Аберрация чувств

      Спальню вновь окутывает тишина. За окном в снежном мареве и нескончаемой паутине проводов мигает фонарь. На улице уже, наверное, ни души. Все заперлись в своих маленьких квартирках, типичных для японских многоквартирных домов, разнося гул голосов по этажам.       Под покрывалом жарко. На кровати тесно. Валейна лежит неподвижно и почти не дыша, закрыв глаза. Упрямо делает вид, что происходящее её совсем не трогает, в то время как Ран продолжает фривольно чертить незамысловатые линии по её шее и плечу. То спустится к изгибу локтя и аккуратно надавит на голубоватое сплетение вен, то поднимется выше и обведёт линию челюсти. Заденет кончиками пальцев подбородок, мазнёт по губам. Сухим. Горячим.       — Пойду сделаю чай, — нарушает Валейна молчание хриплым и немного севшим голосом.       Выскальзывает она из-под покрывала излишне спешно, путаясь в собственных ногах. Красноты щёк не скрывает даже тусклый ночник. Как и задравшуюся до бёдер футболку, за край которой Ран успевает поймать её в последний момент.       — Ты всё время пытаешься убежать от меня, — тянет он с напускной обидой.       Валейна на этих словах поджимает губы и ляпает первое, что приходит на ум:       — А ты всё время гонишься за мной.       — Если перестану, ты останешься со мной?       Разумеется, нет. Это отрицание, знакомое до рези в желудке, он улавливает в каждом прерывистом вздохе, мелькнувшей на лице тени, потупленном в пол взгляде… Везде. Стоит ему отпустить её хоть на миг, дать слабину в этом противостоянии, как она тут же ринется от него на другой конец света. Чего уж там, Вселенной!       Но суть ведь не в пресловутой погоне среди улиц. Вроде той, что произошла в день их первой встречи. Нет. Совсем в другом. Рану никак не удаётся постичь Валейну. Едва ему начинает казаться, что пропасть между ними затягивается, а шагов остаётся всё меньше, как она вновь отталкивает его. Ещё дальше. Ещё сильнее. Не позволяет коснуться и растопить лёд вокруг себя. Убегает, не оставляя ему ничего, кроме слабого следа и скребущей в груди тоски.       — Дурацкий каламбур, — буркает Валейна себе под нос, чтобы хоть на секунду разбавить неловкую паузу.       Он неоднозначно хмыкает и перехватывает её за руку, чтобы увлечь обратно в постель, но вдруг замирает. Пальцы нащупывают неровный след на предплечье, смутно напоминающий шрам.       — Что это? — интересуется Ран из чистого любопытства и совсем не ожидая, что она крупно вздрогнет и тут же попытается вырваться.       Он не позволяет. Почувствовав неладное, встаёт следом; аккуратно и безболезненно выворачивает её запястье, поднося к слабому свету ночника — и не удерживает поражённого выдоха. По бледной коже вдоль вен тянулся шрам, напрочь перечеркивая метку соулмейтов. Его инициалы. От первого и до последнего символа. Как нечто уродливое, совершенно инородное для её красивого тела. Отливающее в полутьме болезненным белым цветом.       — Что это? — переспрашивает Ран не своим голосом и поднимает на неё глаза.       Она напугана и напряжена. Мертвецки бледная, словно кто-то враз выпустил всю кровь с её вен. Таращится на него в ответ, очевидно придумывая какую-нибудь байку, пока в его голове переплетаются, путаются, вяжут узлы вопросы и догадки о том, как такое могло произойти. Откуда этот шрам? Почему? Кто это сделал? Она сама? Зачем? Какого вообще хрена?       — Я задал вопрос. Мне ещё раз повторить, чтобы ты расслышала?       Сглотнув ком, Валейна отвечает прерывисто и скомкано:       — Ничего. Просто шрам. Небольшое недоразумение в школе.       Хватка на запястье тут же каменеет. Ран подаётся ближе, заслоняя собой те скудные крупицы света, что дарили ей мнимое чувство безопасности. От былой непосредственности не остаётся и следа. В чертах его лица вновь поселяется жёсткость, а глаза наполняются пугающим равнодушием.       — Я, кажется, неоднократно говорил тебе. Рассказывай. И советую прекратить вешать мне лапшу на уши, говоря о том, как упала с лестницы или споткнулась об порог школьного класса.       Однако вместо того, чтобы послушаться хоть раз — хоть один чёртов раз! — и не доводить его до бешенства одним надменным прищуром своих глаз, Валейна делает всё в точности наоборот, произнося тихо и спокойно:       — Ты забываешься, Хайтани. Я согласилась на эту сделку, но это совсем не значит, что теперь ты имеешь право распускать руки и лезть не в своё дело. Мы не друзья, не пара и не семья, чтобы ты мог претендовать на мои тайны и что-то требовать…       — Мы соулмейты.       — Никто, — подытоживает она. — Мы друг для друга никто. Просто навязанные кем-то незнакомцы. И если я сказала, что этот шрам — просто школьное недоразумение, значит так оно и есть.       Её ладонь шлёпает его по руке. Ощутимо больно, подкрепляя сказанные слова. С непрозрачным намёком, чтобы отвалил и дал улизнуть на кухню. Не ожидав, Ран машинально расслабляет пальцы, давая ей почувствовать себя хозяйкой положения, однако уже вскоре вновь притягивает её обратно. Но не по обычаю грубо, собственнически, варварски. Хватая жёсткими руками за плечи и стискивая до боли в суставах. Или толкая к столу, чтобы отрезать пути к отступлению. Нет. Он делает это настойчиво, но бережно, принимаясь скрупулёзно рассматривать шрам и одновременно с этим напоминая самому себе о терпении.       — Порез ровный и тонкий. Очевидно, лезвие или нож, — принимается рассуждать, проводя большим пальцем вдоль полосы и игнорируя опасные всполохи в её глазах. — Это была попытка самоубийства?       — Ты меня не слышишь, что ли?! Отвали!       Конечно же, слышит. Но не слушает. Просто Ран уже догадался, что отвечать агрессией на её агрессию — дело заведомо проигрышное. В Валейне Новак, чья макушка едва достаёт ему до носа, а пальцы рук вдвое тоньше его, оказывается, живёт какая-то звериная смелость, идущая вразрез со здравым смыслом. А ещё упрямство. И неумение следить за своим языком. Он готов руку на отсечение дать, что даже с приставленным к виску пистолетом она продолжит извергать яд и стоять на своём. До самой смерти. Удивительные качества, которые однажды навлекут на неё беду.       Поэтому Ран просто игнорирует эти нападки и продолжает перебирать варианты, уповая на то, что его терпение окажется крепче её упрямства:       — Это кто-то из врагов твоего брата? Он перешёл дорогу не тому человеку, а расплатилась ты?       — Нет! Что за чушь вообще?! — щетинится Валейна. — Дела брата никогда меня не касались!       — Тогда что? Приступ подросткового максимализма? Из-за родителей? — вспоминает он случай, когда она обмолвилась о том, что в их семье не всё было гладко. — Или ты так сильно не желала встречи со мной, что решила вычеркнуть отовсюду?       Она тут же сводит брови к переносице, удерживаясь от тяжёлого судорожного вздоха. Настырный. Как же надоел.       — Это не было связано лично с тобой. Я тебя тогда даже не знала.       — А с кем тогда? — Ран цепляется за странные, незнакомые нотки в её голосе. — Только не говори мне, что всему виной парень!       Звучит глупо. Если не сказать абсурдно. Валейна явно не создавала впечатление той, кто побежит резать вены из-за какого-то идиота, бросившего её. Он скорее уверует в то, что она случайно на нож напоролась, чем покалечила себя в муках неразделённой любви. Даже мысль об этом нелепа и смешна!       — Я и не говорю, — сухо выдавливает она и вдруг как-то стыдливо опускает голову. Спутавшиеся кудри падают на её лицо, пряча и даруя слабую защиту от его испытующего взгляда. — Но парень меня и правда бросил. Только это не было попыткой самоубийства. Я просто… просто…       Во рту всё пересыхает. Ей никак не удаётся подобрать нужные слова. Они ломаются ещё в глотке, и получается что-то жалкое, уставшее, до тошноты убогое.       — Просто «что»? — терпеливо переспрашивает Ран. Видя, как она вновь пребывает на грани того, чтобы закрыться в себе, он двумя пальцами подцепляет её подбородок, вынуждая взглянуть в глаза. — Давай, Лейна. Я жду. Людям свойственно разговаривать друг с другом, а не держать всё в себе.       — Я говорила, что мне не нужен соулмейт, — жалобно выдавливает она.       — Я помню, — тянет он, мысленно дивясь тому, сколько раз уже слышал это. — И что? Ты надеялась предотвратить нашу встречу, искалечив себя?       — Нет. Я не хотела, чтобы хоть что-то напоминало о том, что он есть. Как видишь, не вышло.       Последние слова звучат с сожалением. Им же полнятся её глаза — две фиалковые бездны, грозящиеся утянуть его на самое дно. Ран невесело усмехается, ощущая, как внутри что-то болезненно сдавливает. Слышать это оказывается неприятно. Вдвойне неприятнее лицезреть свои же перечёркнутые инициалы как лишнее напоминание о том, что для неё он не ценнее пыли под ногами. И никогда не был.       — Идиотка, — не грубо, скорее обречённо выдыхает Ран. Вопреки клокочущей внутри злости, он привлекает её к себе и заключает в крепкие объятия. — Метки невозможно вывести. По крайней мере не так, как ты рассчитывала.       Ладонь касается кудрявых волос, нежно оглаживает от макушки до талии. До ужаса приятно. От чего-то даже волнительно. Но вместе с тем пугающе, потому что её колени предательски подгибаются, а руки сами собой тянутся в неутолимом желании обнять в ответ и ещё больше ощутить тепло его тела.       Разрываемая противоречиями, Валейна утыкается носом ему в грудь и угрюмо буркает:       — Сам идиот. И я знаю про метки. Это был детский и эгоистичный поступок, о котором я до сих пор жалею.       И это была чистая правда. В свои четырнадцать она была излишне ранима, наивна и вспыльчива. Её вела злость и обида на этого придурка Ясиро, на незнакомого, но уже такого ненавистного Рана Хайтани — на весь чёртов мир за то, что кто-то там решил, будто у всех должна быть пара. Даже повзрослев, Валейна не пересмотрела своих взглядов, однако тысячу раз пожалела о том, что изуродовала метку. Изуродовала себя. В конце концов, она могла умереть от потери крови. Точно идиотка. Порой ей очень хочется вернуться в прошлое и отвесить себе увесистую пощёчину, чтобы выбить всю дурь из своей головы.       — Теперь ты доволен? — устало вопрошает она. — Могу я уже пойти и сделать себе чай?       — Нет.       Ран крепче прижимает её к себе и касается губами лба. Нежно и ласково. Валейна на мгновение забывает все бранные слова, которыми намеревалась его одарить. Явственно чувствует, как в ответ на эту нежеланную, ненужную нежность внутри неё расцветает слабое притяжение. Невыносимо больно. Невыносимо сладко. Ей хочется его оттолкнуть. Хочется броситься прочь от этой тоски, скребущей там, где горячие пальцы пересчитывают её выступающие рёбра и сжимают талию. Хочется закричать, чтобы он не касался её, не смотрел на неё, не опалял своим дыханием щёки — не пробуждал доселе незнакомое ощущение в груди.       Но силы у Валейны остаются лишь на то, чтобы сильнее зарыться носом в изгиб его плеча и недовольно брякнуть:       — Ты невыносим.

***

      Погода выдалась ужаснейшей. Холодной и промозглой. На улице подвывал ветер, катал по пустым тротуарам бумажные стаканы из-под кофе, и казалось, будто бы весь Токио провалился в сумрачную дрёму. С серого, практически бесцветного неба вперемешку со снегом лил дождь, из-за чего пик зеркальной высотки едва проглядывался. До того момента, как машина заехала на подземную парковку, Валейне удалось насчитать двадцать этажей. В вылизанном до блеска лифте увидела — двадцать шесть. Еле удержалась, чтобы не присвистнуть. Недурно. Хоть и вполне ожидаемо.       Квартира Хайтани располагалась на семнадцатом. Светлая, просторная, довольно уютная. Типичная для современных японских высоток, активно стремящихся к европейскому минимализму, однако раздвижные сёдзи и античные статуэтки эпохи Мэйдзи придавали ей традиционности. Воздух в ней звенел чистотой и чем-то древесным. Обилие света поражало, а вид с панорамного окна в гостиной поистине удивил Валейну. С него весь район был виден как на ладони. Вдалеке возвышалась телевизионная башня Токио, рассекая нависшие над городом тучи. Украдкой рассматривая очертания одиноких улиц и зданий, она невольно задумалась о том, что вечером, когда вереница фонарных огней подсветит город и вспыхнут неоновые вывески магазинов, пейзаж отсюда откроется просто умопомрачительный.       Между тем Ран, лениво прислонившись к косяку, рассматривал её и усилием воли подавлял улыбку. Она выглядела угрюмой, можно сказать недовольной. Усердно избегала его взгляда и снова морщила лоб, отчего на переносице пролегала морщина. С утра они уже успели поругаться. Кто бы сомневался, да? Валейна встретила его на пороге своей квартиры с маленькой, если не сказать крошечной сумкой. Он посоветовал взять вещей побольше. Не удержался от замечания о том, чтобы она не рассчитывала на то, что свинтит от него через недельку-другую. И понеслось.       — Мило, — сдержанно комментирует Валейна, проводя кончиками пальцев по разноцветным подушкам на светлом диване.       По квартире она ступает осторожно и несмело, будто дикий зверь, по невнимательности зашедший на чужую территорию. Своё восхищение видом за окнами прячет за тихими вздохами. Совершенно неумело. И испуганно ахает, когда на спинку дивана приземляется Томоцу и тут же принимается с любопытством разглядывать её жёлтыми, словно расплавленное золото, глазами.       — Ого, — сбивчиво выдыхает Валейна. — Я и забыла, что у тебя есть кот.       Ран непринуждённо пожимает плечами.       — Разве есть хоть одна вещь, которую ты обо мне помнишь?       — Конечно, — кивает она. — Ты на редкость упёртый.       Кот в самом деле оказывается большим и пушистым. Чёрным, как уголь. Его увенчанные кисточками уши настороженно вздёрнуты, свирепая на вид морда совершенно не внушает доверия.       Кошки никогда не вызывали у Валейны тёплых чувств. Своенравные, независимые и непонятые никем. Они казались ей дикими, не до конца обузданными, в отличие от собак, готовых ждать своего хозяина до самой смерти. У кошек же будто нет никого достойного, к кому бы они могли привязаться. Она их никогда не понимала. Потому решает не подходить, опасаясь быть оцарапанной или вовсе укушенной.       Однако Томоцу лениво выгибает спину и вдруг плавно соскальзывает на пол. Лапы у него крепкие, массивные, по-рысьи округлые. Подкравшись, он играючи бьёт одной по бахроме на её светлых джинсах, а затем и вовсе начинает тереться об ноги. Валейна затаивает дыхание. Ран не сдерживает смешка от того, как столь быстро угрюмое выражение её лица перерастает в растерянное.       — Считай, что вы уже подружились, — с довольной улыбкой хмыкает он, садясь на корточки и запуская пальцы в мягкую шерсть кота. Тот на мгновение отвлекается. Дёргает острыми ушами. Что-то довольно мявкает. Но вскоре опять начинает ластиться к Валейне, пялившейся на происходящее с явной настороженностью. — Подумать никогда не мог, что кошки способны вызвать столько страха.       — И не думай, — тут же супится она. — Я их не боюсь.       А в доказательство присаживается рядом и робко оглаживает кота по гибкой спине. Окутанный со всех сторон лаской, он удовлетворённо прикрывает глаза и заходится звучным мурчанием. Губы Валейны против воли расплываются в улыбке. Такой очаровательной, что Ран на мгновение засматривается и нечаянно задевает её пальцы своими. Они привычно ледяные.       Привычно.       Это слово медовой патокой разливается в груди. И тёплое удовлетворение в недрах души от осознания того, что Валейна теперь будет жить в его квартире. Всегда рядом. Прямо как сейчас. Их колени почти соприкасаются, а некоторые пряди её волос цепляются за его свитер. Аромат кокосовых духов постепенно заполняет гостиную и вытесняет приевшиеся запахи. Вытесняет пустоту из стен и мебели. Его души.       — У нас никогда не было животных, — с затаённой грустью сообщает Валейна, почёсывая кота за ушком. — Даже грызунов или птиц. Ну, знаешь, всех этих хомячков и морских свинок…       — Купленных для того, чтобы показать детям смерть? — услужливо подсказывает Ран, чем вызывает у неё сдавленный смех.       — Можно и так сказать, — кивает она и вновь повторяет: — У нас не было никого. Поэтому я не умею с ними обращаться и не знаю, чего ожидать.       — Почему не было? Родители не разрешали?       — Не без этого. Они же всегда были на работе, — Валейна горько хмыкает. — У меня аллергия на собак, а у отца — на кошек. Вот и не заводили никого.       Набравшись смелости, Томоцу становится передними лапами ей на колени и вытягивает мордочку, чтобы ему почесали ещё и под подбородком. Проницательные жёлтые глаза впиваются в неё выжидающе и с долей лукавства. Валейна ловит себя на мысли, что кого-то он ей напоминает…       — Твой кот такой же наглый, как и ты.       — И такой же красивый? — Ран одаривает её улыбкой, призванной ослепить всё вокруг.       — Не знаю, — тянет она, не тронутая его обаянием. — Не в моём вкусе.       Он вздёргивает бровь.       — Мы сейчас говорим обо мне или о коте?       — О тебе.       — Я оскорблён.       — Переживёшь.       Валейна аккуратно оттесняет кота и поднимается на ноги. Взгляд падает на одну из закрытых дверей.       — Где я буду спать?       — Можешь со мной, — предлагает Ран тем самым игривым тоном, какой обычно слышится у него, когда он планирует начать безбожно издеваться над ней.       — Могу уехать прямо сейчас.       Он в этом ничуть не сомневается. И бесцеремонно выхватывает у Валейны телефон, когда она достаёт его из кармана джинс в намерении вызывать такси.       — Эй! — не то возмущённо, не то удивлённо восклицает она. — А ну отдай! Немедленно!       Ран вскакивает на ноги быстрее, чем ей удаётся дотянуться до телефона. Валейна ошпаривает его рассерженным взглядом. Предпринимает ещё одну попытку. Он улыбается шире и заводит руку за спину, радуясь тому, что затянул её в очередную игру.       — Хайтани.       — Новак.       Не Лейна. И даже не Валейна. Собственная фамилия из его уст звучит насмешливо и мягко, но так непривычно, что её передёргивает.       — Прекрати, — одёргивает она. И непонятно, то ли себя, то ли его. — Тебе что, пять лет?       — Двадцать семь, — невозмутимо отвечает Ран. — Боишься, что не выдержу и начну приставать среди ночи?       — А ты можешь?       — А надо?       — Ещё чего.       — Тогда и не буду.       Валейна шумно втягивает носом воздух и прикрывает глаза. Мысленно считает до десяти. Ей приходится сжать руки в карманах огромной толстовки, чтобы не ударить его.       — Спальня за второй дверью твоя, — Ран решает смиловаться над ней и протягивает телефон. — Но если станет страшно…       — Замолчи. Пожалуйста.       — Я всего лишь пытаюсь проявить гостеприимство.       Она всё-таки не выдерживает и несильно пихает его локтем в бок. Он тихо смеётся. И от этого смеха нечто внутри неё трепетно вздрагивает, разрастается в груди щемящей тоской.

***

      В ритме однообразных будней и безлунных ночей проходит неделя. Валейне с трудом удаётся свыкнуться с мыслью о том, что её день начинается в чужой квартире и заканчивается… в ней же.       Поначалу она просыпается среди ночи и жутко пугается, когда в очертаниях дорогой мебели не узнаёт свою старенькую, но горячо любимую спальню. Дрожащие пальцы пытаются нащупать края потёртой тумбочки и найти среди пустых чашек ночник. Натыкаются лишь на гладкое дерево и свой разбитый телефон. Ей приходится долго лежать и успокаивать собственное сердце, зная, что с Хайтани её разделяет тонкая стена.       Валейна теряется, заставая его по утрам на кухне с чашкой кофе. А порой и вовсе у плиты. В его умении орудовать ножами она ничуть не сомневается. Но Ран Хайтани, умело подбрасывающий овощи в сковородке, ввергает её в глубочайший ступор. Ещё больший диссонанс в его личность вносят растрёпанные после сна волосы, спортивные штаны и длинная футболка, обнажающая извилистые линии татуировки на руке.       Он выглядит… домашним. Совершенно обычным. Ему, как и другим людям, свойственно сонно потягиваться по утрам, не любить сладкое и иметь дурную привычку закидывать ноги на журнальный столик. Это удивляет Валейну. И одновременно раздражает. Потому что она начинает видеть в нём гораздо больше, чем ей бы того хотелось. Потому что любопытство берёт верх, заставляет задаваться всё большим количеством вопросов о нём. Потому что ей уже перестаёт казаться, что он чудовище, способное на зверские поступки.       Это проделки связи соулмейтов. Не иначе. Она пытается обелить его в её глазах. Она затирает прошлые обиды и притупляет чувство ненависти. Она нашёптывает по ночам о том, как восхитительно ей будет упасть в распростёртые объятия и смять горячие губы в поцелуе. Она сводит её с ума.       — Хочу кое о чём спросить, — заявляет Ран одним воскресным утром, пока Валейна возится с туркой на плите.       При его появлении она слегка вздрагивает, но головы не поворачивает. Полосы скудного солнечного света расчерчивают её бок и всю левую сторону лица. В босых ногах трётся Томоцу. Видимо, надеется выпросить лишнюю порцию корма. Наивный.       — Спрашивай.       — Помнишь день нашей встречи? — Ран подпирает тумбу позади неё и скрещивает руки на груди. — Тогда ты ещё сказала, что уже знаешь меня.       — Да.       — Значит, мы уже пересекались где-то? Как это произошло?       — Не пересекались, — она облизывает пересохшие губы. — Я узнала о тебе из статьи в интернете. Это был сайт какой-то жёлтой прессы. Писали о том, что ты и твой брат причастны к махинациям с кредитными картами. Ещё было прикреплено ваше фото.       По турке начинают расходиться характерные вибрации. К слову, в углу стоит новенькая и зияющая роскошью кофемашина. Валейна к ней даже не подходит. Не умеет. Помощи не просит чисто из принципа. Рана это умиляет и одновременно смешит, потому что её жадные взгляды он ловит в ту сторону уже не единожды.       Она неспешно переливает кофе в чашку и разворачивается к нему. Теперь полосы света расходятся по правой стороне её лица, подсвечивая шрам на виске и выбившиеся из заколки кудри.       — Как давно это было?       Валейна задумывается всего на секунду.       — Три года назад.       Удивление колет его болезненно. Тупой и ржавой иглой. В голове проносятся воспоминания о последних трёх годах жизни. Где он был? Чем он занимался? Как провёл время, которое они могли бы уже давно разделить вместе? Где она была все эти годы, зная, кем они приходятся друг другу?       Мысли смешиваются. Ран проходится ладонью по лицу, желая вместе с утренней сонливостью стереть и собственные эмоции.       — И за всё это время ничего? — он смотрит на неё сквозь пальцы. — Даже любопытства? Интереса к тому, кого тебе выбрала судьба?       В его взгляде не плещется привычная насмешка или раздражение, которое возникает в моменты её молчания. Но Валейне всё равно становится неуютно. Она подпирает одну ногу другой и крепче сжимает руками чашку. Слабая, почти эфемерная надежда в его глазах отчего-то заставляет чувствовать себя виноватой.       — Я не искала встречи с тобой, если ты об этом.       — Избегала меня?       — Нет. Мне было просто всё равно.       Его губы искривляются в ухмылке. Ядовитой и снисходительной. Той, что обычно расцветает на лице Хайтани, когда ему больно, но он всеми силами старается это скрыть. Валейна опускает глаза в чашку, но в своём отражении находит лишь горечь поджатых губ. Почему её это волнует?       — Но ты сразу поняла, что это я, — после недолгого молчания произносит Ран, принимаясь отстукивать незатейливый ритм по столешнице.       Она вскидывает голову. Хмурится.       — Логично. Там же было фото.       — Да. Было, — кивает он. — Но как ты поняла, что твой соулмейт я, а не Риндо? Как ты узнала во мне меня? На фото вообще мог быть человек с идентичными инициалами.       Валейна задумчиво оглаживает большим пальцем края чашки и со стуком ставит её обратно на столешницу. Тот вечер всплывает в памяти смутно, полосуя её отголосками страха и разочарования. Неугодный соулмейт оказался ещё более неугодным. Обида щемила сердце. Тревога заполоняла нутро. И всё разом скрутилось в удушливый, болезненный узел, что тяготил её не один день. Даже не год…       Она улавливает тень на своём лице, но всё равно дёргается, когда чужие пальцы задевают щёку. Ведомый мимолётным порывом, Ран одним шагом преодолевает расстояние между ними и заправляет ей за ухо мешавшую прядь волос. Бриллиант в её аккуратной серёжке мгновенно крадёт отблеск солнечного света, заключая его в своих зеркальных гранях.       — Многие находят соулмейтов в социальных сетях. По фотографиям. Ты ведь знаешь об этом?       Валейна заторможенно кивает, чувствуя, как сохнет рот. Понимание в фиолетовых глазах оседает на коже липкой, бензиновой плёнкой. И выражение лица у Хайтани тоже — понимающее. Будто он уже давно всё осознал, а паузу эту паскудную, до омерзения долгую, выдерживает лишь из присущей ему театральщины. Или в надежде, что она сама всё поймёт.       Она понимает. Но лучше бы не понимала.       — Ты ведь даже никогда не задумывалась об этом. Я прав? — Ран ловит ещё одну прядь, лениво накручивает на палец. — Ты не почувствовала ничего, но, несмотря на это, узнала во мне своего соулмейта. А значит…       — Намекаешь на то, что связь всегда была со мной?       — Вполне. Просто по каким-то причинам проявилась не сразу.       — Не всё ли равно на причины?       — Нет.       Его взгляд приковывают её потрескавшиеся губы, так и влекущие провести языком по каждой неровной трещинке. Но вместо этого Ран невесомо касается её руки, проводя по внутренней стороне ладони и забираясь под растянутый рукав толстовки. Пальцы нащупывают дорожку шрама.       Валейна едва слышно выдыхает. Никто и никогда не трогал её изуродованную метку — она и сама старалась лишний раз не смотреть на неё, ощущая горечь вперемешку со стыдом. Но непрошеное прикосновение, пронизанное щемящим трепетом, растекается по венам тёплой и густой патокой. Тело сковывает уже знакомая до излома костей слабость.       — Не надо, — сипло, на грани детского хныканья, словно самой себе в попытках убедить, что под рёбрами по-прежнему зияет пустота.       — Ты обещала дать нам шанс, — голос у Рана заметно проседает. — Помнишь?       Хриплый, низкий тон проходится по спине предательской вибрацией, оседает на позвонках мурашками. Он снова непозволительно близко. Опаляет щёки смазанными поцелуями и неторопливо спускается к губам, крадя у неё спасительные крупицы кислорода и свободы вместе с солнечным светом, что затерялся в лиловых прядях его волос. Валейна зажмуривается, инстинктивно вжимается поясницей в столешницу, каждой клеточкой тела ощущая его потребность в ней. И саму её тоже начинает снедать потребность. В нём. Навязанная связь соулмейтов пульсирует и сбивает с толку.       А пулей в лоб служит тихое:       — Лейна.       Тягуче. Порочно. Просяще. Она чувствует, как напряжено его тело. Ран удерживает своих демонов из последних сил, растирая пальцы в кровь колючим поводком. Он даёт ей возможность решить самостоятельно, право отказать ему и вновь повернуться спиной. Он, чёртов эгоист Ран Хайтани, примет её выбор, даже если это причинит ему немыслимую боль. И сейчас, в этот самый момент, когда между ними не остаётся и сантиметра, когда комната вдруг превращается в жерло распаляющего вулкана, а они вместе балансируют на грани, Валейна делает шаг навстречу пожирающей бездне.       Она убеждает себя, что позволяет Рану поцеловать её лишь из желания поскорее отвязаться от него. Своеобразная подачка. Милость. Кость от добродушной хозяйки изголодавшемуся псу. Но ей и в голову не могло прийти, что будет так.       Сладко. Трепетно. Осторожно. Со всей нежностью и лаской. Заставляя колени подгибаться, а пальцы судорожно вцепляться в напряжённые плечи. Её вышибает, тянет куда-то вниз невидимая и оттого страшная сила.       Вопреки ожиданиям, Ран не набрасывается на неё, как обезумевший от голода зверь, жадно вгрызаясь в плоть и неустанно терзая. Нет. Он проводит кончиком языка по контуру её всё ещё поджатых губ почти невесомо, спрашивая разрешения. И, не получив отказа, притягивает ближе и сминает её губы своими. Мягко. Терпеливо. Словно в страхе, что она растает в его руках подобно сахарному леденцу и исчезнет, не оставив после себя ничего, кроме тянущей, чудовищной пустоты в груди. Словно этот поцелуй позволяет ему наконец дышать.       Тогда как Валейна медленно задыхается, ломается, распадается на атомы под гнётом душащих её ощущений. Они по вкусу горче дёгтя и веют крахом. Они несут за собой гибель.