Море - прах над горизонтом

— Твоё сердце стучит

на печатной машинке

Глава 4

Плеяды кустарниковых звёзд

Прошедший месяц унёс за собой по одной частичке, как сдуло ветром, здоровье Феликса. Теперь он сидел на инвалидной коляске, будто так и должно было быть. Каждая его клеточка болела, тишину нарушал хруст костей, из носа ручейком бежало примирение. Лейкемия. Костный мозг волнами отдавал вспышки в каждый нерв, содрогаясь. Вместе с телом болела и душа. Феликс состоял из рака. Любая новая клетка несла за собой поражение, отравление. Красная масса была воплощением зла, но без этого зла, прожить отведённые остатки, было нельзя. Обнаружив рак крови, было уже поздно. Пересадка стволовых клеток костного мозга, возможно, помогла бы, но до неё Феликс не успел бы дожить. И тогда солнечные глаза сразу же смирились: лечения не будет. Поздно. Силы оставались лишь на то, чтобы глотать таблетки, которые притупляли боль, и тогда он сможет прожить ещё сколько-нибудь до дня своей смерти. Было больно, настолько, что хотелось плакать, рвать волосы на голове, царапать грудь, вгрызаться в собственные глазницы. Болезненные ощущения в суставах, головные боли. Тебе стучат молотком по голове, разбивая череп, вторгаясь внутрь и перемешивая мозги маленькой ложкой из малинового чая. Вот так это ощущалось. Красные, жёлтые, белые таблетки, они кричали сильнее, чем боль, уничтожали и испепеляли в прах облегчения, но она возвращалась позже, незваным гостем. Он сильно похудел. Руки были как острые веточки маленького дерева жёлтой акации. Они тоже болезненно рябили в глазах. Ноги с трудом передвигались сами, только если, как марионетку направлять их. Лицо вытянулось, казалось неживым. Как древний труп облепить пластилином белого цвета: вещество местами будет впадать, лишь очерчивать контур скелета. Тёмный слой медленно ложился, заменяя ясное небо, маленькие точки всплывали по одной, луна горела синей печалью. Глаза устремились на искры в камине. Они исчезали, затем снова вспыхивали с резким хрустом, как маленькие светляки. Смотря на это, в глазах Феликса играл огонёк. Хоть какой-то огонь за это долгое время, в этих впалых, с залегающими чёрными тенями, глазах. Смерть сопровождала каждый его тяжёлый вздох, в надежде подхватить его, унести с собой. Хенджин наблюдал за ним, сидя рядом на диване. Не моргая. Его душа разрывалась на части, самоуничтожалась, возрождалась, подобно фениксу, в порыве помочь. Вся боль рвалась наружу, раздвигая его оболочку в стороны, оставляя совсем прозрачную стенку, но не могла прорваться, ведь он был сильный. Хенджин знал: Феликсу точно не хотелось бы видеть его таким сейчас. Он был готов разбить колени о кафель эшафота смерти, переплыть реку Стикс в поиске решения, продать свои большие крылья, которые тлели с каждым днём, как жизнь Феликса — только бы он жил. Ему хотелось кричать на этот несправедливый мир, крушить всё вокруг, вывернуть собственные лёгкие, проклинать эту жалкую судьбу. Но всё что оставалось Хенджину - молча наблюдать, как уходит его звезда с неба, как она гаснет. Она излучала свет, за которым Хван всегда следовал. Звезда померкнет - Хенджин обернётся слепым котёнком, неспособный услышать даже всплеск воды, в которой его, сию же секунду, утопят. — Знаешь, — Феликс повернул голову к Хенджину. Распахнутый взгляд, затерянный и находящийся не здесь, был полон любви. О чем же он думал в этот момент? Феликс повернул голову обратно, к камину, хотел затерять мысль в искрах горячего дерева. — Я чувствую, как кто-то держит свою холодную руку у меня на плече, — Он положил свою левую руку на правую плечо, так, чтобы показать, о чем говорит, — Я чувствую груз, мне тяжело, он утягивает меня. С помощью рук он развернул кресло, сел полубоком, теперь пристально смотрел на Хенджина. — Я думаю, что скоро умру, — Сказал так спокойно, что по телу Хенджина неприятно запрыгали мурашки. Двенадцатое июня. Хенджин молчал, но лицо побледнело, слегка вытянулось, верхняя губа чуть дёргалась, выдавала нервозное напряжение. Поднялся, на ватных ногах дошёл до Феликса. Сел на корточки рядом с ним. Камин обжигал холодные щеки, отбрасывая тёплый свет на левую сторону лица — светился. Хенджин взял его за руки, собрал их в кучу, как полевые цветы, обвил теплом рук, крепко сжал. Феликс опустил голову, собираясь с мыслями, затем посмотрел прямо, настойчиво. — Я хочу попросить тебя, Джинни, — В глазах всё так же играла любовь. — Обещаю. — После моей смерти. Мой прах, рассей его над морем. — Сейчас его лицо казалось намного живее, но распахнутые глаза, на общем фоне, выглядели лихорадочно. — Я пообещал. — Хенджин всматривался в самые закоулки сознания, бродил по лабиринтам, в поисках успокоения. Он потряс его руки, как бы в надежде, что тот отмахнется, передумает умирать. Неизбежное принимать равнодушно. — А помнишь, — Хенджин обратился к Феликсу, теперь с таким же, лихорадочно горящим лицом, — Я расписал тебе обувь, дал слово, что когда-нибудь мы вместе будем смотреть на звезды, всю ночь. Феликс заметно оживился, заерзал и поправился. — Сейчас, — Хенджин забегал по дому, в его руках появился большой синий плед, розовая бутылка воды, и две одинаковые огромные куртки из коричневой искусственной кожи. Накинув одну из них на плечи Феликса, худыми руками он взялся за ручки кресла и повез его к выходу. Звёзды сейчас мерцали необычно ярко. Кажется, они решили сиять для Феликса, провожая эту уходящую звезду, слезами тысячи ярких вспышек, разбросанных по всей вселенной. На пледе разложились длинные ноги, уставшее лицо, которое из последних сил светилось ради другого, россыпь светлых волос с отросшими корнями, на которых ютились ладошки Феликса. Он вжался к нему, лежа сбоку. В этой большой куртке он утопал, согревал холодные щеки и нос, чувствовал, как грудь Хенджина вздымалась с каждым медленным вздохом, опускалась с длинным выдохом. Это тепло - его тепло, окутывало. Это что-то неземное, непостижимое, оно ощущается на коже мелкими мурашками, в голове лёгким туманом запутанных мыслей, сердцем как то, к чему стоит рваться. До этого сокровенного чуда нельзя было дотронуться никому, но Феликс смело им владел, трогал, забирал и дарил похожее взамен. В глазах разбегалось отражение новых, параллельных, далёких вселенных, за ним только гнаться урывками мыслей, этими же мыслями создавать новое разуму. Хенджин вскинул руку к небу, палец устремился на скопление ярких точек. — В том месте, я уверен, сейчас мы смотрим на себя теми же взглядами. — Хенджин едва заметно улыбнулся. — Нет, я уверен, что там нам за семьдесят, мы пьем терпкий чай в обнимку и читаем Канта друг другу. — Тогда там мы искусственные интеллекты и живём в 4000 году, — Хенджин указал уже в другое место. — Думаешь, на моём кибер лице веснушки смотрелись бы хорошо? — Даже лучше чем моя родинка под глазом. Феликс осторожно обхватил руку Хенджина и указал ей на другое небесное место. — А вот там я бегу по огромному полю тюльпанов, касаясь каждого хрупкого цветка, но в моей руке откуда-то целый пучок сорванных, как получилось, ромашек. Ты бежишь мне на встречу с раскрытыми руками и забавно смеёшься, — Феликс горестно хихикнул, — Я прыгаю к тебе в объятья и, от столкновения, мы со счастливыми лицами, рассыпаемся в тысячи пушинок одуванчиков, а ветер подхватывает и несёт нас, распространяя в каждый уголок света, сея нашу любовь. Хенджин замер, внимательно слушая Феликса. На его лице сияла улыбка, таким печальным счастьем, цвета полярного сияния, от которого свет перепрыгивает на скопление снежинок, отражая друг друга, освещая всю белоснежную массу. Он поднялся на локти, внимательно всмотрелся в лицо Феликса. Оно тоже печально светилось и улыбалось так широко, как могло. Возможно, в темноте он успел заметить, как глаза Феликса превратились в 2 слезливых хрусталика, но может ему просто и показалось, ведь он сам чувствовал, что соленое горе неприятно намочило взгляд. Он приблизился, холодными губами коснулся его лба, у самых волос, затем в висок, щеки, глаза, подбородок. Он усыпал всё холодными касаниями, оставляя памятку на каждом сантиметре лица. Феликс осторожно хихикал, жмурясь, потому что нежность всегда щекотала необычным пёрышком жар-птицы, но у Хенджина скорее было перо, вырванное из собственного крыла. Такое родное, холодное, но горящее желанием спасти. Солнечная голова уложилась на коленях Хенджина, он что-то перебирал в его сладких, скорее всего вкусных, волосах. С этими касаниями ушли все переживания, глаза закрывались сами собой, руки и ноги становились тяжёлыми, к ним привязали тонны, заключили в кандалы спокойствия. Всё вокруг затихло, только шум волн, приходящих на берег с посланием из глубин, напевал песнь русалок. Сверчок, таинственно подслушивающий в кустах, тоже подпевал, но скорее это был грустный мотив, композицию выбрал удачно, пение природы усыпляло. Лицо Феликса разгладилось, он спит, ему снятся самые приятные и яркие сны. Хенджин любовался им сквозь тёмную пелену. Их присутствие нагнало беспримерное ощущение воздуха. Он сгустился вокруг них, приобретал запахи, когда они о чём-то думали, или знакомые, родные голоса. Частички залазили под кожу, копошась в органах, как маленькие жучки, покусывая и вызывая приятные ощущения. Туман сгущался из ниоткуда, создавая дымные образы мыслей. Из тумана выбирались огоньки небесного свода, периодические всплески пульсар, укреплённые стенами острога любви. Хенджин высматривал бабочек в волосах Феликса, казалось, занырнешь в корни светлых стеблей, проведешь рукой и, оттуда мигом начнут вылетать бабочки, с синими, грифельными крыльями. — Джинни, пообещай, что никогда не забудешь меня, — Феликс проговорил это сквозь желание забытья от усталости, но вполне осознанно. Будто увидев страшный сон, он выбрался из стен сознаний, чтобы сказать об этом Хенджину. — Ты забыл? Сакура цветёт с каждой моей мыслью о тебе всё ярче, лето не наступит, наша любовь останется в весне. — Я не боюсь, я понял, пусть твоё сердце несёт мою любовь, несёт за двоих. Просыпаться от шума волн на песке, в греющих объятиях намного приятнее, чем в мягкой кровати, но с большой температурой, ломотой в костях и неизбежностью. Там, где дни облачены и кратки, родится пламя, которому умирать не больно.