Together

I can't keep my grip, I'm slipping away from me Oh, God, everything is so fucked, but I can't feel a thing The emptiness is heavier than you think Bring me the horizon - "Teardrops".

Темнота. Вот бы ещё пару секунд остаться в ней. Ещё пару секунд, ещё совсем немного. - Можешь открывать глаза, - возвращал обратно в реальность бархатистый голос Макото. Не хочу. Не могу. Страшно. Всего лишь смена имиджа. Просто моя внешность чуть-чуть изменилась. Небольшие изменения, ничего страшного. - Посмотри, как тебе идёт! Наконец, я открыла глаза. Нет, не я...

***

Мизуки Симидзу открыла свои синие глаза и уставилась на себя в зеркало. Она разглядывала себя так, словно видит впервые, хотя возможно так оно и было. С плеч свисали чёрные, как смоль, волосы, на удивление прямые. Интересно, какой магией воспользовалась Макото, чтобы сделать их такими. Может быть они были такими всегда? Но больше всего внимание привлекала чёлка, не сказать, чтобы она совсем не шла девочке, но почему-то ей казалось, что без неё было бы лучше. В целом, цвет лица её словно стал бледнее, глаза смотрели строго прямо без тени эмоций, губы плотно сжатые также ничего не выражали. Мизуки обернулась к стоящей рядом женщине, её глаза с любованием смотрели на внешность девочки, ведь потратила на неё столько времени. В какой-то момент, когда их глаза встретились, Макото почувствовала холодок, пробежавший по её спине, взгляд её подопечной сильно отличался от того, что был утром, наконец тишина была прервана: - Мама, скажи, что значит моё имя? Сказать, что Макото была в шоке - ничего не сказать. Самое точное описание, которое подходит в таких ситуациях - чуть глаза на лоб не полезли от такого. Теперь женщину бросило в жар. Наверное она чувствовала некую неловкость от таких изменений. - Милая, тебе не обязательно заставлять себя называть меня сейчас "мамой", можешь привыкать к этому постепенно, когда тебя наконец выпишут и ты переедешь в свой новый дом. - Но я уже стала вашей дочерью. Не имеет значения когда я начну, поскольку это уже свершившейся факт. Так что на счёт моего вопроса? Девочка смотрела на Макото пустым взглядом, разговаривала пустым голосом, на её лице не было ни одной эмоции. В моменте могло показаться, что вы разговариваете с запрограммированной машиной, безэмоциональной, бесчувственной, бездушной и холодной кучей металла. Женщина не могла не увидеть столь явные изменения, но не знала как реагировать на такое, всё, что она могла сейчас, это ответить на её вопрос: - Мизуки значит "красивая луна". Мой муж подумал, что тебе подойдёт это имя. А наша фамилия значит "чистая вода". Тебе нравится? - Хорошо. Это был не ответ на вопрос нравится ли девочке имя, это была просто дежурная фраза, что она приняла данные к сведению. Мизуки не знала, как на это реагировать, поэтому обычного "хорошо" должно быть достаточно. Макото, что стояла в полном недоумении, поспешила покинуть палату, говоря что-то об ужине. Мизуки решила пропустить эту бесполезную информацию мимо ушей, поскольку меньше всего на свете её сейчас волновала еда. Когда дверь за матерью Мизуки наконец-то захлопнулась, девочка вскочила со стула, который принесли в ванную, чтобы ей не пришлось стоять всё то время, пока Макото занималась её волосами. Она подбежала к раковине, на которой стояла баночка для линз. Даже не помыв руки, прежде чем лезть ими в глаза, она судорожно сняла сначала левую, затем правую цветную линзу. Посмотрелась в зеркало. Золотые глаза совершенно не шли новому цвету волос, но они были такими родными, такими знакомыми, хотелось смотреть на них часами, и стараться принимать, что Мизуки это всё ещё Кохаку. Казалось, что ванная комната была переполнена скорбью, сожалением, горечью и неимоверной сильной болью. Ком в горле Мизуки говорил о подступающей истерике. Состояние её было такое, словно в теле одна за другой ломались кости, а в области сердца рухнул самолёт, в котором летели все её мечты и надежды. В голове звенела очень страшная фраза: "А для чего дальше жить?". Кисти и пальцы немели, в них словно втыкали миллионы иголок, ноги подкашивались то ли от того, что почему-то замёрзли, то ли из-за того, что дышать становилось всё труднее. Дрожащими руками Мизуки снова надела линзы. Девочка понимала, что в таком состоянии ей нужна помощь, но поскольку она собирается выйти в коридор, никто не должен увидеть её настоящий облик, пусть это и будет касаться лишь глаз. В зеркало больше не смотрели теплые, светлые, золотистые глаза. Теперь только холодный, глубокий синий. Отныне лишь мрак и пустота. Держась за стены, Мизуки, перебирая ногами, плелась к выходу. Ручка двери поддалась очень трудно, словно с другой стороны к ней был подвешен груз. Чуть не упав, когда дверь всё же отрылась, девочка вышла в коридор. - По... мо... ги... те, - было сложно говорить, воздуха не хватало. Пройдя чуть-чуть, Мизуки всё же упала, ноги были больше не в силах её держать. Сердце билось настолько сильно, что его стук долбил в уши. Но громче, чем сердцебиение, было слышно лишь дыхание. В глазах темнело, но было стойкое ощущение, что организм не вознаградит её такой роскошью, как обморок. Рукой она держалась за грудь, а голова повисла, казалось, что так дышится легче. К счастью, коридор был не пустой, по нему проходил мальчик, что только что выписался из больницы. Он подбежал к ней, хотел, а возможно и спросил у неё что-то, но слова юноши не долетели до Мизуки. Парень стал звать на помощь. Девушка подняла голову, чтобы посмотреть на своего спасителя и возможно, если получиться, поблагодарить. Парень сидел с ней на одном уровне, разные глаза, один серый, второй голубой. Тут же опустила голову обратно, поскольку стало только хуже, теперь Мизуки ещё и тряслась, как если бы сейчас было минус тридцать, а она вышла бы на улицу в футболке и лосинах. Парень ещё что-то говорил или кричал, прежде чем девочка почувствовала укол и отключилась. Она упала прямо в руки юноши. Конечно, врачи быстро её забрали на носилки, но было уже слишком поздно... - Подождите, как... как её зовут? - Это был не просто вопрос на обум, всё дело в аромате, что от неё исходил. Запах клубники, клубники в декабре. - Не знаем, сами первый раз видим, отвезём её к врачу, там разберутся.

***

Тиканье часов на фоне гробовой тишины звучало неимоверно громко. За окном каркали вороны, издаваемые ими звуки резали слух. Мизуки казалось странным, что доктор, что сидела напротив неё, ничего не спрашивала. Это была женщина, намного моложе Макото, может лет тридцати. Она была одета в бежевую футболку и джинсы, поверх накинут врачебный белый халат. Внешних проявлений причуды не было. Стоит отметить, что у неё были красивые, большие глаза светло-зелёного оттенка, они отлично гармонировали с её блондинистыми, прямыми волосами, которые были подстрижены под каре. Не сказать, что она отталкивала Мизуки внешне или внутренне, кажется она была неплохим человеком, но нельзя никому доверять. Макото знает её положение и что ей нельзя откровенничать с людьми, наверное врачи настояли. Но факт того, что она могла бы уже ехать домой, а не сидеть тут, очень сильно разочаровывает. И в чём смысл был её сюда гнать, если они уже двадцать минут молча сидят? Вначале, конечно, они поздоровались, доктор представилась как Сора. После Мизуки был предложен чай или какао, но она отказалась от всего. После доктор спросила про настроение, Мизуки отделалась дежурным "нормально". Сора уточнила хочет ли девочка о чём-то рассказать и, получив довольно резкое "нет", больше ни о чём не спрашивала и сидела молча. - Мы так и будем тут штаны просиживать? - не вытерпев, спросила девочка. - Если мы закончили, может я пойду? - Ты знаешь, почему тебя отправили ко мне? - Просветите меня? - Ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос? - А вы? Сора начала покусывать нижнюю губу, в то время, как на Лице Мизуки не промелькнула ни одна эмоция, голос был ровным и лишён всякой тональности, словно она диктовала ответы на тест. - Послушай, я здесь, чтобы помочь тебе, всё, что ты скажешь, останется здесь, ты тут в безопасности и можешь рассказать мне всё, что тебя тревожит, - ещё раз попыталась завести разговор Сора. - Я подумаю. Так я могу идти? - Мизуки ещё ничего не знает о себе, чтобы начать ни с того ни с сего о чём-то рассказывать. - Нет. - Сора сделала глубокий вдох, на её лице было написано "вот это тяжёлый случай". - Давай проведём небольшой психологический тест. Ты не против? - А что если я против? - Боюсь у тебя нет выбора, - девушка мило улыбнулась. Ещё одна фальшивая улыбка, которая скрывала за собой что угодно, но не милоту и приветливость. Сора вручила девочке белый листок бумаги на планшетке и пачку фломастеров. - Нарисуй как ты видишь себя, - Сора подумала, что это довольно простой психологический тест, ещё и на воображение, и рисование должно понизить градус стресса. Да и дети обычно любят рисовать. - После этого вы меня отпустите? - Да, - если бы Сора знала, что нарисует Мизуки, то никогда в жизни бы так не ответила. Девочка сразу же начала работу, больше никаких пререканий не было. Сора подметила, что Мизуки взяла только один фломастер и больше его не меняла на протяжении всей работы. Она рисовала сосредоточенно, но при этом не вкладывала в это слишком много усилий, её движения рукой были довольно расслабленными. И уже через 10 минут она протягивала планшетку Соре, рисунком вниз. Не успела доктор посмотреть на её творчество, Мизуки быстро собралась, попрощалась и вышла из кабинета, так быстро, что ей даже позавидовали бы некоторые про-герои, особенно учитывая, что они заточены на быстроту реакции и скорейшее разруливание чрезвычайных ситуаций. Да, наверное всё, что происходило в кабинете, было для Мизуки "чрезвычайной ситуацией", рисование не сняло стресс, а нарисованное ввергало в беспокойство и возможно некоторый ужас за девочку. Когда Сора перевернула планшетку, перед ней лежал закрашенный чёрным фломастером белый лист. Мизуки просто закрасила всё пространство этим цветом. Выглядело это жутко, а ещё страшнее осознавать, что так она видит "себя".

***

Мизуки наконец-то вышла из больницы. Её лицо обдувал свежий зимний ветерок. Как давно она не чувствовала его? Улица шумела и гудела, несмотря на то, что до конца рабочего дня ещё минимум часа два. Так странно, что в больнице этого шума почти не слышно. Даже когда наблюдала за людьми через окно, больше походило на то, что она смотрит очередной сериал по телевизору, нежели наблюдает за чьей-то реальной жизнью. Мизуки глубоко вздохнула, её лёгкие наполнялись морозным воздухом города. Казалась, вот она - её жизнь. Жаль, что Кохаку никогда не узнает какого это. Мизуки привыкала к миру, девочка и не заметила, как к ним подъехала белая, небольшая машина, из которой вышел мужчина и вот уже несколько минут разговаривал с Макото. Ей было не интересно. Всё, что приходило ей в голову, это сожаление о том, что её руку в данный момент не держит кто-то важный для Мизуки. Но кто? Кажется этот человек был совершенно в другой жизни, сейчас его нет. Тогда от чего же горечь прожигает всё её существо? К девочке подошла Макото, чуть позади неё стоял мужчина, с которым она разговаривала. - Мизуки, познакомься, это мой муж... - женщина не смогла договорить, мужчина перебил её, если быть точнее, то он вышел вперед неё и присел перед Мизуки на корточки. - Привет, меня зовут Сатоши, - приветливая улыбка озарила его лицо. Сатоши казался мужской версией Макото. Его черты лица выражали доброту и готовность принять Мизуки, кем бы она не была. Лицо мужчины покрывали глубокие морщины, особенно около глаз. Кстати, он был обладателем красивых серых глаз, наверное, если бы мужчина сам так не приблизился к Мизуки, она бы никогда их не рассмотрела, поскольку их перекрывают довольно толстые линзы очков. От супружеской пары веяло горячим чаем, пледом на кресле-качалке перед камином и книгами. Уют и покой. - Здравствуйте, меня зовут Мизуки, я ваша дочь. Мужчина, в отличии от реакции Макото на такое, был спокойнее и лишь ещё раз улыбнулся, показав тем самым, что теперь всё будет лучше, всё будет в порядке. - Ты хочешь ещё постоять на улице или мы можем поехать домой? - Спросил Сатоши. - В любом случае, ты сможешь задать свои вопросы нам в машине, если захочешь. - Можно ещё пару минут постоять тут? - Спросила Мизуки. Ей хотелось выразить чуть больше робости и наверное даже извинится, за то, что им придётся из-за неё стоять в холоде. Однако, ничего из этого не выражалось ни в её жестах, ни в эмоциях, ни в голосе. Получился какой-то механический вопрос. Поднимаясь на ноги, мужчина также по-доброму ответил: - Конечно. Мы подождём тебя, сколько потребуется. Чита отошла, позволяя Мизуки остаться один на один с шумом города, падающим снегом, проходящими мимо неё людьми, холодящим ветерком и больницей позади себя. Её не покидало чувство (может это была надежда?), что кто-то ещё придёт. Он не должен приходить, но хотелось верить, что он придёт. Но кто? Кто-то, кого она не должна помнить, кто-то из предыдущей жизни. Стоит признать, никто, кроме Сатоши и Макото, не ждал её выхода из больницы, никто, кроме них не пришёл и не придёт. Мизуки ещё раз глубоко вдохнула морозный свежий воздух, теперь она готова идти.

***

С крыш зданий плохо видно, что происходит на земле, обычным людям, но не ему. Его глаза были приспособлены к дальнозоркости и подмечанию деталей на больших расстояниях. Он всё видел, как она вышла из больницы, как долго стояла и осознавала, что вышла на улицу впервые за десять лет. Видел, что она сломалась, что не выдержала его ухода, что она теперь не его любимая сестра, которая улыбалась ярче солнца и самоотверженно заботилась о нём. Все вокруг ему твердили: "Она справиться. Ей помогут. Всё наладиться. Это лучше, чем подвергать её такой колоссальной опасности". Правда ли он согласен с этими словами? Вот так наблюдать за тем, кто раньше был полон жизни, а сейчас, как холодный снег, что падает с неба, это вызывает ненависть к самому себе. Как он мог довести до такого состояния самого дорого человека в его жизни? Он злился на комиссию, на мир, на своих родителей, на самого себя. Он просто хотел быть рядом, но Боги словно смеялись над ним, из раза в раз, приводя цепочки случайных событий к невозможности быть счастливым не ему, не ей. Он услышал женские крики на соседней улице, в последний раз взглянул на девочку, которая всё ещё смотрела на падающий снег, улыбнулся разбитой улыбкой, нехотя раскрыл крылья и улетел.