Рыжий волчонок

— Я знаю, что ее смерть — совершенно не дело рук Джерома Валески. — Отчеканил Джонатан, поправив очки, придвинув их линзы чуть ближе к своим льдистым радужкам. — Пускай он и сумел доказать обратное доблестной полиции Готэма. — Это он ее убил. — Вы обманываете меня, мисс Элиша. Или Эли. Кто из вас сможет сказать мне правду? Вы можете не бояться — я не связан ни с Джемсом Гордоном, ни с кем-либо из блюстителей правосудия — у меня своя правда, и Вы знаете, кому она принадлежит. — Попытка склонить девочку на свою сторону, кажется, не увенчалась успехом — она только больше поникла, прикусив губу, мелко-мелко задрожав. В чем прокололся ее друг? Прокололся ли? Он всегда звучал так уверенно… даже тогда, когда говорил свою страшную ложь, призванную отправить его за решетку. Было сделано все для того, чтобы остаться в этом проклятом городе. Все для того, чтобы узнать, что сейчас с матушкой, но каковы оказались результаты этих действий? Хонория Элизабет Монро почти пропала из памяти, и единственное, что сейчас волновало бывшую циркачку — ее друг. Незнание о нем сводило с ума, а единственным ключиком ко встрече вдруг оказалась опасная правда. Что будет, если истину узнает хотя бы одна живая душа? — Будьте уверены — я смогу убедить Дона Фальконе в том, что Джером не убивал свою мать, — внезапно сменил пластинку Крейн, подняв из глубин памяти девочки подслушанный разговор отца с Марони — тогда ей было очень страшно, но рыжий друг был рядом, а потому самообладание сохранить удалось, — это очень поможет твоей семье, Эли. Тогда твоего отца будут уважать, а не относиться к нему как к человеку-с-зонтиком. Он же этого хочет? Семья. Единственное, за что можно было ухватиться. — Почему его будут уважать? — спросила наконец юная Кобблпот едва слышно, вновь фокусируя взгляд на чужих льдинках-глазах. — Потому что он помог восстановить справедливость по отношению к своей семье, Эли. Те, кто держат руки на шее этого города, очень любят своих родных, они готовы лечь за них костьми. Твой отец… он не вписывается в круг этих людей, знаешь ли, он выглядит для них очень слабым, но ты можешь сделать его сильнее, ведь самое сильное оружие — это правда. — Голос Джонатана был мягок и тягуч, словно пластилин, он раскатывался по коже, зацепляя каждую пору, звучал гипнозом, ненавязчивой просьбой. — Мой отец — самый смелый человек, которого я знаю. Он остался на стороне меня и Джерома даже после того, что тот с-совершил. Нельзя сдаваться. Нельзя отступать. — Ложь во благо… Эли, ты не знаешь, что делаешь. А вот твой отец догадывается, пусть и краем сознания, ведь это он приходил ко мне с вопросом о некой Хонории. Ты ведь знаешь ее, верно? — вот и новый крючок, укол иглы, мягкая улыбка — было сказано все, что даже не требовало перевода в звуки. — У меня есть подозрение, что Вы с ней связаны чем-то большим, чем слова твоего отца и камерное знакомство. — Она была моей матерью до того, как отдала меня в цирк. Не выдержала — раскололась, дала трещину, позволила заглянуть под свою чешую. Ничего страшного ведь не озвучила, так? Тот же Гордон уже давно был в курсе, а что знает один — знают все. — Когда это произошло? — В первый или второй год после моего рождения. Меня воспитала Синтия Лойд в Цирке Хейли, и я даже не помню, как в-выглядит моя кровная мать. — Она говорила сейчас слишком складно, слишком… заученно, пускай и не понимала этого. Четкие слова не вязались с былым заиканием и дрожанием уголков губ. — Я думаю, что она похожа на Вас. Невысокая блондинка, которая любит кружева. Она часто вспоминала тебя до того, как ее отправили на «особое лечение», если тебе это интересно. Говорила, что скучает по Вам, Элиша Монро, и очень жалеет о том, что вы расстались так рано — она сетовала, что не смогла прийти на представление цирка Хейли, потому что находится здесь. — Это Вы направили их на представление, верно? Марони. — Выдохнула Элиша что-то внезапное, пришедшее в голову. — Чтобы они увидели меня. — Я не знаю, как Вы пришли к подобному выводу, но вынужден разочаровать — нет, я не обладаю подобной… компетенцией. — Мягко покачал головой Крейн, после посмотрев в сторону окна, повернувшись к девочке спиной. — Ваша матушка — это источник Ваших проблем, Элиша. Не она сама, но ее образ — однозначно. И если Вы хотите излечения — Вам нужно принять это. — Я хочу увидеть Джерома. Мне ничего больше не нужно, он — и есть мое выздоровление. Отчаянная вера ее пугала, была похожа на помешательство, жгучее чувство пустоты внутри. И вырезать нельзя, и оставить — сожрет, сгрызет, вывернет нутром наружу. Что же испытывал Освальд к матери ее? То же самое ли обуревало его когда-то? А она? Как она смотрела на него? И как оба они справились с томительной разлукой длиной в шестнадцать, кажется, лет? И справились ли? — Твой отец — замечательный человек, — послышался в голове шепот матери. Вот они уже сидели на полу поздним вечером, и дождь крупными каплями бил в оконное стекло, требуя, чтобы его впустили, позволили разлиться по половицам, намочить одежду, волосы, кожу лица. — …я люблю его, да? — спросила маленькая Элиша звенящим шепотом, который потонул в грохоте — буря переросла в настоящую грозу. — Главное — он тебя очень любит. Иногда ей бывало страшно, особенно когда тяжелые мысли забирались в голову, заставляли оглядеться, задуматься — почему? Почему вокруг лишь маленькая комната, которую практически нельзя покидать? Почему матушка столь хрупка и нервозна, почему соседка больше никогда не придет? И где же те бабушка с дедушкой, о которых Нора столь часто говорила, гладя ее по голове? — …Элиша, Ваше выздоровление только в Ваших руках, — выдернуло ее из воспоминаний прикосновение к плечу. Психиатр теперь не сидел перед ней — он вдруг оказался позади, замерев над девочкой. — Я считаю, что нам с Вами нужны профилактические беседы раз в неделю длиной в час — тогда мы сможем начать разрывать Вашу губительную связь с прошлым, пока она не утянула Вас на дно. — Помолчав немного, мужчина постучал кончиками пальцев по ее кости надплечья. — Я помогу Вам, а Вы поможете мне — если я узнаю больше о правящей семье этого города, а речь идет о роде Монро, то смогу понять суть Готэма. — Зачем Вам это? Внезапная откровенность его испугала, напрягла бывшую циркачку. Суть Готэма? Пространное понятие, к которому можно подвязать что угодно. — Так кто убил Лайлу, Эли? Давай начнем наш новый разговор с этой ноты. — Ксандер Уайлд. — Она вскинула голову, и взгляды их встретились. — Вы не знаете, кто это, да? Это страшный… очень страшный человек, который прячется за лицом Джерома, потому что он — его брат. У нас не было и шанса обвинить его — он не существует, понимаете? Его нет. — Девочка увидела, что зрачки Джонатана сузились в точки, после чего он приулыбнулся, едва заметно подняв уголки губ. — Он — сумасшедший п-психопат. — Вот теперь я верю тебе. — Убрав от нее руку, мужчина отступил в сторону двери, затем пригласив: — Пойдем. Я же обещал встречу с Джеромом, верно? Думаю, теперь мы поняли друг друга. Никогда еще дно кроличьей ямы не было так далеко. — Я увижу его? — Да. Он уже ждет тебя. — Пропустив Элишу перед собой, Крейн двинулся за ней следом, направляя ее словами и попутно рассказывая что-то незначащее: — Теперь налево. Корпус пациентов находится на втором этаже, придется проехаться на лифте. Направо. Сейчас обеденный перерыв, и Джерома по моей просьбе оставили в его «палате». Он содержится в одиночной. — Не все т-так просто, да? Вы что-то задумали? — девочка уже начала понимать, с кем имеет дело, а потому задала свой робкий вопрос, не оборачиваясь. — Это будет небольшой эксперимент, Вы довольно умны для своих лет, мисс Элиша, но только для своих — опережения возраста я не наблюдаю, — скучающе подметил врач. — Как Вы думаете, что случится с человеком, который спустя недели голодания получит в руки свое любимое блюдо? — …он съест его? — прозвучал очевидный, ожидаемый ответ. — Быть может, съест. А может случиться и такое, что желаемое разочарует его — кому знать? В конце концов, мы не зря пытаемся его излечить, Джером Валеска и правда болен, Эли, вот только Вы — и есть его болезнь. Мания, если так можно выразиться, одержимость. Вы не задумывались об этом? Для Вас Джером — это спаситель, но кто Вы для него? И так ли сильно отличалась Ваша комната от его циркового шатра? Они были слишком похожи, настолько, что потерялись в маленьких отличиях. Одинокий рыжий мальчик, о чью спину разбивались тарелки и светловолосая девочка, на которую никто не повышал в жизни голос. снаружи — полные противоположности, но вот внутри… болезненное притяжение их возникло конечно же не из воздуха — оно было столь искренним, столь вымученно- жестоким. Запретный плод оказался сладок, а потому ладони в какой-то момент соприкоснулись, а две жизни сошлись в одной точке, посмотрев друг на друга. «Ты чего здесь забыла?» «Ничего». У нее никогда раньше не было друзей, а он стал первым из них, затем перейдя в ряд возлюбленных. Так сложно это было, так тяжело далось — нащупать ниточку доверия, ведущую от мизинца к мизинцу, позволили месяца, проведенные вместе, переросшие в года. — Я всегда хотела разделить с ним дом. — Откровение свалилось снегом на голову, но врача, нажавшего кнопку вызова лифта, оно нисколь не удивило. — Потому что рядом с ним Вы поняли, что такое дом настоящий, а не бумажный, я прав? Он не держал Вас на цепи — он готов был следовать за Вами и вести вас за собой, ломая рамки и расширяя границы. Это — подростковый бунт, мисс Элиша, и он вас объединил. Совершенно нормальная ситуация, но она должна чем-то окончиться, я прав? В вашем же случае все вышло иначе. — Джонатан развел руками. — И это «маленькое» обстоятельство погрузило вас обоих в пучину болезни. Вас — в отчаянное желание воссоединиться с любимым. Его — в опасную тягу к Вам. Вы сами все поймете. В этом и будет заключаться эксперимент. — У эксперимента должен быть результат. — Удачным будет признан вариант развития событий, когда оба вы обойдетесь без минимальных травм. — Двери сомкнулись перед их лицами, позволяя проехать несколько этажей вместе с какой-то худенькой медсестрой с тугим пучком темных волос. — Мистер Крейн, разве Вы можете приводить сюда… — Мисс Хопкинс, у моей пациентки назначена встреча с одним из пациентов клиники сугубо во благо ее лечения. Вы знаете, сколь сильна может быть травма, причиненная Вам близким человеком? — ни единый мускул лица Джонатана не дернулся, а сам он лишь качнул увесистым чемоданчиком, который все это время держал в левой руке. — Иногда нужно уметь посмотреть этой травме в глаза для того, чтобы возвыситься над нею. — …извините, сэр, — тут же стушевалась девушка, склонив голову. Он всегда был слишком убедителен, фальшиво прилизан, стелил слишком мягко для того, чтобы спать, и в улыбке его был виден смертельный металл. И как такой человек, определенно относящийся к мафии, вообще стал врачом? Знали ли об его истинном лице в больнице? Эли вдруг подумалось, что определенно — да. В этом городе, в чертовом Готэме, способном с костями сожрать любого, ничего не бывало «просто так». И Крейн — лишь очередная фигура, которую нужно или обойти, или победить — почему-то создалось ощущение, что убежать от него нельзя. Монро. Так значит, эта фамилия что-то несла в себе, а не была простым переплетением звуков? — Сопроводите нас, пожалуйста. — Кивнул Джонатан одному из охранников, когда они оказались на этаже, и тот послушно двинулся следом, теперь замыкая необычную процессию, что неуверенными шагами Эли продвигалась вперёд. Желаемое все ближе, но почему так предательски сильно дрожат ноги, подгибаются колени? — Вы готовы? Они остановились напротив двери с решетчатым окошком из-за которой вдруг послышался сдавленный смех. — Что, доктор, решили сегодня заглянуть ко мне пораньше? — внезапно речь Валески стала тише, перейдя в гортанный рык: — Иначе какого хр-рена Вы оставили меня здесь, а? — он ударил кулаками по металлу с той стороны, и девочка отшатнулась, обняв себя за плечи. «Джером». Важным было только его имя. Шесть букв. — К Вам посетитель, Джером. Ваша давняя подруга. — У меня нет друзей. — Внезапно лицо парня показалось в окошке, и взгляд его голубых глаз впился в лицо Эли, пробежался по каждой черте. Зрачки его лихорадочно расширялись и сужались, пока в какой-то момент не стиснулись до размеров кончиков игл. Почему-то теперь он промолчал, вдохнув поглубже и выдохнув потише, замерев, будто змея перед прыжком. — Мисс Эли Кобблпот, Ваша цирковая… помощница, Вы помните ее, верно? — Джонатан щёлкнул ключом в замке, о чего-то прекрасно понимая, что сейчас никто не кинется на них, пускай охранник и напрягся, тяжело глядя на пациента. — Помню. — Она очень хотела Вас увидеть. Настолько сильно, что даже сама серьезно заболела и сейчас находится в шаге от того, чтобы оказаться в лечебнице, — Крейн взял девочку за предплечье, кивнув ей в сторону не палаты — камеры. — Можете проходить. Я надеюсь, эта встреча пойдет и Вам, и Вашему товарищу на пользу. «Я тоже надеюсь». Он был теперь так близок, послушно отступивший назад, но совершенно незнакомый, и от этого диссонанса в голове Эли все дрожало и обваливалось. Не было больше тех самых запахов, одежды, аккуратно причесанных рыжих волос, уложенных с пробором. Он был одет в полосатую робу, будто заключённый, и всклочен, как дикое животное, молчаливо наблюдающее за ней. Будто кинется вот-вот, вцепится, разорвет. А что затем? Обоюдные страдания их вылились в боль, гнев, пустую ярость и сбитое дыхание. За всем этим из-за двери наблюдал психиатр, поставив свой дипломат на пол. В какой-то момент он щёлкнул ключом в замке. — Я оставлю вас на полчаса. Никакой охраны. Никакого наблюдения… наверное. Так странно это было, так мертво ощущалось. Угрозу, которую Валеска представлял по мнению полиции окружающим, нивелировали одним щелчком пальцев, затем направив бывшую циркачку новоявленному безумцу прямо в пасть. — Зачем ты пришла? — толкнув за плечи девочку в сторону двери, рыжий прижал ее, всмотревшись в бледное лицо. Веснушки россыпью по щекам. Все ещё красив. — Я хотела тебя увидеть. Всего неделя. Неужели этого времени оказалось достаточно для того, чтобы сотворить… такое? Собрав ткань на рукавах ее в кулаки, парень едва не надорвал то ли ситец, то ли хлопок, впившись ногтями в кружева. — Не надо тебе меня видеть. Проваливай, Эли, — почти взмолился Джером, мотнув головой, прогоняя что-то злое, надтреснутое из мыслей. — Ты слышишь меня? Вали отсюда, твою мать! — прикрикнул затем, показывая зубы. — Что с тобой сделали? — отрывисто спросила та в ответ, прихватывая за воротник, вздрагивая всем телом. Не сопротивление — извращённая забота. Оправляя подогнувшийся грязный край, девочка отвлеклась от агрессии, на мгновение «вывалилась» из мира, нацепив на лицо маску вымученного спокойствия. — Меня лечат, ясно? Хотят сделать нормальным. — Валеска отступил назад, и его одежду пришлось отпустить. — Ведь я же матушку убил, какая трагедия, а? Маленькая камера с кроватью, прибитой к стене. Повсюду — полосы, выведенные явно предыдущим «заключённым». Отбыл ли он свой срок или же навек остался в этом месте, будучи, как и Хонория, переведенным на «особое лечение»? — Я сказала доктору Крейну, кто убил ее на самом деле. «Это должно тебе помочь!» — И кто же? Это прозвучало не так, как Эли ожидала. Вопрос был не тот, задан не тем тоном — каким-то издевательским, едким. — Ксандер. — Старина Ксандер... ты можешь валить на кого хочешь, цыпленок, но это все бессмысленно. Эту суку грохнул я. Топором. — Тряхнув головой, Джером опустился на край своей постели, закинув ногу на ногу, покачивая ей взад-вперед в какой-то странной конвульсии. — И если бы мне представился шанс повторить это — о, дорогуша, уверяю тебя, я бы это сделал! Ложь. До невозможности гадкая. — Зачем ты это говоришь? Мы оба знаем... — Ты ничего не знаешь, ясно тебе, а? Ни-че-го! — нажим в словах рос тем больше, чем сильнее парень клонился вперёд, впившись пальцами в старый матрас, будто удерживая себя от рывка. — Покрываешь меня, да? Молодец. Только это бессмысленно, меня не выпустят, ясно тебе? И ни твой папаша, ни ты ничего не смогут придумать. Отчаяние, звучавшее в его голосе, было самым настоящим. — Ты хочешь остаться здесь? — осенило вдруг Эли, что почти взмолилась, совершенно не понимая, к чему сейчас идёт из диалог: — Почему? Думаешь, тебя не выпустят, да? Мы не можем сейчас доказать твою невиновность, но мой отец... — Твой отец ничего не сделает. Думаешь, все так просто? Как с клоунами и акробатами, да? О, нет, Эли, здесь совсем другая игра, здесь все по-настоящему! — рыжий тихо зарычал сквозь зубы, старательно давя в себе все, что можно было прижать к полу. Как объяснить? Какие слова подобрать? Они столкнулись лбами слишком рано, ведь девочка попросту сдалась! Она не смогла быть сильной, не вытянула, а что говорить о нем? — Что здесь происходит? — спросила юная Кобблпот звенящим шепотом, отойдя от двери и сделав несколько шагов в сторону собеседника, опустившись на пол перед ним, как на покаянии. Не будет равного разговора. Надломленность не позволит. Придется беседовать так. — Спроси у своего доктора. Ты знаешь, что здесь делают с пациентами, а? Знаешь, что происходит в глубинах клиники? О, Эли! — Джером протянулся вперёд, обхватив ладонями ее щеки, совсем как раньше, вот только не было а этом действе никакой любви. — Ты в ловушке. Как и я. Ты попалась в силок. Дура, блять, сама себя привела... На доньях его глаз блеснула та самая потерянная искренность, но следом за ней пришло самое страшное — безразличие, сменившеейся хваткой за горло. — Зови на помощь.