Лучше бы на твоем месте был я!

      Первый день осени. Первая осень без его Янгмена. Гай уже не считал дни — для него они слились в одно вместе с ночами, он просто помнил, что вроде вчера или позавчера, а может уже и неделю назад он отправил сына в последний путь. Всё было как в тумане. Он замкнулся в себе, чувствовал себя ни живым, ни мёртвым, перестал ходить на работу, перестал есть. Он пил только алкоголь и постоянно смотрел их с Янгменом фотографии, бесконечно зарывая себя в вине за смерть сына.       Он уже всё решил за себя: не будет Янгмена, значит не будет и его самого. Какой смысл жить, если твой смысл жизни покоится в шести футах под землёй? Все амбиции, эмоции, всё счастье — теперь покоится там, на Хайгетском кладбище, рядом с дедушкой и бабушкой сына — родителями Гая.       Ему никогда не было так стыдно и больно за себя, как сейчас. Сколько бы он не заливал в себя алкоголь, чувство вины его не покидало ни на секунду, сжимало до боли его грудь, вгрызалось в сердце. Сейчас он достал свои чемоданы с деньгами, вынес их в зал, где горел камин, и медленно, по очереди, пачку за пачкой Гай отправлял в его пламя. Он внимательно смотрел, как сгорает всё его состояние, нажитое многолетним трудом. «Мне это уже не нужно, это просто бумажки для развлечений…» «Это даже не богатство…» «Причина потери моего сына…» «Зачем я поставил эти бумажки выше жизни Янгмена, почему?» «Я предатель, я Иуда…»       Гай молча отправлял в огонь свои деньги, он даже их не считал. Спустя долгое время, справившись с последним чемоданом, туго набитым пачками и, продолжая наблюдать, как превращаются в пепел все эти купюры, как пламя разгорается всё больше и больше. Он допил виски из бутылки и закрыл лицо руками, снова разрыдавшись от всепожирающего чувства вины и горя за сына.

***

«Янгмен никогда меня не простит…»       Он зашёл в ванную и включил воду в раковине. Умывшись, он смотрел на себя в зеркало. Мешки под красными от слёз и бессонницы потухшими и отрешёнными глазами, бледное худое лицо, тронутое многодневной щетиной. И кажется, седины в волосах ещё изрядно прибавилось. Да, Гай постарел за эти несколько дней, это было очень заметно. Но его это уже не волновало, его жизнь остановилась ещё тогда, когда не стало его Янни, и мужчину не волновало больше ничего на этом свете, все его мысли были лишь обвинением себя в смерти сына, и тем, что как же несправедливо то, что его Янни сейчас в земле. Честно, он бы хотел в тот день достать сына из гроба и убежать с ним на руках, не слыша возмущённые возгласы окружающих его людей, уехать с ним на машине к себе домой и больше никогда не выходить оттуда, быть этим телом, куклой, пусть называет это кто как хочет, но он бы не отпускал его из рук, жил бы в постоянно холодной комнате с ним, целовал эти напудренные щёки и накрашенные губы, держал бы его до тех пор, как он сказал в морге на опознании, пока кости не останутся на руках.       Тем временем, он достал из выдвижного ящика безопасную бритву и, трясущимися руками и чудом не порезав себе пальцы достал оттуда два лезвия, одно он положил обратно в ящик, а второе оставил в стороне, положив на столешницу рядом с раковиной. Раздевшись, он подошёл к ванне и включил на полный напор горячую воду, начав наполнять её. Пока она тёплая, Гай взял лезвие лежавшее у раковины, лёг в ванну и стал ждать пока тёплая вода постепенно сменяется на горячую, героически терпя большую температуру. Вода заполнила ванну до его груди, он медленно присел, выключая кран. Так же медленно он вернулся к своему исходному положению.       Сердце так усиленно и громко билось, что его удары отдавались по всему организму, свободно разгоняя кровь по расширенным от алкоголя и горячей воды сосудам и артериям, пульс стучал даже в ушах. Мужчина рассматривал лезвие в руках, крутил его между пальцами, примеривался к венам на левой руке — как лучше это сделать, как полоснуть так, чтобы не спасли? Нет, Гай чётко знал, что делает. Медленно вздохнув, он держал левую руку перед собой, уже прицелившись лезвием в предплечье, так как от всей души хотел, чтобы его наверняка не спасли. — Я люблю тебя, Янгмен… — тихо произнеся в пустоту, он буквально изрубил лезвием свои вены на руке, крест-накрест, с остервенением резал лезвием всё своё предплечье, оставляя параллельные, диагональные линии, измельчая свои вены в мелкие кусочки.       Из руки мгновенно и густо потекла тёмно-красная кровь, активно заливая его руку и выливаясь в воду. Гай окунул руку под воду, и вода быстро начала приобретать багровый цвет. Жизнь активно покидала его тело, сердце бешено стучало и выплёскивало его жизненные силы красным фонтаном в горячую воду. Он почувствовал слабость, которая начала наваливаться на него стремительно, не давая даже поднять руки из воды.       Гай увидел, как дверь в ванную комнату открылась. «Сол? Пришёл извиняться? Не прощу.» — мысль молнией проскочила в его голове. Но он ошибся. Это был Янгмен. В белом костюме с красным галстуком-бабочкой на шее, совершенно живой, с причёсанными и уложенными волосами, в том же виде в каком его провожали в последний путь, Янгмен подошёл к отцу, сел рядом с ванной на колени и смотрел на него своими большими вечно грустными голубыми глазами, но глаза эти блестели, рассматривали — что же папа наделал. Но Янни был совершенно спокоен. У Гая не было физических сил на то, чтобы подняться и обнять своего сына, но Янгмен окунул свою руку в алую воду, даже не закатав перед этим рукав костюма, нашёл под водой исполосованную руку отца и, переплетая пальцы с ним, сын вынув из-под воды их руки он начал целовать его пальцы и тыльную сторону ладони. Губы его мальчика были тёплыми и приятными, бесконечно мягкими. — Янни, мой мальчик, — Гай произносил из последних сил, стараясь ещё держаться в сознании, — это я виноват… — вздохнул, набрав полную грудь воздуха, — Прости меня… — продолжил на выдохе. — Я простил тебя, папа, — тихо ответил он, целуя его руку, — мы теперь будем снова вместе, не бойся. — Янгмен встал, продолжая держать его за руку. — Пойдём со мной? Там бабушка, дедушка, тётушка Агнес. Пойдём, папа, нас ждут.       Он потянул его за руку и, Гай с небывалой лёгкостью поднялся из воды, внезапно почувствовав прилив сил и заметив для себя, что перестало болеть сердце и куда-то ушло давящее чувство вины. — Всё хорошо, папа, только не оборачивайся. — они обнимались, но краем глаза Янгмен всё-таки заглянул ему за спину, где в ванне, в тёмно-бордовой, почти чёрной воде лежало бледное обескровленное тело его отца. — Теперь всё будет хорошо… — Янгмен потянулся за поцелуем. Гай поймал его губы в свои и, они наконец-то поцеловались, впервые за столь долгое для них расставание, но теперь они никогда не расстанутся. Во рту было сладко, и Гаю очень нравилось ощущать эту сладость снова.