран, вы арестованы по подозрению в убийстве Тэкуми Ханакаси. Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас. Вы имеете право иметь адвоката во время допроса. Если вы не можете позволить себе адвоката, он будет назначен для вас до любого допроса, если вы того пожелаете. Если вы решите ответить на вопросы сейчас без присутствия адвоката, вы имеете право прекратить отвечать в любое время. Вы понимаете свои права?       — Нет.       Ёмко и насмешливо, несмотря на то, что самого прижали щекой к стене и сейчас заковывают в наручники. Позади двое полицейских. Полный, лысоватый мужчина средних лет и молодая девушка. Судя по ошалевшему взгляду и отвращению на прыщавом лице, поступила на службу недавно. Это она произнесла правило Миранды. И она моментально хватается за пистолет, стоит в поле её зрения появиться Валейне, но старший инспектор останавливает девушку взмахом руки.       — Соулмейт? Или просто шлюха? — тянет он мясистые губы в довольной улыбке.       Она молчит. Стоит прямо, будто в позвоночник жердь вбили. Лицо застыло непроницаемой маской. Руки комкают края платья. Выдают глаза, полные непонимания и страха, злости и разочарования. Последнее такое явное, что Ран почти осязает его на языке. Кислое и ядовитое.       — Собирайся, дорогуша, тоже проедешь вместе с нами. Поможешь следствию во всём разобраться, — добродушно велит офицер.       — Обойдёшься, Сакамото, — откликается вместо неё Ран. — Вам нужен я, так забирайте. А она к этому никакого отношения не имеет.       — Всё ёрничаешь, Хайтани? С годами ты умнее не стал, — оскаливается он. — Ну ничего, недолго тебе осталось. Твой розоволосый дружок уже под арестом. Следующим будет твой чокнутый братец. Ваше время вышло, ублюдки. Пора получать по заслугам.

***

      В разгар рабочего дня полицейский участок жужжал, словно улей. Но пахло совсем не мёдом. И даже не воском. Потом. Прогорклым, застаревшим потом. Ещё чуть-чуть чернилами и одеколоном. Сотрудники сновали по коридорам, перебрасывались сальными шутками, зарывались в отчётах и едва успевали пригублять остывший кофе из немытых кружек. А может, и чай. Или вовсе что покрепче. Валейна не присматривалась. Её завели в допросную и усадили на скрипучий металлический стул. Офицер полиции, участвовавший в задержании, кинул на стол какую-то увесистую папку и любезно предложил стакан воды. Она отказалась. Тогда он что-то пробормотал себе под нос и бесцеремонно закатал рукав её платья. Сощурил узкие карие глаза. Довольно присвистнул.       — Соулмейта, значит, встретил. Это хорошо. Это очень хорошо. Только чего располосовано-то? Новый тренд нынче у молодёжи? А хотя не отвечай, это не так важно. Давай поступим так, — деловито предлагает он, плюхаясь толстой задницей на угол стола и складывая руки на груди. — Ты рассказываешь мне всё, что знаешь о делах своего благоверного, а я отпускаю тебя домой. О том, что ты здесь была, ни одной отметки не будет. Договорились? Меня, кстати, Ичиго зовут. Старший офицер полиции Ичиго Сакамото. И лучше бы тебе говорить правду, Вайнона.       — Валейна.       — Что-что?       Валейна поднимает голову, щурясь от яркого света ламп. Потная лысина старшего-офицера-полиции-Ичиго-Сакамото блестела, как водная гладь в лучах солнца.       — Меня зовут Валейна, а не Вайнона. И я ничего не знаю о делах Хайтани.       Ичиго недовольно причмокивает губами. Такой хороший день, можно сказать, исторический. Паскудная тройка, наконец-то, задержана. Не вся, конечно. Младший Хайтани словно сквозь землю провалился со своей женой. Сукины дети, что б их черти в аду драли. Ну ничего. И его найдут. Обязательно найдут. А если ещё и эта девчонка развяжет свой язык, то будет вообще прекрасно. Всех в петлю отправит. Ичиго уверен, что они все там в одном котле варятся. Даже эта глупенькая молодая девочка, которая, как он думает, не так проста.       — Такая красивая и такая дура. Неужели тебе нравится тратить на это свою жизнь?       — На что? — утомлённо переспрашивает Валейна.       — На это, — Ичиго обводит взглядом допросную, давящую серостью стен и равнодушием зеркал. — Вопросы от полиции, вечное бегство от закона, риск жизнью… Чем там ещё занимаются суки из «Бонтен»?       — Я не состою в «Бонтен». А вы первый полицейский, который задаёт мне вопросы.       Ичиго мрачнеет. Он долго и испытующе смотрит на неё, а потом смахивает пот со лба и встаёт. Стол покачивается. Ичиго неторопливым шагом обходит его по кругу. Стук каблуков эхом отражается от стен и затихает у Валейны за спиной. Их взгляды встречаются в отражении зеркала. В её — холод и равнодушие. Деланное. Потому что он видит, как трясутся острые коленки под столом. В его — разочарование и какое-то странное предвкушение, от которого у неё по позвоночнику бежит дрожь.       — Ты же ещё совсем молодая. Вся жизнь впереди. Отличница, поди. Из хорошей семьи, наверное. А он? Отребье. Ни морали, ни принципов, ни жизненных ценностей. Ты знала, что в четырнадцать он со своим братом забил до смерти человека? Весь череп ему раскроили, руки из суставов вывернули так, что врачи за голову схватились. Не спасли бедолагу. Откуда я знаю, хочешь спросить?       Разве хочет?       — Это же я вёл то дело. Тогда ещё совсем зелёным был, только на службу поступил — и на тебе! Два беспризорника. Мать умерла, отец живёт в тесной каморке, последние сены на сётю тратит… Куда ещё податься, как не в криминал? Хайтани твой к тому моменту уже половину района вокруг себя собрал. Грабили и людей избивали. За что? Да просто так! Забавы ради! С таких же беспризорников «налоги» собирали. Возомнили себя с братом королями Роппонги! Тьфу, сукины дети, ходячие исчадия ада, — Ичиго смачно харкает прямо на пол и утирает рот ладонью. — Ничего с того момента не поменялось. Шакалы всё так же грабят и убивают, да вот только масштаб покрупнее. Зачем тебе держаться за этого ублюдка? У таких, как он, одна дорога… Или денег тебе мало? Цацок этих?       Валейна вздрагивает, когда он щёлкает ногтем по её золотому браслету и серёжкам.       — Разве в них счастье? Или связь душит? Я понимаю. Тяжело будет разорвать. Но его всё равно ждёт смертная казнь, а вот ты…       Снова щелчок. Но уже в затылок. Она до крови закусывает щёку изнутри.       — Ты можешь выйти сухой из воды, если расскажешь нам немного об организации. Я же знаю, что вы, соулмейты этих уродов, помогаете им.       — Вы ошибаетесь, — сухими губами хрипит она. — Я ничего не знаю. Ни о делах Хайтани, ни о случившемся в «Оригами»…       — Да насрать мне на этот «Оригами»! — нетерпеливо всплёскивает Ичиго руками. — Там и так уже всё ясно, считай, дело закрыто! Их сдал владелец этого свинарника. Приполз к нам с трясущимися руками и перепуганным лицом, обоссался во время допроса, хотя его и пальцем никто не тронул. Всё умолял посадить его поскорее. Вот умора-то!       Хрипящий смех режет по ушам, заставляя поджать пальцы на ногах. Ичиго смеётся, обнажая щербатые зубы, но когда он говорит, голос его вновь становится обманчиво спокойным:       — Будь умницей. Расскажи мне всё. Я уверен, тебе есть что поведать о «Бонтен».       — Причём здесь «Бонтен»?       Во взгляде Ичиго проступает жалость. И до неё начинает доходить.       — «Оригами» лишь счастливая случайность, не так ли? — Валейна смотрит на него в упор. — Предлог, ставший законной возможностью для ареста членов верхушки, чтобы выбить из них всю информацию. Но не об убийстве в «Оригами»…       О делах «Бонтен»! Чтобы была возможность отправить их на смертную казнь, ведь за мелкое преступление в каком-то клубе никто не будет выносить настолько суровый приговор. До этого момента им даже ни разу не удавалось ни в чём их уличить, потому что доказательств либо не хватало, либо кто-то усердно подчищал. А тут их сдали! Преподнесли следственному отделу всё на блюдечке с голубой каёмочкой! А что касается её самой… В глазах полиции она не свидетель. Она подозреваемая! Старшему офицеру Сакамото оказалось достаточно того факта, что они с Хайтани соулмейты, чтобы повесить на неё его же собак.       — Молодец. Видать, всё-таки отличница.       Его потная ладонь ложится ей на затылок, одобрительно поглаживая и начиная медленно стекать вниз.       — Я ничего не знаю. Мы не в тех отношениях, чтобы он докладывал мне о своей работе.       — Тю-ю-ю, — тянет он губы трубочкой. — Вы же живёте вместе. Хочешь сказать, что после вашего умопомрачительного траха он не лежит с тобой в постельке и не заливает о том, как хорошо провернул очередную сделку? Не обещает тебе Багамы на выручку от их наркоты? Да брось, можешь не строить из себя пресвятую Деву Марию…       — Я ничего не знаю.       — А я ещё не начал задавать вопросы, — усмехается Ичиго. — Где проходят ваши собрания?       Молчание.       — В каком из заводов этого проклятого Манджиро Сано располагается лаборатория? Сколько их? Или можем поговорить о твоём соулмейте… Чем он руководит?       Молчание.       — Сколько человек находится в его подчинении?       Молчание.       Ладонь соскальзывает к пояснице и несильно надавливает на венерины ямочки. У Валейны нервно дёргается щека. Ичиго замечает это в зеркале. И с удовольствием проделывает это вновь, чувствуя, как деревенеют мышцы её спины.       — Ну же, милая, ответь, — он наклоняется ниже, касаясь губами затылка и вдыхая запах её волос. — Я обещаю, что отпущу тебя. Будешь уже вечером мороженое перед телевизором есть. Или ты не знаешь, чем грозит отказ от дачи показаний?       Его мягкий, располагающий к себе голос идёт вразрез со скрипом зубов над её ухом. Ичиго медленно теряет терпение. Его ноздри раздуваются от гнева, вена на лбу пульсирует. Он напоминает Валейне свинью с круглыми, налитыми кровью глазами и слюнявыми губами. Ей бы стоило нахрен закрыть свой рот, чтобы не провоцировать, но рука этого ублюдка ложится ей на бедро и крепко сжимает, вынуждая едва слышно ляпнуть:       — Изнасилованием со стороны старшего офицера полиции?       И понеслось. Валейна предполагала, что в полиции «свои» методы допроса подозреваемых. Особенно подозреваемых в связях с «Бонтен». Но она всё равно не оказывается готовой к тому, что он опрокинет её лицом в стол, а следом навалится сверху.       — Самая умная тут, что ли? Тогда подумай как следует о том, что будет с тобой, когда некому станет тебя крышевать. Знаешь, что это за папка? Протоколы нераскрытых дел. Много протоколов. Очень много. Вашими же, блядь, стараниями. И если ты продолжишь отмалчиваться и корчить свой хорошенький носик. Хотя…       Мясистые пальцы вцепляются в волосы, задирают голову вверх. Сквозь пелену боли с трудом видно, как металлический стол окропляют капли крови, разъедают угол папки. Отражение в зеркале растекается пятном. К лучшему.       — Нет, всё такой же хорошенький, — довольно ухмыляется Ичиго, поглядывая в ту же сторону. — Я повешу на тебя все эти дела. Отправишься в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. И никто не вызволит тебя оттуда, потому что всем будет плевать на суку Рана Хайтани, когда сам он будет развеян по ветру вместе со своим братом и всей этой…       Его гневную речь прерывает грохот со стороны двери. Это ручка с лязгом ударяется об стену, когда внутрь врывается Томура Тахакаси. Его мятая форменная рубашка, заляпанные окуляры очков и пятна кофе на брюках врезаются в память Валейны наравне с запахом колбасы изо рта Ичиго и рук, лапавших её задницу.       Томура обводит взглядом допросную, задерживаясь на остекленевших фиалковых глазах и дорожках крови, стекающих по сухим бледным губам.       — Вон, — слышится его мертвенно-спокойный голос.       Ичиго, на чьи методы допроса тот частенько закрывал глаза, непонимающе моргает. В чём дело? Почему Томура злится? Разве он делает что-то не так с этой девчонкой? По его мнению, она получает по заслугам. Все они, шлюхи этих отбросов, одного поля ягодки. Если бы была непривычной к допросам, то давно бы уже слезами обливалась, а эта…       — Оглох, Ичиго? Я сказал: пошёл вон отсюда! — крик Томуры разражается над Ичиго, как гроза во время штиля, побуждая его отскочить в сторону и молча податься к выходу. Однако уже в проёме Томура хватает его за локоть и угрожающе шепчет на ухо: — Ты временно отстранён от дела «Бонтен». И чтобы на время следствия духу твоего в отделе не было, иначе я отдам тебя под суд за превышение полномочий… Ты уточнял информацию по ней? Делал запрос перед тем, как вести сюда? Узнал хоть что-то, кроме того, что они соулмейты?       Ичиго судорожно качает головой. Зачем? Разве этого недостаточно?       — Идиот.       Томура отпускает его. Кидает взгляд в сторону допросной. Глубоко вздыхает. В кипе того дерьма, что приплыло к нему вместе с трупом Тэкуми Ханакаси, ему не хватало только Валейны Новак на скамье подозреваемых.       — Вышло недоразумение, — уверяет он, откашливаясь и поворачивая голову вбок. — Я позабочусь о ней и о том, чтобы её присутствие здесь осталось незамеченным. Обещаю.       Ответом ему служит тишина. Вместо неё красноречивее любых слов говорят фиолетовые глаза. Тусклее и темнее, чем у Валейны. Они обещают ему немыслимые страдания и долгую, мучительную смерть. Возможно, его заживо сожгут. Или снимут кожу. Томура уверен, что Ран Хайтани знает много способов, как заставить человека выть от боли.       Ичиго выбрал хорошую тактику. Её использовали редко, чтобы вытянуть информацию из крепких орешков. Не из тех, что сидели в допросной. В неё обычно сажали кого-то близкого, очень близкого… слабое место, а подозреваемого заставляли наблюдать за пытками из зазеркалья. Большинство раскалывалось сразу же.       Ран Хайтани, удерживаемый двумя полицейскими, молчал. Но в молчании этом зрело что-то страшное. Он всё это время простоял здесь. Недвижимая статуя, вокруг которой, казалось бы, сгустились все тени участка. Даже лампочка над его растрёпанной макушкой не горела. Ичиго выбрал хорошую тактику, но упокой Господь его грешную душу, если Хайтани выберется сухим из воды.       А он мог. Томура в этом не сомневался.

***

      — Выпей. Я позвонил Минато, он заберёт тебя.       В кабинете господина Тахакаси тесно, пыльно и грязно. Пахнет сигарами и прокисшим кофе. Он усаживает её на единственное чистое кресло, принадлежавшее его коллеге, а сам что-то щедро плещет в кружку и суёт под разбитый нос. Валейна принюхивается. Спирт. Голимый.       — Выпей, — мягко, но настойчиво повторяет господин Тахакаси. — Не обещаю, что станет легче, но немного расслабит.       Уговаривать не приходится. Её зубы с лязгом ударяются об ободок. Глотку ошпаривает кипятком. На глазах выступают слёзы. Валейна кривится, зажимая тыльной стороной ладони нос и пытаясь сглотнуть подступившую тошноту. Ни капли не расслабляет. Становится только хуже. Хотя, казалось бы, куда уж хуже…       — Редкостное дерьмо, да? — усмехается господин Тахакаси, не морщась делая глоток из фляжки. — Одна из потерпевших подарила вместе с фляжкой. Нам нельзя принимать такие подарки, сама понимаешь, но она настояла. Хорошая женщина, жаль, только сын у неё сволочь последняя… Сказала, что это ручная работа. Фляжка, имею в виду. Муж у неё занимается этим.       Валейна незаинтересованным взглядом мажет по фляжке. Обычная. Алюминиевая. Местами затёрлась. По бокам какое-то тиснение и слабо читаемая надпись. Поначалу она пытается её рассмотреть, а потом машет рукой и вновь утыкается в свои сапоги. Они у неё светлые, кровавое пятно на правом зияет ярко. Воспоминания о гнусавом шёпоте над ухом оживают в голове. Нижняя челюсть вновь начинает дрожать.       — Нос не сломан? Дышишь нормально? Вытри.       Томура протягивает ей влажную салфетку. Сам старается не касаться. Из полицейской солидарности и затаённого страха, что у неё в любую секунду случится истерический припадок. Валейну он знал так себе. Она очень походила на своего отца, замкнутого и сдержанного человека. Ласкового слова или улыбки от таких не дождёшься. Подобные люди его всегда настораживали. Никогда не знаешь, чего от них ожидать.       — У нас есть хороший психолог, — начинает Томура издалека. — Если тебе будет необходимо, ты можешь пройти…       — Ничего не нужно. Со мной всё в порядке, — сухим голосом обрывает Валейна. — Я буду благодарна, если случившееся не дойдёт до моих родителей.       — Нынче мы редко с ними общаемся. Как у них дела? Как Стефан? Твоя семья всё ещё остаётся в неведении?       — Всё хорошо. Стефан планирует скоро приехать. Так будет лучше для них всех, — монотонно, равнодушно.       Оттерев нос, она теми же окровавленными салфетками принимается судорожно чистить сапог. Всё размазывается. Томура всё же решает ей помочь.       — Помнишь, как в детстве я так же обеззараживал ссадины на ваших с Минато коленках? Вы решили прокатиться на одном велосипеде и съехали в сточный слив. Он вовсю рыдал, а вот ты не проронила ни слезинки, — посмеиваясь, вспоминает он. — Иногда держать всё в себе является не лучшим решением. Порой нам необходимо выдохнуть и позволить себе быть слабыми. Я могу выйти, если тебе так будет легче.       С женщинами Томура ладил плохо, если не сказать ужасно. Он их никогда не понимал. Сплошной комок эмоций, у которого разгон от задорной хохотушки до сумасшедшей истерички равен одной секунде. Его жена — прекрасный тому пример. Но ещё он знал, что иногда им необходимо поплакать в одиночестве, чтобы выпустить пар и вновь вернуть себе самообладание.       — Не нужно никуда выходить. Всё нормально. Спасибо за заботу, господин Тахакаси.       Несколько секунд они смотрят друг на друга, пока Томура не сдаётся первым. Выбросив окровавленные салфетки в мусорное ведро, он отходит к окну и рассеянно подмечает, что снежная и обледеневшая улица кажется ему теплее девичьего блеска глаз за спиной. Но это всего лишь шок. С большой вероятностью, дома, когда осознание случившегося догонит её и врежется в затылок подобно товарному поезду, она впадёт в истерику. Ту самую. С душащими рыданиями, слюнями и заламыванием рук. Её брат, конечно, часто попадал в передряги с полицией, но сейчас совсем другой случай…       — Ты уж прости за тот цирк, что мы тут устроили, — решает Томура немного разрядить обстановку. — Сама понимаешь, иногда иначе просто невозможно. Ичиго облажался, но и его понять можно. Далеко не всегда подозреваемые сговорчивы, а когда они молчат с завидным постоянством, постепенно забываешь, каково это — действовать в соответствии с моралью и законом.       — Что с ним теперь будет?       — Он временно отстранён. Посидит недельку-другую дома, потеряет часть жалования. Это всё, что я могу сделать, учитывая…       — Я не об офицере Сакамото.       Свист ветра из щелей оконной рамы приглушает её голос. Снаружи собирается снег, скоро он превратится в звериную метель. Томура трёт платком окуляры очков. Тяжко вздыхает.       — В лучшем случае срок за убийство по предварительному сговору. В худшем — смертная казнь, — отвечает он спустя минуту. — Всё будет зависеть от того, в чём его будут обвинять. Если найдётся достаточно доказательств по делу «Бонтен»…. При всём моём отношении к твоей семье, я не буду скрывать и скажу, что мы сделаем всё, чтобы им троим вынесли самое суровое наказание.       Он поворачивается к ней, худощавый и обтекаемый дневным светом, словно апостол божий.       — Я совсем не желаю давить на тебя. И мне жаль, что всё так получилось. Кем бы Ран ни был, он всё же остаётся твоим соулмейтом. Никто в здравом уме не будет свидетельствовать против соулмейта, даже если ваши отношения далеки от образцовых, а он худший представитель человечества. Но и ты пойми меня, Валейна. Это моя работа — искать правду и задавать вопросы. Поэтому, если ты хоть что-то знаешь о нём или о том, где сейчас находится Риндо Хайтани, то очень прошу тебя помочь следствию. Мне помочь.       — Я уже всё сказала офицеру Сакамото, — Валейна откидывается на спинку кресла и устало трёт лицо, ощущая, как от рук пахнет антибактериальными салфетками. — Мы не были близки. Я переехала к нему пару недель назад, потому что мы заключили сделку.       — Что за сделка?       — Просто глупое соглашение. Не думаю, что это имеет какое-то отношение к следствию.       Томура понимающе кивает.       — Оружие? Наркотики? Запоминающиеся лица? Может, видела или слышала что-то подозрительное в квартире?       Она качает головой. Это правда. Ничего белее стирального порошка там не нашлось. А из подозрительного только кот, повадившийся приходить к ней по ночам и спать на голове.       — А Риндо? Или его жена Юкиджи Нисимура?       — Я с ними не знакома. Наша первая встреча должна была состояться сегодня. Они пригласили нас на рождественский ужин.       — Их квартира пуста. На парковке ни одной машины, — как бы невзначай сообщает Томура. — Значит, кто-то очень вовремя позвонил им…       Похлопав себя по карманам, он достаёт пачку сигарет и закуривает. Клубы серого дыма постепенно заполняют кабинет, кружат над потолком вместе с частицами пыли. За дверью по-прежнему слышится гомон голосов. До Рождества остаются какие-то десять часов. Валейна отрешённо пялится на детективную доску. Нитки. Разноцветные кнопки. Выцветшие заголовки. Фотографии…       — Делайте с ним всё, что хотите. Мне всё равно.       Слова выкатывают из горла сухим комом. Такие же лживые, как и услышанные ею одним декабрьским утром: «Не убивал. Это не моя работа».

***

      — Ты не голодна? Сделать тебе чай или кофе? — Минато чешет затылок, рассматривая полупустые полки на своей кухне. — Могу сварить ещё горячий шоколад, правда, не помню, остался ли он.       — Нет, спасибо.       Валейна стягивает с шеи шарф и присаживается на краешек стула. Отрешённо оглядывается. Давненько она у него не гостила. Квартира у Минато тесная и снятая на отцовские деньги, по-холостяцки пустая. Стены её не видели ремонта добрые лет двадцать, а полы и того дольше. Голова у Валейны гудела — слушать их душераздирающий скрип казалось совсем невыносимым. Она бы с огромным удовольствием уехала к себе домой, но ключи остались в квартире Хайтани. На той смешной ключнице с кошачьими лапками, которую, по его словам, подарила ему Юкиджи на новоселье. Возвращаться туда точно не хотелось.       «Всё равно придётся. Кот к вечеру проголодается, — тоскливо проскальзывает в голове. — Ну вот, снова собирать и перевозить вещи…».       От мысли этой становится тошно. Тошно становится и тогда, когда она прикрывает веки, но вместо утешающей темноты глаза режет стальной блеск наручников на руках Рана. Валейна зажмуривается сильнее.       Что теперь делать? Куда идти? Она наконец-то свободна? Тогда почему эта свобода, которая ещё вчера могла только сниться, теперь затягивается на шее удушливой петлёй? Чувство потерянности расцветает в груди кровавым цветком, переплетается с обидой, разочарованием и… связью соулмейтов. Последняя вызывает у неё омерзение и жгучее желание выкашлять внутренние органы, лишь бы не слышать эти иррациональные стенания внутри самой себя.       «Это какая-то ошибка», — скулит она, скулит и скулит, вопреки здравому смыслу.       Нет. Он убил человека.       «Они ошибаются. Его мог кто-то подставить».       Прекрати. Ему нет никаких оправданий.       «Ты даже не пытаешься ему поверить».       Он солгал. Он не заслуживает моего доверия.       «Ты лгала ему сотни раз».       Это другое.       «Его казнят!»       Мне пле…       — Отец не прав. Знай, что я всеми руками и ногами за то, чтобы Ичиго навсегда отстранили от службы, — голос Минато доносится издалека, словно раздражающие телевизионные помехи; напоминает о том, что желанное одиночество обошло её стороной, а вместо просторных апартаментов с надоедливым котом под боком — лучший друг, круживший по допотопной кухне. — Если бы я был начальником отдела полиции, то отправил бы его под суд за превышение полномочий и недопустимое поведение во время допроса.       Вопреки отказу, он заваривает ей чай, а сам плюхается на соседний стул и вытягивает вперёд длинные ноги. Долгая дорога по пробкам немного успокоила его, но в жестах ещё прослеживалось напряжение. В ушах Валейны до сих пор стоят его гневные крики на отца. Господин Тахакаси ничего не утаил от него по телефону, от чего Минато ворвался в кабинет свирепой фурией и разразился обвинениями в его адрес. Назвал хреновым начальником. Господин Тахакаси смолчал. Прошил сына насквозь снисходительным взглядом, каким обычно смотрят на детей, ещё не познавших жизнь. Мол, вырастешь — поймёшь, а пока я прощу тебе твоё невежество.       — Ты рада?       Валейна приоткрывает глаза и вяло интересуется:       — Чему?       — Тому, что Хайтани посадят. Заживёшь наконец-то прежней жизнью, забудешь об этих месяцах, как о страшном сне. Хочешь, как-нибудь на выходных выберемся в другой город? Развеешься, отдохнёшь, как следует…       — Его ещё не посадили.       — Посадят. Теперь-то этот ублюдок точно не отвертится, — с нескрываемым злорадством гнёт Минато, съезжая ниже по спинке стула и упираясь ногами в стол. — Отец говорит, там доказательств валом. Этот владелец «Оригами» в красках рассказал, как прибирал за ними. Мозги и зубы по всему подвалу разлетелись. Я услышал это от Наото. Больные уроды. Удивительно, что так нелепо попались, но это даже к лучшему. Давно пора было отправить их всех на виселицу. Особенно этого полоумного Санзу и старшего Хайтани. Уж отец позаботится о том, чтобы тот промучился дольше остальных и…       — Закрой рот.       Оно вырывается из Валейны само. Неожиданно, свирепо и зло. Даже язык начинает разъедать от яда, в один момент переполнившего всё её существо. Она и самой себе удивляется, теряясь в пучине обуявшей ярости, но списывает всё на шоковое состояние. Минато, в свою очередь, оторопело захлопывает рот. Его лицо изумлённо вытягивается, но вскоре в голубых глазах начинает проступать… жалость.       — Я всё понимаю. Ничего страшного, — берётся он успокаивать так, словно Валейна уже успела рассыпаться в извинениях и сейчас мучилась чувством вины. — В тебе говорит связь соулмейтов. Она наверняка уже успела немного привязать тебя к Хайтани. Вы ведь так много времени стали проводить вместе, вот ты и переняла его пагубные… привычки.       От его слов в ней ещё жарче вспыхивает раздражение, скапливаясь во рту язвительными замечаниями. Валейне приходится призвать всю свою силу воли, чтобы выдавить утвердительный кивок вместо того, чтобы съездить ему по губам раскрытой ладонью.       — Это ведь не быстрый процесс, да? Я слышал, что для закрепления связи требуется много лет, — не унимается он.       — Угу.       — Хорошо, что прошло так мало. Не придётся идти к психиатру, — Минато улыбается и ободряюще хлопает её по плечу, не замечая, насколько сильно оно напряжено. — Уверен, ты сможешь это перебороть и найти себе кого-то более достойного. Прости за любопытство, но…       Он придвигается ближе и опускает голос до шёпота, будто кто-то мог услышать их в пустой квартире.       — Это, конечно, не моё дело, но между вами правда что-то было? Я к чему спрашиваю… Все же знают, что связь в разы сильнее укрепляется, когда ну… когда между соулмейтами был…       Минато еле слышно охает, когда кудри хлещут ему по лицу. Валейна поворачивается — и холодом, опасно заострившим черты её лица, можно было заморозить половину Токио. Поначалу ей кажется, что она ослышалась или не так поняла, но чем дольше он пытается объяснить, деликатно избегая нужных слов, тем сильнее в ней закипает неведомое, беспричинное бешенство. Губы сами собой складываются, кривятся, чтобы выплюнуть сквозь зубы:       — Да. Мы переспали, если тебя интересует именно это.       Не стоило лгать. И смысла в этом никакого не было. Глупо, просто-таки по-детски. Однако это оказалось приятно, как поставить на место зазнавшегося выскочку или дать сдачи унижавшему весь семестр однокласснику. Злорадство растеклось в душе грязевым пятном, заполонило собой каждую клетку тела. Что-то внутри восторженно захлебнулось, когда глаза Минато обречённо померкли. Он и сам померк. Скукожился и выцвел, как пергамент в лучах солнца. Она же вся засияла, засветилась подобно тому же солнцу, почувствовав небывалый прилив удовлетворения.       А потом в голове вдруг что-то звонко щёлкает, раздаётся отрезвляюще, как пощёчина: «Это же твой лучший друг. Твой самый близкий и преданный друг. Сравниваешь его с зазнавшимся выскочкой? Хочешь съездить ему по губам? Причинить ему боль?». И всё разом стихает. На смену удовлетворению приходят стыд и страх. Страх этих эмоций, их силы и мрачности, захлестнувших её жаркой волной. Ей никогда не доставляло удовольствия причинять людям боль, издеваться или унижать их… Так почему?       — Шучу, — выдавливает Валейна вместе с ломаной, дёрганой улыбкой на губах и уже сама тянется, чтобы потрепать Минато по волосам. — Не было ничего. Я даже спала в другой комнате.       Пальцы ошпаривает кипятком. Он же, напротив, заметно расслабляется и в какой-то момент шутливо бросает:       — Это похоже на тебя куда больше.       Обстановка немного разряжается. Валейна хватается за чай, но вкуса совсем не чувствует. Так и цедит, пока глотку не начинает вязать от терпкости, а после ссылается на усталость и уходит в гостиную. Диван там скрипуч и стар, пружины больно впиваются в бок. Она кое-как сворачивается на нём клубком. Минато предлагает свой футон, но получает лишь просьбу побыть в одиночестве. Спустя ещё полчаса на плечи приземляется плед, а по щеке скатывается одинокая слезинка, но к этому моменту Валейна уже проваливается в небытие.       Её будит грохот, звон и незнакомые голоса. Низкие и гнусавые. Поначалу они доносятся издалека, тихо и невзрачно, но постепенно набирают силу. Остатки тревожного сна, мучившего сознание расплывчатыми образами какого-то дома и озера, улетучиваются ещё до того, как она открывает глаза и с трудом фокусируется на окружающей обстановке — на рот ложится чья-то огрубевшая и ледяная ладонь, давя испуганный визг.       — Не кричи, иначе что-нибудь отрежу. Твой паренёк живой. И ты останешься, если выполнишь наши указания. Видишь ли, он нам очень нужен…       — Не нам. Нам он нахрен не сдался.       Валейна вся цепенеет, напрягается до судорог в ногах. Рёбра обжигает холодом. Здравые мысли еле ворочаются в тяжёлой, раскалённой от сна голове. Только глаза испуганно мечутся по двум незнакомцам типичной маргинальной внешности. Мужчины. Одинаковые. Буквально. Широкоскулые лица, лохматые брови и узкие карие глаза. Очевидно, близнецы. Оба загорелые и громадные, ростом не ниже шести футов. Тот, что стоял над головой, немного повыше и с ссадиной над тонкой губой. Даже приглядываться не нужно, чтобы оценить их габариты — они заняли собой почти всё пространство узкой, тесной гостиной; нависали сверху глухой, непробиваемой стеной, что сразу становится понятно — шансов выбраться с этого дивана живой ноль.       Только… что они делают в квартире Минато? И где он сам?       — Не перебивай, когда я разговариваю с дамой! — гаркает тот, что зажимает Валейне рот. Он нагибается ниже и приветливо улыбается, демонстрируя крупные зубы. — Так вот, подруга, твой паренёк ну очень понадобился нашему боссу. Мы проворачиваем самую грандиозную сделку с полицией. Даже ссаные крысы из «Ямагути-гуми» на такое не решались! Разве мы можем с братом упасть в грязь лицом? Вот мы и приехали сюда с другого конца города, сделали всё, что от нас требовалось, но не тут-то было! Паренёк-то не один живёт! А младший господин Хайтани приказал действовать скрытно, свидетелей не оставлять…       — И никого не убивать, — охотно поддакивает второй.       — Ты заебал! Я разговариваю! Я! Ясно тебе?! — злобно рыкает, но тут же смягчается. — И мы подумали, что ничего страшного не произойдёт, если ты отправишься с нами. Всё-таки трое заложников лучше, чем двое, а?       Тот, что повыше, машет перед обескровленным лицом Валейны дурно пахнувшей тряпкой.       — Сама приложишь или помочь?       

***

             Валейна всегда считала себя достаточно везучей. Она нередко выигрывала в мелких лотереях и автоматах с игрушками. Клёпала наугад тесты по математике и получала неплохой балл. Невзгоды обычно обходили её стороной, воля случая никогда не поворачивалась спиной, отморозки не цеплялись в тёмных переулках. Но, по всей видимости, встреча с Раном Хайтани обнулила её удачу до самого дна. Всё пошло наперекосяк. Лотерейные числа перестали совпадать, воля случая показала средний палец, а отморозки нашли даже в чужой квартире.       — на… Лейна…       Её имя оседает в левом ухе вязким комом, в правом что-то щёлкает. Вокруг стоит лютый холод. В нос бьёт невыносимая вонь, сводит желудок в приступе тошноты. Слабо слышатся стенания ветра и звон капель воды, разбивающихся об стальную арматуру.       — … слышишь меня?       Валейна резко втягивает воздух и истошно кашляет, пытаясь сдержать рвущуюся наружу рвоту. Носоглотку обжигает запах аммиака. Нашатырный спирт.       — Лейна, ты слышишь меня? Сколько пальцев я показываю? — кто-то маячит перед лицом, вновь раздражающе щёлкает пальцами.       Валейна передёргивает плечом. Пахнет уже не аммиаком, а тухлыми рыбными консервами. Она вдыхает судорожно и рвано, чтобы поскорее отогнать тошноту и навязчивые образы, клубком закрутившиеся в голове… Кику взахлёб лепечет про новый сериал. Мама показывает, как разрисовывать бумажный фонарик. Стефан трясёт её, кричит о том, как ненавидит за то, что она спустила его дозу в унитаз. Ран…       Ран.       Расфокусированный взгляд врезается в проблески фиолетовых прядей, тёмную водолазку, татуировку на кадыке…       — Ран?       Раздаётся приглушённый смешок. Луч заходящего солнца падает на мужскую руку, высвечивает ободок обручального кольца.       — Хотелось бы, но нет, — вздыхает некто. — Попробуй ещё разок.       Голос низкий, грубоватый, но звучит очень тепло. Валейна моргает. Облизывается пересохшие губы. Больно. Голова просто раскалывается. Она проводит по лбу дрожащей рукой; присматривается, упорно видя Рана в расплывчатых, так похожих на него, чертах лица — и вдруг удивлённо охает:       — Риндо…